Я уже рассказывал про своего приятеля Ланса, антрополога. Помните? Это тот, что поехал в далёкий город Камелот на свидание с курортной знакомой и оказался там в гуще невероятных событий. Он вытащил из камня меч самого короля Артура и чуть было не стал правителем Камелота. «День Победы» – так назывался этот рассказ. Вспомнили?

Так вот – этот неугомонный парень опять попал в переплёт, да такой нешуточный, что едва цел остался. Правда, женщина тут ни при чём. Всё дело в его, Ланселота, характере, своенравном и упрямом. Он, если помните, потомок рыцарского рода.

Дело было так. Ланс привёз из Камелота прекрасный материал для диссертации и вскоре её защитил. Авторитет Ланса в институте, где он работал, вырос до небес, и начальство стало числить его самым перспективным и изобретательным сотрудником, которому по плечу наиболее ответственные задания. А это, знаете ли, накладывает обязательства.

Однажды директор собрал за столом десяток наиболее доверенных подчинённых – у них, у учёных, тоже есть свой круглый стол наподобие артуровского, называется это Учёный совет – и поведал им следующее. В городе Хойренбург, на самой окраине империи, происходят странные вещи. Десять лет назад из этого богом забытого городка приезжали в столицу разные люди и рассказывали такое, во что поверить невозможно и о чём в таком высокоучёном собрании даже говорить смешно. Короче, плели всякие небылицы, будто они все сразу заболели каким-то неизвестным науке психозом с галлюцинациями. А потом оттуда и вовсе перестали приезжать, и что там сейчас происходит, доподлинно неизвестно. Ходят только слухи, будто хойренбуржцы ополчились на весь белый свет и собирают армию, чтобы воевать с соседями. А почему – никто не знает. Имперские власти посылали туда своих людей, чтобы выяснить что к чему, но никому из них в город попасть не удалось. Оказалось, что вся округа города обнесена высоченной стеной, и через неё пропущен электрический ток – мышь не проскользнёт. Сами же хойренбуржцы на контакт с внешним миром не выходят. Столичные мудрецы не знают, что и думать. Некоторые считают, что жителей города поразил какой-то загадочный вирус, от которого они все умом тронулись. Другие опасаются, а не захвачен ли город кровожадными драконами – такое случалось в глубокой древности – и не держат ли они людей в заложниках. Предположений много, а фактов никаких. «Такие вот дела», – добавил директор и посмотрел почему-то на Ланса, сидевшего напротив.

Не знаю уж, какой из тех многочисленных чертей, что угнездились у Ланса внутри, дёрнул за ниточку, но мой приятель вдруг вскочил с места, сам того не ожидая, и заявил, что готов немедля отправиться в Хойренбург и разъяснить это недоразумение. К опасностям он готов, и драконы, если они и вправду существуют, ему не страшны: предки его бивали этой твари достаточно. Пусть только институт выпишет ему командировку и средства выделит на снаряжение. На том и порешили.

Сказать-то он сказал, не подумав, но как приступить к делу, не имел ни малейшего представления. О Хойренбурге было известно немного. Городок это мало отличался от других таких же местечек имперской провинции. Был в нём замок, ратушная площадь, торговые ряды, крепостная стена, ров с водой и подъёмный мост. К городской стене лепились ремесленные предместья. Дальше, на десяток вёрст от города, тянулись поля и луга, где жители окрестных деревень выращивали продукты для городского рынка. Два раза в день, утром и вечером, мост опускали, чтобы пропустить в город, а затем выпустить из него фермерские повозки и ремесленников с их товарами. Теперь вся эта округа – город, предместья, поля и перелески – была защищена гигантской стеной, обмотанной колючей проволокой под напряжением. С десяток лет уже ни одна живая душа не покидала эти пределы, и ни один путник не смог попасть туда извне.

Мало-помалу в голове Ланса сложился план, и он, выбив из бухгалтерии нужные фонды и заготовив припасы и снаряжение, отправился в путь.

* * *

План Ланса был прост и логичен. Если через стену нельзя перелезть, решил он, то нужно либо прокопать под ней подземный ход, либо перелететь стену по воздуху. Пачкать глиной аристократические руки Лансу было не по душе, и он выбрал второе. Дождавшись безлунной ночи и попутного ветра, он надул тёплым воздухом привезённый из столицы небольшой монгольфьер, уцепился руками и ногами за привязанную к нему сеть и без лишнего шума взмыл над стеной. Лёгкий ветерок гнал шар прямо к городу. Когда из темноты проступили крепостные стены, аэронавт открыл выпускной клапан, и шар плавно опустился на землю.

На этом Лансово предприятие, не успев толком начаться, чуть было не закончилось трагически. Угораздило его приземлиться в болотце, и оно сразу затянуло путешественника по пояс. По счастью, оболочка аэростата зацепилась за дерево, и Ланс, ухватившись за сеть, страшным напряжением рук, подобно Мюнхгаузену, постепенно, рывок за рывком, вытащил себя из смертельной ловушки. «Ох, нелёгкая эта работа – из болота тащить Ланселота!» – думал он, лежа на спине на нагретой за день земле и глядя в небо, уже чуть подсвеченное первыми предвестниками приближающегося рассвета. Стрекотали цикады, лягушки пели свои ночные серенады, ветер шелестел листьями – в природе всё происходило так, как и всегда, каждый божий день перед восходом солнца. Что же задумали люди или драконы, или кто там есть за городской стеной? Это Лансу только предстояло выяснить.

Начинало светать. Из предрассветной тьмы показались контуры подъёмного моста. Совсем близко от него, на берегу крепостного рва, виднелся островок зарослей высокого кустарника, удобный для укрытия. Второпях закидав ветками оболочку воздушного шара, Ланс насколько мог быстро припустил туда бегом и успел залечь в кусты за минуту до того, как первые лучи осветили округу солнечным светом.

Ни драконов, ни людей вокруг видно не было. Но стоило солнцу подняться над крепостными стенами, и пейзаж наполнился человеческими голосами и лошадиным ржанием. Откуда-то у моста появилась группа стражников в железных латах. Затем туда стали подъезжать, скрипя колёсами, и выстаиваться в очередь деревенские повозки, покрытые брезентовыми тентами. Убежище Ланса оказалось как нельзя более подходящим для наблюдения. Он не только видел всё, что происходит у ворот, но и слышал каждое слово. Отчаянно завизжала цепь подъёмного моста, и он опустился, открывая дорогу в город. Стражники принялись осматривать повозки и пропускать их по одной на мост.

Ланселот во все глаза следил за происходящим из укрытия и искал способ проникнуть в город. Его старания не остались напрасными. Вскоре он заметил, что стражники досматривают повозки по-разному. В некоторые залезают внутрь и перетряхивают там все товары, в другие только заглядывают. Были и такие, которые пропускали без всякого осмотра. Видимо, решил Ланс, их хозяева стражникам знакомы, и от них не ждут неприятностей. Это предположение вскоре подтвердилось. К мосту подъехала повозка с приметным ярко-зелёным тентом, влекомая унылой кобылой грязно-белой масти. На облучке раскачивался из стороны в сторону здоровенный мужик в полотняной шляпе с большими пшеничными усами.

– Здорóво, Ханс, – приветствовал его стражник, не двигаясь с места. – Опять яблоки везешь?

– Привет, Маркус! Опять везу. И завтра ещё привезу столько же. А куда денешься? Такой урожай – жена и дочь собирать не успевают. Да вот толку мало. Цены такие, что чуть не в убыток продаю… А яблоки хорошие. На вот, возьми. И Ханну угости от меня. – Ханс протянул стражнику пакет.

Тот достал из пакета яблоко, захрустел им и в сторону тента даже не взглянул. Повозка потянулась на мост. Всё, что Лансу было нужно, он увидел. А теперь следовало хорошо выспаться, ведь ночью предстояла работа. Он кое-что придумал.

Новое утро началось так же, как и предыдущее. Заскрипела цепь подъёмного механизма, повозки выстроились друг за другом, лошади щипали траву на обочине, время от времени оглашая округу ржанием, возницы дремали на облучках. Знакомый ярко-зелёный тент виднелся в конце очереди. Ланселоту пришлось ждать с полчаса, пока Ханс со своей повозкой подъедет к мосту. Когда это случилось, Ланс нажал кнопочку пульта.

Под мостом, на самом берегу рва, загрохотало, оттуда повалили клубы дыма, и из них в утреннее небо, свистя и ухая, полетели разноцветные огни фейерверка. Ланс всё рассчитал точно. Стражники, Ханс, возницы бросились к обрыву и там, раскрыв рты от изумления, смешанного с ужасом, глядели на диковинное зрелище. О своих повозках они и думать забыли. Даже лошади, бросив жвачку, вытянули морды кверху. В один миг Ланс юркнул под зелёный тент и забился между мешками, вдыхая одуряющий аромат только что сорванных яблок.

Через минуту грохот прекратился, дым рассеялся, и вскоре всё вошло в привычную колею. Ханс вскочил на облучок, хлестнул бедную кобылу вожжами и принялся понукать её во всю свою глотку: надо было успеть к открытию торговли.

* * *

Когда повозка въехала на городскую брусчатку – это Ланс почувствовал всем своим телом – любопытство перевесило осторожность, и наш герой приподнял нижнюю полу тента и выглянул наружу. Перед его лицом маячила мощная спина Ханса и чуть впереди – лошадиная задница, но было видно и кое-что из городского пейзажа. Повозка пересекала глухую площадь у крепостных ворот. Прохожих тут не было, только стражники в блестящих латах скучали по двое, по трое, опираясь на свои алебарды. На повозку они не обращали внимания – привычное зрелище. Впереди виднелась арка и над ней надпись: «Добро пожаловать в Венстербург».

«Позвольте, позвольте! – пробормотал про себя Ланс. – Какой такой Венстербург? Что это за географические новости! Неужели хойренбуржцы успели переименовать свой город? И почему об этом не знают в столице?».

Впрочем, ответ на последний вопрос напрашивался сам собой: Ланс был первым за последние годы путешественником, кому удалось попасть сюда. Но чем провинилось прежнее название? На эту загадку тоже предстояло найти ответ.

Тем временем повозка Ханса въехала на городскую улицу, ведущую вверх к ратуше. Улица оказалась совершенно такой же, как и в большинстве городков имперской провинции. Чисто выметенные булыжные мостовые, цветочные клумбы, аккуратно подстриженные кроны деревьев с выбеленными стволами, ярко окрашенные фасады домов, витрины кафе и магазинов, – словом, ничего необычного. Ни малейших признаков присутствия здесь драконов Ланс не заметил. Люди же, коих на улице было немало, сумасшедших не напоминали. Прохожие выглядели вполне обыденно. Одеты опрятно, только, может, немного старомодно, но это на взгляд столичного жителя: в провинцию мода всегда приходит с опозданием.

Вот бонна в строгом, под шею платье с кружевами ведёт на прогулку двух малышей, оба в одинаковых матросских костюмчиках идут смирно, взявшись за руки. Вот спешит куда-то с озабоченным лицом и набриолиненной прической мужчина в чёрном сюртуке с саквояжем в руке – похоже, мелкий чиновник. Вот бредёт неспешно инвалид: вместо одной руки у него пустой рукав заправлен в карман пиджака. Стройная девушка в белом платье с улыбающимся лицом и падающими на плечи рыжими кудрями, в которые воткнута ромашка, легко, будто не касаясь земли, взбегает вверх по улице. «Ой-ой, – взыграло в Лансе его молодое естество, – какое милое создание! Я бы многое отдал, чтобы познакомиться с ней». Он проводил девушку долгим взглядом и вздохнул: дескать, здесь я не за этим. Вот ещё один инвалид, и тоже без руки. Пожилая пара, старик и старушка, одетые не по погоде тепло, идут, бережно поддерживая друг дружку. Ремесленник в засаленном фартуке несёт какую-то железяку. Ватага подростков в школьной форме пинает мяч прямо поперек улицы. Ещё однорукий. Священник в сутане…

«Постой, постой, – прервал сам себя Ланс. – Три инвалида за полчаса наблюдений – не кажется ли это странным? Что это, отголоски войны? Но ведь ни о каких войнах в последние годы в этой части империи мне неизвестно. Или всё-таки драконы? Ещё одна загадка. Возьму это на заметку».

Впрочем, это была единственная деталь, которая бросалась в глаза. В остальном жизнь мирного городка казалась вполне обыденной. Пригревало солнце. Пахло свежевыпеченным хлебом. Грохотали по брусчатке повозки. Голуби клевали невидимые крошки. Хозяин уличной забегаловки, опершись о косяк двери, жестами приветствовал прохожих, приглашая их отведать лучшей в городе еды. Всё как везде.

Повозка Ханса тем временем добралась до въезда на Ратушную площадь и попала там в небольшой затор. Люди валили на площадь гурьбой, там что-то происходило. Пора было и Лансу покидать уютное убежище и приступать к настоящему делу, которое его коллеги антропологи называют включённым наблюдением. Да и несчастная лошадь устала тащить в гору лишний груз. Улучив момент, Ланс выбрался из-под мешков, вылез наружу – никто не обратил на это внимания – и слился с толпой, идущей на площадь.

* * *

Ратушная площадь поразила Ланса своими размерами в два футбольных поля. В дальнем её конце, у стен ратуши, происходил митинг. Там стояла толпа людей. Оратора на трибуне с такого расстояния было едва видно, но голос его звучал из репродукторов. По краям площади чередой располагались магазины и рестораны, возле них, прямо на мостовой, стояли столики уличных кафе.

Это всё Ланс рассмотрел потом. Первое, что бросилось ему в глаза, когда он прошёл через арку, был памятник, установленный в ближнем к Лансу конце площади. Мужчина на постаменте удивительно напоминал поэта Маяковского: в кепке, чуть наклонившегося вперед, одна рука в кармане широких брюк. Вздор, конечно. Откуда здесь взяться Маяковскому? Все сомнения расселись, когда Ланс подошёл поближе. На постаменте были выбиты строки:

Это было так неожиданно, что Ланс не знал, что и думать. Ещё одна загадка. «Ладно, подумаю об этом потом», – решил Ланс. Сейчас надо послушать оратора. Может, это прояснит ситуацию?

Идти к ратуше не было нужды – речь транслировалась по всей площади. Привалившись спиной к дереву, Ланс слушал.

– Сегодня, отмечая десятую годовщину нашей славной революции, – звучало из репродукторов, – мы не должны удовлетворённо складывать руки и почивать на лаврах. Да, мы стряхнули с себя прах старого мира. Да, мы начали величайшие в истории преобразования. Да, мы стали жить по-новому, мы стали жить лучше. Но мы не должны забывать, что наш прекрасный город со всех сторон окружён врагами. Их пугают грандиозные перемены, происходящие у нас. Они боятся, что свет истины, исходящий из Венстербурга, осветит и их пределы, пребывающие во тьме мракобесия. Они мечтают раздавить нас, поработить, заставить жить по-старому, как они привыкли. Но у них ничего не выйдет. Тысячи молодых патриотов уже записались в отряды Левой обороны, и поток желающих не иссякает. Долг каждого честного горожанина поддержать их морально и материально. Вносите пожертвования в фонд помощи Левой обороне, на них мы купим оружие, способное нас защитить.

Оратор откашлялся, чуть повысил голос и продолжил:

– От внешних врагов мы отобьемся, я уверен в этом. Куда опаснее коварная ржавчина контрреволюции, разъедающая наше общество изнутри. Скрывается ещё в тёмных закоулках нашего славного города, в подвалах и на чердаках, множество тех, кто хочет вернуть старый порядок. С ними мы будем вести беспощадную борьбу. Успех её зависит от вас, дорогие соотечественники. Выявлять инсургентов и давать им решительный отпор – дело каждого из нас. Вместе мы сила! Вместе мы победим! Левой! Левой! Левой!

В толпе раздался одобрительный шум, аплодисменты, она скандировала вместе с оратором: «Левой! Левой! Левой!». На этом митинг закончился, и люди начали расходиться с площади.

Ланс же пытался в уме подытожить то, что он сейчас узнал. Итак, в городе была революция, это раз. Потому, видно, и название сменили, чтобы ничего не напоминало о прошлом. Каковы причины революции и её итоги, о каких преобразованиях шла речь, – непонятно. В городе действует контрреволюционное подполье, это два. Что это за люди и чего добиваются, тоже пока неизвестно. Армию хойренбуржцы, или теперь уже венстербуржцы, действительно создают, это три. Но, похоже, нападать на соседей они не собираются, а войска собирают для обороны. Что означает лозунг «Левой!» и при чём тут Маяковский, тоже неясно. Итог: загадок пока больше, чем ответов.

Всё то время, пока Ланс слушал речь и размышлял, его обонятельные рецепторы ловили призывные запахи кофе и свежей выпечки из кофейни неподалёку. Да и немудрено: последние полтора дня его молодой организм довольствовался сухими галетами и чистой водой. Теперь он настойчиво требовал своё. Ланс вздохнул, отлепился от дерева и пошёл на запах. Может, удастся разговорить кого-нибудь из посетителей кафе и узнать что-то новое?

Хозяин заведения напустил на лицо гостеприимную улыбку и застыл в почтительной позе, пока Ланселот делал заказ. Кофе с молоком, кусок пирога, два яйца всмятку, булочка с кремом – потянуло на золотой дублон. Порывшись в кармане, Ланс протянул монету хозяину. То, что произошло дальше, он и предположить не мог. Радушная улыбка сползла с лица хозяина, как кожа с линяющей змеи, и сменилась гримасой ужаса. Он всплеснул руками, издал какой-то квохкающий звук и опрометью выбежал прочь из кафе.

Ланс застыл в недоумении. Не прошло и минуты, в кофейню ворвались два стражника в латах. За их спинами трусил хозяин кофейни с лицом бледным, как алебастровая маска. Стражники крепко схватили Ланса за плечи и молча потащили его, не сопротивлявшегося, за собой, сначала из кафе, потом через площадь к дверям ратуши.

* * *

Пару минут спустя Ланс в сопровождении стражников оказался в большой приёмной перед белыми с позолотой дверьми, ведущими неизвестно куда. Стражники держали его за руки, но не говорили ни слова. Так, в молчании, прошло несколько минут. Ланс разглядывал комнату. По всему было видно, что здесь хозяйничают важные люди. Наборный дубовый паркет был отполирован до блеска. Стены украшали зеркала в золочёных рамах. С потолка свисала огромная люстра с хрустальными подвесками. К обитым бархатом диванам были приставлены изящные, весьма искусной работы столики, инкрустированные различными породами дерева. Со всем этим великолепием совершенно не гармонировал висящий над дверью транспарант. Он гласил: «Наше дело левое – мы победим!». Звучало это так нелепо, что Ланс усмехнулся, но в этот момент белые двери распахнулись, и два стражника вывели через них бледного пожилого человека.

Ланс понял, что настала его очередь. Его втолкнули в просторный зал, хорошо освещённый льющимся сквозь огромные окна дневным светом, но почти пустой. В зале не было мебели, кроме маленькой кафедры посредине зала и одного длинного стола, расположенного на возвышении вдоль глухой стены. За ним восседали – не сидели, а именно восседали – трое мужчин в напудренных белых париках и длинных чёрных мантиях. Лица у них были строгими. Не приходилось сомневаться, что это судьи.

«Скорый у них суд, однако», – удивился про себя Ланс. С тех пор, как он зашёл в ту злосчастную кофейню, прошло не более пятнадцати минут. Но ещё больше Ланс удивился, когда обнаружил, что у каждого из этой троицы отсутствует одна рука.

Ланса подвели к кафедре и поставили лицом к судейскому столу. Кафедра эта тоже оказалась не вполне обычной. На ней зачем-то лежали молоток, гвоздь, деревянный брусок, лист бумаги и фломастер. Один из стражников подошёл к судьям и что-то прошептал тому, что сидел посредине. Тот в ответ покивал и насупил брови. Ланс сообразил, что этот человек у них за главного. Затем оба латника отошли к дверям и застыли там на часах, оставив Ланса лицом к лицу с судьями.

Минуту-другую все трое молча рассматривали Ланса, а он их. Затем главный судья взял со стола коробок спичек и со словами «Ловите!» бросил его Лансу. Тот коробок поймал на лету и положил на кафедру. Трое в мантиях дружно охнули и зашушукались друг с другом. Всё это напоминало какой-то нелепый фарс, и Ланс улыбнулся, с трудом сдерживаясь, чтобы не засмеяться в голос. При виде его улыбки главный судья напустил на лицо ещё больше суровости.

– Возьмите молоток. Забейте им гвоздь в тот брусок.

Ланселот решил, что лучше включиться в эту нелепую и непонятную игру. Ему было интересно, что же будет дальше. Не убирая усмешку с губ, он одним ударом вогнал гвоздь в деревяшку. Судьи охнули ещё громче.

– Напишите что-нибудь на том листе, что лежит перед вами, – человек в парике не уставал придумывать новые задания.

– Что же написать?

– Что угодно. Хотя бы ваше имя.

Ланс вывел фломастером слово «Ланселот».

– А теперь напишите то же самое другой рукой, – приказал судья.

Эта бесконечная дурацкая игра стала уже раздражать Ланса, и он не вытерпел. В нём взыграло рыцарское достоинство, он перешёл в наступление.

– Не буду, – твёрдо ответил он. – Не хочу… Да и не умею я писать левой. Я – правша.

При этих словах у главного судьи сделалось такое выражение лица, словно его ужалила гадюка. А Ланс продолжал наступать:

– Я вам не подопытный кролик. Если это игра, то объясните правила. А лучше скажите, что здесь происходит и в чём меня обвиняют?

Судьи переглянулись между собой, но вопрос Ланса проигнорировали, будто он был задан не им.

– Я думаю, коллеги, тут всё ясно, – сказал главный. – Столь вызывающего, я бы сказал демонстративного пренебрежения нормами закона и нравственности я ещё не встречал в своей практике. Он ещё и смеётся над нами! Такое поведение – я бы сказал преступное поведение – должно быть наказано по всей строгости закона. Вы согласны со мной, коллеги?

– Безусловно… Возмутительно!.. Неслыханная дерзость!.. Состав налицо… и говорить не о чем, – реплики обоих «коллег» слились в одну.

– Думаю, что и удаляться для совещания в этом случае нет необходимости, – произнес главный, остальные согласно закивали. Главный встал и продолжил торжественным голосом:

– Именем закона города Венстербурга оглашается приговор революционного трибунала: экстерпацио декстрэ манус!

– Что? – не понял Ланс. – Что это такое?

Но стражники уже подхватили его за руки, выволокли из зала, затем потащили куда-то вниз по лестнице, кажется, в подвал, втолкнули в какую-то каморку без окон и заперли за ним дверь.

* * *

Оглядев камеру, Ланс обнаружил, что он тут не один. В углу, скрючившись и обхватив колени руками, сидел тот самый пожилой мужчина, которого вывели недавно из зала суда.

– Христиан, – представился мужчина.

– Ланселот.

– Какое громкое имя! – воскликнул Христиан. – Не родственник ли вы знаменитому рыцарю?

– Я его прямой потомок. Но не знал, что слава моего предка достигла и этого города.

– Вы правы, большинство наших соотечественников историей не интересуется. Но я по образованию историк. Читал кое-что об Артуре и его рыцарях… И что же? Вас, с вашим происхождением, тоже… того?

– Что «тоже того»?

– Ну это… экстерпацио манус?

– Да, так они, кажется, сказали. Но что это, я понятия не имею, – признался Ланс.

– Как?! Вы живёте здесь и не знаете, что такое экстерпация?! Никогда не поверю. Вы меня разыгрываете?

– Я нездешний, из столицы. Только сегодня попал в этот город.

– Ну знаете ли, в это ещё труднее поверить. Это же невозможно! К нам уже много лет чужих не пускают… Но вам я почему-то верю. Есть в вас что-то такое… не наше. В глазах, что ли?

– Поверьте, это так. Клянусь памятью предка. Я прибыл сюда тайно. Это отдельная история, и пока я не могу рассказать, как именно. Но скажите же, что означает эта экс… тер… как там её?

– Экстерпация. По-латыни означает «удаление». То же, что и ампутация, но это слово у нас не любят. Это значит, что завтра вам, да и мне тоже, отрежут руку.

– Как?! Почему?! Какую руку?.. Бред какой-то!

– Вот эту, – спокойно отвечал Христан, указывая на правую руку Ланса. – Не бойтесь, больно не будет. У них хороший наркоз. Чик – и нету.

– Правую?! Но за что?

– Тс-с, – испуганно зашептал Христиан. – У нас это слово произносить нельзя. У нас эту руку называют «лишней». Наши учёные утверждают, что она – атавизм, ну как аппендикс или копчик. И лучше сразу от неё избавиться.

– Что за вздор! Я ни в чём не виноват. Ну почти ни в чём… – добавил Ланс, вспомнив, что в город-то он проник незаконно. Но не отрезать же за это руку! Пусть вышлют в крайнем случае, да и дело с концом. В Лансе пробудился Ланселот:

– Нет, руки им моей не видать как своих ушей! Пусть этот напыщенный павиан в мантии даже не мечтает.

– Что вы говорите! Тише, пожалуйста. У этих стен могут быть уши… Это же сам Верховный судья! – И Христиан, повысив голос, добавил, чтобы слышали стены: – Мы все знаем, что Верховный судья всегда лев.

– В каком смысле «лев»? – опешил Ланс. – Он что, рычит и кусает?.. Нет, по мне – так обычный павиан.

– В том смысле, – пояснил Христиан, – что он никогда не ошибается.

– Вы хотите сказать, что он всегда прав? Но…

– Тише, умоляю вас, – прервал его Христиан, – это слово здесь запрещено. Вы нас обоих подведёте под монастырь. Могут ведь отрезать не только руку, но и голову.

– Клянусь, я ничего не понимаю! – Ланселот был совершенно ошарашен и впервые за сегодняшний день почувствовал, что дело тут серьёзное. – Что тут у вас, чёрт побери, вообще происходит?

– Эх, молодой человек, видно вам надо объяснять всё с самого начала.

– Уж будьте так любезны, Христиан.

– Тогда слушайте.

* * *

– Когда-то, теперь кажется, что это было очень давно, – шёпотом начал свой рассказ Христиан, – мы были как все. Мы писали правой рукой, – рассказчик поежился и пугливо оглядел стены, – забивали ею гвозди, снимали шляпы перед соседями и совершенно об этом не задумывались. Были среди нас и левши, те, кто делал тоже самое левой рукой. Их было не так уж много, и приходилось им непросто. Общество считало леворукость неправильной, отклонением от нормы. Левшей заставляли переучиваться. В школе их били линейкой по руке, вынуждая писать правой. Обзывали обидными словами, считали неумехами. А церковники и вовсе называли леворукость печатью дьявола. Все бытовые предметы и приспособления – ножи, ножницы, компьютерные мыши – были приспособлены для праворуких. Левши подчинялись большинству, но затаили обиду. Не знаю, кто из них додумался создать организацию, объединяющую леворуких. Так часто бывает, что люди, ущемлённые в чем-то, тянутся друг к другу. Поначалу эта организация боролась за права левшей. Ну чтобы их не сильно обижали. Потом выросла в партию и стала выдвигать своих людей в городской совет. А десять лет назад, во время очередного политического кризиса, сумела захватить власть в городе. Теперь это называется Великой Левой революцией.

– Как забавно, – усмехнулся Ланс. – Власть левшей! Нарочно не придумаешь.

– Вам забавно, а нам теперь не до смеха. Но случилось всё не сразу. Поначалу ничто не предвещало беды. Всё шло, как обычно. Большинству людей ведь безразлично, чья власть: платили бы пенсии и электричество давали без перебоев. Но вдруг выяснилось, что левшей гораздо больше, чем принято считать.

– Как это? – удивился Ланселот.

– Да, именно так. Люди при власти, сознательно ли или по привычке, старались продвигать наверх своих, и оказалось, что лучший способ сделать карьеру, это объявить себя леворуким и начать писать левой. И вскоре левши стали главными во всех сферах жизни. Дальше – больше. Добравшись до верхов, эти люди стали формировать в обществе мнение, что левши – люди более способные и умелые, чем правши. Смотрите, говорили нам, как много леворуких занимают руководящие посты. Это не случайно, а потому, что они лучшие.

Учёные целые книги написали о том, что леворукость это естественное свойство организма, а праворукость – отклонение, вызванное тяжёлыми условиями существования в древности. И теперь пора вернуться к природе. Школьников стали снова бить по рукам, переучивая теперь в левши. Знаете, мой друг, какую книгу каждый школьник учит у нас чуть не наизусть?

– Догадываюсь. «Левшу», наверное.

– Именно. Он, Левша, у нас национальный герой, самый способный и умелый. Он и блоху подковал, и англичанам нос утёр.

– Блоху-то он подковал, но после этого она танцевать перестала, – возразил начитанный Ланс. – Это же просто легенда, сказка.

– Да, но детям об этом не рассказывают. Книжку обрезали: она теперь заканчивается на том, как Левша иноземцев посрамил, а что было дальше и как он умер, того не учат. Историю тоже переписали на свой лад. Теперь это жизнеописания великих левшей. Цезарь и Александр Македонский, Наполеон и Жанна д’Арк, Ньютон и Эйнштейн, Леонардо и Чаплин, Франклин и Бисмарк, Пушкин и Толстой, Черчилль и Че Гевара, – дескать, именно они двигали мировой прогресс.

– Ну с этим трудно поспорить, – сказал Ланс.

– Да, но других как бы и не было. Так людям с детства вдалбливали, что мы – самый способный народ, потому что у нас много левшей, мы стремимся к повальной леворукости и тем самым несём всему миру прогресс и процветание. А они, соседи наши и прочие чужестранцы, до истины ещё не доросли, пребывают во тьме неведения и опутаны предрассудками и поэтому нас не любят и боятся. Лучше отгородиться от них крепкой стеной, пока мы не закончим наши великие преобразования.

– Чушь это, – вставил свою реплику Ланс, – за стеной обо всём этом и знать не знают.

– Так мало-помалу и получилось, – продолжал Христиан, – что пользоваться правой рукой стало поступком сначала смешным, потом – неодобряемым, дальше – непатриотичным и предосудительным, а теперь и вовсе преступным, сродни государственной измене. Я вот за что здесь сижу? Я – простой школьный учитель. Один мой ученик видел – и донёс куда надо – как я, проверяя контрольные, делал пометки лишней рукой. Задумался, вот привычка и вылезла, знаете ли. И теперь мне её отрежут, чтобы соблазна не было.

* * *

Рассказ был окончен. Пару минут Ланс молча обдумывал услышанное. Потом решительно поднялся:

– Вы как хотите, а я свою руку им не отдам.

– Что же вы намерены делать?

– А вот увидите, – пообещал Ланс. – Пользоваться правой я, в отличие от ваших, не разучился.

И он со всей силы застучал ею в железную дверь. Заскрипел замок, в камеру вошёл охранник в латах и тут же был отправлен в нокаут мощной десницей Ланселота. Второму стражнику, стоящему за дверью, Ланс надвинул каску на уши, и так приплюснул её сверху кулаком, что тот увидел небо в алмазах и в дальнейших событиях не участвовал. Одной рукой Ланс поднял выпавшую алебарду, другой ухватил за шиворот насмерть испуганного учителя и поволок его вверх по лестнице. Охранник, дежуривший у выхода, получил рукоятью алебарды в лоб, другой – ногой в пах, и оба скрючились на полу. Третий, видя такой расклад, сам бросил алебарду и забился в угол. Дверь оказалась запертой, но пинка рыцарской ноги она не выдержала.

На улице Ланс выпустил наконец ворот трясущегося Христиана.

– Бегите! Прячьтесь куда сможете, но руку свою сохраните.

– Я лучше вернусь, – жалобно проскулил учитель. – Всё равно найдут. Хуже будет.

Ланс взял Христиана за лацканы сюртука и прошипел ему прямо в лицо:

– Если вы вернётесь, я сам сверну вам шею. Бегите!

Он повернулся и решительным шагом двинулся прочь с площади.

– Постойте! – послышалось за спиной. – Если вам понадобится убежище… запомните: Цветочная, двенадцать…

Ланс кивнул и ускорил шаг. Он нырнул в какой-то узкий и совершенно безлюдный переулок и стал петлять, поворачивал то направо, то налево, стремясь уйти подальше от этой чёртовой ратуши. Никакого конкретного плана у него не было. На улицах не было ни души, но Ланса не покидало ощущение, что за ним следят. Чей-то взгляд он чувствовал между лопаток. Несколько раз он внезапно оборачивался, но ничего подозрительного не увидел. Наконец впереди показалась крепостная стена.

Дальше идти было некуда, и Ланс привалился плечом к фонарному столбу, раздумывая, что же делать дальше. Он узнал достаточно, чтобы считать свою миссию выполненной. Пусть теперь имперские власти разбираются с этим делом. А сейчас надо было раздобыть какой-нибудь еды: от голода сводило внутренности. Затем – выбираться из этого свихнувшегося города.

Какая-то тень мелькнула за спиной, и чья-то рука прижала к лицу Ланса резко пахнувшую тряпку. «Хлороформ», – успел сообразить он и отключился.

* * *

Сколько времени пробыл Ланс в забытьи, он сказать не может. Очнулся он сидящим на стуле посредине полутёмного подвала, освещённого только свечами. Напротив, на возвышении, располагался длинный стол, за которым сидели трое мужчин, тот, что посредине, постарше двух других. Мизансцена очень напоминала недавний суд, с той лишь разницей, что вместо отполированного паркета под ногами был грязный бетонный пол, вместо огромных окон обшарпанные кирпичные стены, да и судьи выглядели иначе. Париков и мантий на них не было, а были нечесаные грязные волосы и засаленные пиджаки и блузы. Ланс едва со стула не упал, когда обнаружил, что у всех троих отсутствует правая рука.

– Кто вы? – спросил сидящий посредине, увидев, что Ланс пришёл в себя.

В игры, подобные тем, что были в суде, Ланс играть не был настроен. Он решил брать партию в свои руки.

– Я не стану отвечать ни на какие вопросы, – решительно сказал он, – пока мне не дадут что-нибудь поесть.

Мужчины переглянулись между собой, и старший сделал такой жест, будто хочет захлопать в ладоши, но тут же опомнился и застучал единственной рукой по столу. На шум в комнату вошёл человек с двумя руками – Ланс отметил это с удовлетворением – выслушал указания, и спустя несколько минут перед Лансом стоял жестяной поднос с чаем и бутербродами. Судьи, или кто там были эти трое, молча наблюдали за трапезой. Когда Ланс закончил, старший повторил вопрос:

– Кто вы?

После еды сил и решительности у Ланса прибавилось:

– Почему я должен вам отвечать? Вы-то сами кто?

Мужчины вновь переглянулись, и старший спокойно ответил:

– Меня зовут Маркус. А это Густав и Фредерик. Мы из тех, кого здесь считают мятежниками и контрреволюционерами. Сами мы себя называем повстанцами. Мы представляем тех, кто ненавидит левую сволочь и желает ей сдохнуть.

– Вижу, что у вас есть на это основания, – сказал Ланс, указывая на пустой рукав собеседника. – И много вас таких? – Он не собирался упускать инициативу и был твёрдо настроен узнать как можно больше.

– Много. Но недостаточно, чтобы начать восстание. Поэтому мы и пригласили вас сюда.

– Пригласили? Это вы называете «пригласили»?

– Поймите, у нас не было выбора. Добровольно вы бы с незнакомыми людьми не пошли… Знаете что, если не хотите называть своего имени – не называйте. Наш человек видел вас в деле. И на суде, и в тюрьме, когда вы мутузили охранников. Вы держались достойно. Вы сильный и смелый человек. Нам такие очень нужны. Мы предлагаем вам присоединиться к нашему святому делу. К тому же… – Маркус немного замялся, – у вас две руки, и орудуете вы ими, признаться, весьма ловко. Это тоже важно.

– Кстати, – Ланс решился задать давно мучавший его вопрос, – у тех судей в ратуше тоже были… как бы это сказать… тоже не было…

– Я вас понимаю. Тут не всё просто. Дело в том, что некоторые оголтелые фанатики из левых добровольно лишают себя правой руки. Так они демонстрируют свою верноподданность и то, что они называют патриотизмом. Это нам на руку, простите за каламбур. Теперь определить по внешности, кто противник режима, а кто, наоборот, его верный пёс, невозможно… Итак, вы принимаете наше предложение?

– Предложение лестное, спору нет. Но я хотел бы знать, что вы намерены делать.

– Для начала собрать силы и выкинуть эту сволочь из ратуши.

– А потом?

– Потом? Потом кто-то отправится на нары – ну, например, те самые судьи и ещё много других. А остальных мы заставим вернуться к их природе, снова сделаем правшами.

– А стену снесёте?

– Стену? Зачем? – искренне удивился Маркус. – Если снести стену, то полгорода разбежится кто куда и будет сеять там эту левую заразу. Нет, стену мы сносить не будем. Во всяком случае до тех пор, пока окончательно не выбьем левизну из башки каждого горожанина.

– Мне не очень нравятся слова «выбьем» и «заставим». Как я понимаю, за десять лет многие здесь привыкли писать и вообще делать всё левой рукой. А детей только так и учили. И что же? Зачем их переделывать? Пусть будут такими, какие есть.

От этих слов Маркус побагровел и взволновался до крайней степени.

– Вы не понимаете, – встрял в разговор Густав, сидящий слева от Маркуса. – Эту заразу надо искоренить раз и навсегда. Иначе никогда не будет покоя. Никаких «пусть будут такими, как есть». Будут такими, как надо, – и точка.

– А если они не захотят? – стоял на своём Ланс.

– Не захотят – заставим! – Густав повысил голос. – Во имя наших искалеченных соратников! Пусть искупают прошлые грехи. А кто будет упорствовать… что ж… у нас, слава богу, теперь много хороших хирургов.

– И всё же, – Ланс не терял надежду образумить собеседников, – почему бы не дать людям свободу выбора? Ведь это так просто, и не надо никого калечить.

Маркус вскочил с места. Он был вне себя от гнева:

– Свободу выбора?!.. Свободу выбора?! А давал ли нам кто-нибудь свободу выбора, когда резал наши руки?!.. Ты кого к нам привёл, Фредерик? – Он обращался к тому, кто справа. – Что это за тип? Он даже не левый. Он хуже левого. Он либерал!

Маркус отчаянно застучал по столу, и в комнату вбежали двое.

– Взять его! Он не должен выйти отсюда.

Справиться с двумя двурукими и тремя однорукими Лансу не составило большого труда. Повстанцы на своих скулах смогли ещё раз оценить его силу и ловкость. Мысленно поблагодарив их за угощение, Ланс вынес плечом дверь на улицу. Там уже рассвело. Положение нашего героя было хуже некуда: теперь за ним охотились и власти, и мятежники, и укрыться в незнакомом городе было негде. После бессонной ночи пошатывало. И тогда Ланс вспомнил слова Христиана: «Цветочная, двенадцать».

* * *

Где искать эту чёртову Цветочную улицу, Ланс не имел ни малейшего понятия. Начался новый день, и людей на улицах становилось всё больше. Спрашивать дорогу у прохожих Ланс не решился. Такой вопрос в небольшом городе сразу бы выдал чужака. Ланс шёл наобум, рассчитывая только на везение. Правительственные агенты наверняка уже разыскивают его повсюду, и его фоторобот и описание у каждого из них в кармане. Задача для них, прямо скажем, не слишком сложная: богатырь Ланс выделялся среди низкорослых венстербуржцев, как ворон в стае голубей.

И тут Лансу пришла в голову прекрасная идея. Он был одет в просторную и длинную походную куртку. Улучив момент, когда рядом никого не было, Ланс выпростал правую руку из рукава, сунул её в карман брюк, а пустой рукав заправил в карман куртки. И очень вовремя: из-за поворота улицы показался патруль из трех стражников с алебардами, они двигались навстречу. Передний приостановился и внимательно оглядел Ланса. Тот придал лицу как можно более беспечное выражение. Стражник сверился с бумагой, которую достал из-под лат, и… – патруль двинулся дальше. На сей раз пронесло.

Фортуна – дама капризная, но справедливая. Она любит смелых и целеустремлённых, и Ланс всегда был баловнем удачи. Вот и сейчас он искал её знаки. И вскоре заметил на улице ту самую рыжеволосую девушку, которую видел вчера из повозки Ханса. Не знаю уж, была ли она посланцем судьбы, но Ланс увязался за нею и не прогадал. Он следовал за девушкой на некотором расстоянии, и она привела его к городской стене. Ланс почуял аромат роз. Вдоль стены тянулись цветники, а напротив них, через улицу, череда домов. Ланс свернул туда и не ошибся: «Цветочная улица» – гласила табличка на углу.

Двенадцатый номер оказался небольшим одноэтажным домиком с треугольной крышей и маленьким палисадником, усаженным кустами алых роз. Дом казался пустым: ставни закрыты, из печной трубы – ни дымка, на крыльце – слой пыли, будто сюда давно не ступала нога человека. Ланс трижды прозвонил в дверной колокольчик, из дома никто не вышел.

– Нет там никого, – послышалось за спиной. Мимо проходила незнакомая женщина. – Умерла старушка Брунхильда, царствие ей небесное. Месяц как похоронили. – И она двинулась по своим делам.

Положение Ланса стало угрожающим. Этот адрес был его последней надеждой. Но ведь Христиан направил его именно сюда. Знал ведь, что делает… Что же. Пустой дом – это тоже убежище. Даже лучшее убежище, если все думают, что он пустой.

Ланс перелез через ограду палисадника и, продравшись сквозь розовые кусты и оцарапав руки, осмотрел дом с задней стороны. Там была глухая стена, но над ней в треугольнике фронтона виднелось чердачное окно. Оно было приоткрыто.

Пришлось Лансу вернуть правую руку на её привычное место: лазить по стене с одной рукой ему ещё не приходилось. С двумя же это не составило большого труда. Протиснувшись в узкое оконце, Ланс оказался в крохотной мансарде. На первый этаж вела узенькая лестница, там было темно, ни один луч света не проникал в комнату через закрытые ставнями окна. Спускаться пришлось на ощупь. Оказавшись внизу, Ланс постоял, дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, и вдруг уловил из мрака какой-то шорох или вздох, и вроде скрипнула половица. Засада? Он замер, сжав кулаки, готовый бить невидимого врага.

– Слава богу, это вы, – совсем близко раздался голос, и это был голос Христиана. – Только не зажигайте свет, прошу вас.

Ланс услышал снизу скрип, будто открылась дверь в полу, и почувствовал на своём плече руку.

– Идите за мной. Но очень осторожно: тут ступеньки, это лестница в подпол.

Только оказавшись вместе с Лансом в подвале и закрыв на ощупь люк, Христиан зажёг свечу. Ланс увидел кирпичные стены, бетонный пол, некрашеный стол с табуретами и железную кровать.

– Вот моё убежище, – сказал Христиан. Он выглядел измученным и осунувшимся, но обе руки были на месте. – Это дом моей двоюродной тётушки. Она умерла, и других родственников, кроме меня, у неё не было. Пока об этом узнают власти, пройдёт время, и здесь искать нас будут вряд ли. Но лучше всё же поостеречься. И где же вы были всю ночь? Я уже, грешным делом, решил, что вас поймали.

– Был на званом ужине… или завтраке, это как посмотреть, – усмехнулся Ланс и рассказал Христиану о своей встрече с повстанцами.

* * *

– Так я и думал, – сказал Христиан, когда рассказ был окончен. – Вы правильно сделали, что отказались. Я этим заговорщикам никогда не сочувствовал. Даже если они победят, ничего это не изменит.

– Возможно, но есть же в них и польза, – возразил Ланс. – А вдруг им действительно удастся расшатать этот режим? Власть левшей – это же уму непостижимо! Теперь я понимаю, почему тех, кто об этом рассказывал десять лет назад, считали выдумщиками. Если бы мне самому раньше такое сказали – ну хотя бы про тот якобы суд, на котором мы оба были, – разве бы я поверил? Нет, что ни говорите, а выгнать этих отмороженных левшей из власти – дело благородное.

– Да нету там никаких левшей, разве вы ещё не поняли? Точнее, есть, но не больше, чем во всех других местах – десять-пятнадцать процентов, не больше.

– Как так «нету»? – опешил Ланс. – Вы же сами рассказывали мне, что после революции леворукие заняли все командные посты…

– Дорогой мой, с тех пор прошло много лет. Там, наверху, идёт постоянная грызня за власть. Как в волчьей стае. Это закон природы. Там сильные съедают ослабевших и занимают их места. За десять лет тех, кто делал эту революцию, давно уже выперли из их кабинетов, а заняли их такие же правши, как и мы с вами. Только они в этом никогда не признаются. Поэтому и режут себе руки. Ну чтобы не забыться невзначай, как это со мной случилось…

– Тогда я ничего не понимаю. Выходит, что эта левая дребедень не нужна никому: ни тем, кто у власти, ни тем, кем они управляют. Почему же не найдется там, наверху, какого-нибудь разумного и смелого человека, который скажет: всё, хватит играть в эти дурацкие игры, начинаем жить по-человечески.

– Тут вы опять ошибаетесь, мой друг. Эта, как вы выразились, левая дребедень нужна многим: и внизу, и наверху. Ну кроме таких, как я, кому она может стоить руки.

– Но почему?

– Так функционирует государство. Чтобы оно было стабильным, чтобы народ и власть действовали заодно, нужна объединяющая идея, общая цель. Эта левая идея – ну раз уж так случилось – ничем не хуже любой другой. И вообще: важно не какова идея, а как она работает. Эта работает хорошо. Мы все здесь ясно понимаем, что нас объединяет и отличает от остальных.

– Но ведь во имя этой идеи калечат людей, ломают им жизнь. Да что я вам рассказываю. Вы сами один из таких. Сидите здесь впотьмах и трясётесь.

– Это неизбежные издержки. Не так уж много нас таких. Обиженные и несогласные есть при любой власти. Зато большинство вполне довольны жизнью.

– Ну хорошо, – не сдавался Ланселот, – пусть так. Но ведь может быть и по-другому. Все люди разные: кто-то от природы левша, кто-то правша. Позвольте человеку быть таким, каким он рождён. Свобода выбора – чем вам не идея?

– Эта идея хороша для вас. Наверное, и для меня и ещё для сотни-другой тех, для кого свобода – самостоятельная и непререкаемая ценность. Большинство же устроено иначе. Мир состоит из простых людей. Они каждое утро встают с петухами и пьют свой кофе или чай. Так они привыкли. Потом идут на работу и забивают там гвозди правой – хорошо, пусть будет правой – рукой, потому что так положено. По воскресеньям они иногда ходят в церковь и крестятся тремя перстами. Почему тремя, а не двумя или четырьмя? Правильно, потому что их так учили с детства. Это не результат выбора – это результат воспитания. По вечерам, после работы, простые люди смотрят сериалы – другого им не показывают – а там наши парни бьются с чужими парнями и всегда их побеждают. Кто такие эти наши парни? Это те же самые простые люди, которые пьют по утрам кофе, забивают гвозди правой и крестятся тремя перстами, потому что их учили так же, как и нас. Они – свои. А те, кто спит до обеда, пьёт за завтраком коньяк, работает левой и крестится двумя перстами – эти чужие, и их надо опасаться. Свои – это воплощённое добро, чужие – потенциальный источник зла. Позвольте людям выбирать, и вы выбьете почву из-под их ног: они перестанут различать, кто свой, а кто чужой. Таков мир простого человека, и в нём нет места свободе выбора. Это удобный и уютный мир. А вы хотите его разрушить и ввергнуть в хаос.

Христиан помолчал минутку и добавил:

– Наверное, когда-нибудь это левое безумие заглохнет само собой и праворукость возьмёт своё. Но это ничего не изменит. Пройдет время, и общество опять поделится на довольное большинство и недовольное меньшинство, на своих и чужих. А по какому признаку – не так уж важно.

Наступила тишина. Ланс не возражал. Не то чтобы он согласился с аргументами Христиана. Нет, напротив, он всем своим нутром чувствовал, что скрыта в них какая-то ошибка, что учитель упустил из виду что-то важное, что переворачивает все эти рассуждения с головы на ноги. Но подходящих слов не находилось. Да и нужны ли они? В чём-то Христан был прав: наскоком тут дело не решишь. Как бы ни были крепки кулаки Ланса и неукротим его дух, с целым городом ему не справиться. Надо было возвращаться. Но какое-то неясное чувство не позволяло просто встать и уйти.

– Вы говорили, – сказал он после некоторого раздумья, – что для большинства здешний мир – уютный. Наверное, вы правы. Но уютен он явно не для всех. Для кого-то он опасен, и надо помочь этим людям отсюда выбраться. Я намерен начать с вас… А что? Не будете же вы сидеть в этом подвале вечно. Рано или поздно вас найдут и… Боюсь, у вас нет выбора… Слава богу, руки у вас на месте, и мой шар вынесет двоих. А там, за стеной, мы подумаем, как помочь остальным… Ну же, решайтесь, – добавил он видя, что Христиан колеблется. – К тому же без вас мне просто не поверят. Будете свидетелем. Когда этот морок пройдёт, ваше имя впишут в историю Венстербурга или как там его потом назовут. В путь, в путь…

Ланселот покидал этот город без сожаления.

2023