24 января. По всей видимости, примерно в этот день Гёльдерлина навестили Уланд и филолог-германист Адельберт Келлер вместе с Кристофом Швабом. По их мнению, он был «счастлив и спокоен», но его «облик внушал почтенный страх». Он написал для них «стихотворение о зиме», полное «чудесных образов и мыслей», никак, однако, «между собой не связанных (ohne Zusammenhang)». Вероятно, речь об одном из двух текстов, озаглавленных «Зима»: под первым указана дата 24 января 1676 года, под вторым – 24 января 1743 года.
Der Winter
Wenn sich das Jahr geändert, und der Schimmer
Der prächtigen Natur vorüber, blühet nimmer
Der Glanz der Jahreszeit, und schneller eilen
Die Tage dann vorbei, die langsam auch verweilen.
Der Geist des Lebens ist verschieden in den Zeiten
Der lebenden Natur, verschiedne Tage breiten
Das Glänzen aus, und immerneues Wesen
Erscheint den Menschen recht, vorzüglich und erlesen.
Зима
Когда год сменяется и остается сияние
Пышной природы позади, больше не цветет
Красота сезона, и быстрей проходят[122]
Дни, что в то же время тянутся медленно.
Дух жизни различен во времена
Живущей природы, разные дни распространяют
Великолепие, и всякий раз нечто новое
Является людям, – излюбленное и избранное.
Der Winter
Wenn sich der Tag des Jahrs hinabgeneiget
Und rings das Feld mit den Gebirgen schweiget,
So glänzt das Blau des Himmels an den Tagen,
Die wie Gestirn in heitrer Höhe ragen.
Der Wechsel und die Pracht ist minder umgebreitet,
Dort, wo ein Strom hinab mit Eile gleitet,
Der Ruhe Geist ist aber in den Stunden
Der prächtigen Natur mit Tiefigkeit verbunden.
Зима
Когда тот самый день года клонится к закату
И вокруг молчат поле и горы,
Так сияет голубизна неба в дни,
Которые, как звезды, проступают в светлой
вышине[123].
Изменения и пышность уже не так повсеместны,
Там, где река быстро бежит вниз,
Но дух покоя в те часы
Глубинно сочетается с великолепной природой.
27 января (или же в начале декабря 1842 года, сразу после выхода второго издания стихотворений) Иоганн Георг Фишер снова навещает Гёльдерлина.
«Следующая встреча произвела на нас сильное впечатление: это произошло сразу после того, как вышло карманное издание стихотворений Гёльдерлина; со мной были Ауберлен и Кристоф Шваб, впоследствии занимавшийся подготовкой других его сочинений к печати у Котты. Кристоф, сын Густава Шваба, в будущем стал профессором в Штутгарте, на этот раз он вручил Гёльдерлину экземпляр второго его сборника, тот быстро пролистал книгу, поблагодарил его кивком головы, после чего (еще раз взглянув на заголовок) сказал: “Да, эти стихотворения подлинные (echte), они мои (sie sind von mir), но имя поддельное: меня никогда в жизни не звали Гёльдерлин, я Скарданелли, или же Скалигер Роза и так далее”. Когда Ауберлен спросил его: “Господин библиотекарь, вы ведь работали и над переводами Софокла, правда?” – тот ответил: “Я пытался перевести “Эдипа”, но издатель оказался…” Это оскорбительное слово он произнес несколько раз. Тогда я обратился к нему и сказал: “Но ведь ваш “Гиперион” имел успех, а ваша почтенная Диотима была поистине благородным созданием”. Он просиял и, посчитав на пальцах, воскликнул: “Ах! Моя Диотима! Не говорите мне о ней, она подарила мне тринадцать детей. Один из них стал папой, другой султаном, третий – российским императором”. И тут же добавил на швабском диалекте: “И знаете, чем это закончилось? Он сошел с ума, с ума, с ума, с ума (Ond wisset Se, wies no ganga ischt? Närret ischt se worde, närret, närret, närret)”. Он с таким нажимом повторил это последнее слово и сопроводил его такими жестами, что мы больше не могли смотреть на его мучения, поэтому прервали припадок тем, что откланялись, он же, как обычно, ответил на это очередным “ваш покорнейший”».
(Обратите внимание на переход с литературного языка на диалект, как будто подчеркивающий осознанную, возможно наносную бессмысленность сказанного ранее.)
30 января. Из письма Лотты Циммер доктору Эссигу: «…чек за домашний халат я приложить не смогла, поскольку портной еще не закончил работу… Ваш уважаемый подопечный чувствует себя прекрасно, на этот раз он чудесно проводит зиму…»
6 февраля. Мёрике пишет Вильгельму Хартлаубу, что навестил в Нюртингене сестру Гёльдерлина, вдову профессора Бройнлина, «весьма общительную даму». «Она показала мне несколько портретов брата, среди которых – пастельный, большого формата, который он прислал ей на свадьбу», а еще она передала ему «огромную корзину, полную гёльдерлиновских рукописей. Дабы я мог спокойно ознакомиться с ними, она попросила прогреть для меня комнату наверху, там стояла мебель постарше и висели семейные портреты. Я устроился там в одиночестве, ко мне то и дело заходила девушка, вязавшая на спицах. Отвлекаться было нужно, иначе перед всей этой горой развалин немудрено было потерять голову.
Я нашел в них немало набросков стихотворений (по большей части печатных) со множеством исправлений; часто это были варианты или списки одного и того же текста (как я заметил по пометам, которые оставил своей рукой Шваб, он пользовался этими бумагами для составления своего издания, и, насколько я могу судить, это тонкая работа). Также нашел переводы Софокла (частично отпечатанные), Еврипида и Пиндара; эссе по театральному искусству; письма не самых близких друзей (Зигфрида Шмидта, Нойфера и других), еще несколько написанных самим Гёльдерлином, и, позволю себе предположить, намек на ту даму, которую мы знаем под именем Диотимы; страницы из первого издания “Гипериона”, точно только вышедшие из-под пресса. Особенно трогательными оказались небольшие затерянные клочки бумаги, относящиеся к его пребыванию в Гомбурге и Йене, они мгновенно перенесли меня во времена, когда его нынешнее печальное житье только начиналось».
Март. Из письма Арнольда Рунге Карлу Марксу:
«Это жестокие слова, но я все же произношу их, потому что это правда: я не могу представить себе народ более разобщенный, чем немцы. Ты видишь ремесленников, но не людей; мыслителей, но не людей; священнослужителей, но не людей; господ и слуг, юнцов и степенных мужей, но не людей; разве это не похоже на поле битвы, где руки, ноги и все части тела, искромсанные, лежат вперемешку, а пролитая живая кровь уходит в песок?» – пишет Гёльдерлин в «Гиперионе». Вот слова, описывающие мое душевное состояние, и, к сожалению, они звучат не ново.
20 марта. По мнению некоторых исследователей, в день своего рождения Гёльдерлин пишет стихотворение «Весна»:
Der Frühling
Wenn aus der Tiefe kommt der Frühling in das Leben,
Es wundert sich der Mensch, und neue Worte streben
aus Geistigkeit, die Freude kehret wieder
Und festlich machen sich Gesang und Lieder.
Das Leben findet sich aus Harmonie der Zeiten,
Dass immerdar den Sinn Natur und Geist geleiten.
Und die Vollkommenheit ist Eines in dem Geiste,
So findet vieles sich, und aus Natur das Meiste.
Весна
Когда из глубины приходит весна в жизнь,
Человек удивляется, и новые слова стремятся
Из духовности, возвращается радость,
И во время праздника поются гимны и песни.
Жизнь появляется из гармонии времен[124],
И природа и дух всегда сопровождают чувство,
И совершенство – это нечто в духе,
Так появляется многое, а еще большее —
из природы.
В апреле Фишер в последний раз навещает Гёльдерлина: «В тот день со мной были два сотоварища-богослова, Брандауэр и Остертаг, шел апрель 1843 года. Я сказал Гёльдерлину, что пришел проведать его и попрощаться, потому что должен был уехать из Тюбингена, и он воспринял это с недовольством. Мы не были уверены, что он помнит о наших предыдущих посещениях – с моими друзьями и без, – поскольку он каждый раз встречал нас с привычной холодностью, на его лице, кажется, не отражалось никаких признаков того, что он памятует о прежних встречах. Во время последнего визита я спросил его: “Господин библиотекарь, я был бы счастлив, если бы на прощание вы презентовали мне парочку строф”. На что он ответил: “Как прикажете, ваше святейшество! Мне стоит сочинить что-то о Греции, о весне или о духе времени?” Друзья прошептали: “О духе времени!” – это я у него и попросил.
И хотя обычно он сутулился, на сей раз Гёльдерлин уселся за стол и выпрямился, взял бумагу и гусиное перо, всё в пушинках, и принялся писать. Я никогда не забуду, как в те секунды светилось его лицо, глаза и лоб сияли, точно ни в жизни не знали, что такое тяжкое душевное смятение. Он писал, взмахивал левой рукой, отсчитывая такт каждой строки, и по ее окончании у него из груди вырывалось довольное «хм!». Когда он закончил, то протянул мне листок, низко поклонился и сказал: “Не соблаговолите ли, ваше святейшество?” Напоследок я отблагодарил его рукопожатием. Мне больше не довелось его увидеть. В мае я уехал из города, а в июне его похоронили. Строки, которые он преподнес мне и которые впоследствии отнял у меня один алчный коллекционер, звучали так:
Der Zeitgeist
Die Menschen finden sich in dieser Welt zum Leben,
Wie Jahre sind, wie Zeiten höher streben,
So wie der Wechsel ist, ist übrig vieles Wahre,
Dass Dauer kommt in die verschiednen Jahre;
Vollkommenheit vereint sich so in diesem Leben,
Dass diesem sich bequemt der Menschen edles Streben.
Дух времени
Люди оказываются в этом мире, чтобы жить,
Как годы, как времена стремятся ввысь,
Так проходят изменения, и остается много
правды,
Так все длится разное количество лет;
Совершенство объединяется в этой жизни так,
Что ей подчиняются благородные устремления
людей.
В начале июля Гёльдерлин пишет текст, который считается его последним стихотворным произведением:
Die Aussicht
Wenn in die Ferne geht der Menschen wohnend Leben,
Wo in die Ferne sich erglänzt die Zeit der Reben
Ist auch dabei des Sommers leer Gefilde,
Der Wald erscheint mit seinem dunklen Bilde;
Dass die Natur ergänzt das Bild der Zeiten,
Dass die verweilt, sie schnell vorübergleiten,
Ist aus Volkommenheit, des Himmels Höhe glänzet
Dem Menschen dann, wie Bäume Blüht’ umkränzet.
Вид
Когда вдаль уходит обитающая жизнь людей,
Где вдали сияет время виноградных лоз,
Близки пустые летние поля,
Лес появляется со своим темным профилем;
Что природа доводит до конца образ времен,
Что она останавливается – и времена проходят
тут же,
Это – ради совершенства, и высота небес
сверкает
Для человека, как деревья, увенчанные цветами.
7 июня. Письмо Лотты Циммер Карлу Гоку:
Многоуважаемый господин советник,
Имею честь донести до вас печальное известие о смерти вашего обожаемого брата. Он уже несколько дней страдал катаром, и мы заметили, что он особенно ослабел, поэтому я отправилась к профессору Гмелину, тот выписал ему лекарство, вечером он снова играл и ужинал вместе с нами, ночью лег в постель, но затем встал и сказал, что слишком тревожится, чтобы лежать дальше, я говорила с ним, сидела с ним рядом, через несколько минут он снова принял лекарство, но беспокоился все сильнее, с ним также был один из наших гостей (Гёльдерлин разбудил его); он умер так – легко, не испытав страданий, моя мать тоже держалась рядом, и никто из нас даже не помышлял о смерти. Наша печаль так велика, что ее не выразить никакими слезами, и все же мы должны тысячу раз поблагодарить Отца небесного, что ваш дорогой брат не мучился, мало кому из людей довелось покинуть этот мир так спокойно, как это сделал он.
Кристоф Шваб так описал смерть Гёльдерлина в его биографии: «Вечером он внезапно почувствовал себя плохо, в поисках облегчения пошел к открытому окну и долго смотрел наружу; было полнолуние, и это, казалось, утешило его. Тем временем силы все покидали его, и он лег в постель. Он сразу же почувствовал, что смерть уже близко…»
Запись в церковной книге Тюбингенской богословской семинарии:
Фридрих Гёльдерлин, библиотекарь, поэт, примерно 40 лет в состоянии mente absens[125].
Родители: Генрих Фридрих Гёльдерлин, чиновник; Иоганна Кристиана, урожд. Гейн.
Дата рождения и возраст: 29 марта 1770 года, 73 года.
Болезнь: отказ легких.
Дата смерти и погребения: 7 июня, 10 часов 45 минут ночи; 10 июня, 10 часов.
11 июня. Из письма профессора Гмелина Карлу Гоку: «Я счел, что его друзьям будет важно, чтобы я произвел вскрытие тела, и надеялся узнать ваше мнение; однако поскольку я не получил ответа, то провел аутопсию в присутствии моего сына и доктора Раппа, и она дала любопытные результаты. Мозг в прекрасном состоянии, хорошо устроен, совершенно здоров, но одна впадина (ventriculus septi pellucidi[126]) сильно расширена из-за присутствия жидкости, стенки утолщенные и отверделые, в частности затронуты coprus callosum[127], fornix[128] и боковые стенки. Поскольку никаких других отклонений обнаружено не было, это расширение, опосредованно оказывавшее давление на самую важную часть мозга, следует считать причиной его сорокалетнего недомогания.
Мы обнаружили, что оба легких заполнены водой, что объясняет его смерть, которая, вопреки тому, как обычно происходит при легочной водянке, наступила быстро и не доставила ему мучений.
Благодарим Бога за то, что он призвал к себе этого припозднившегося странника таким легким и безболезненным образом.
N. B. Похороны выдались пышными, в них приняло участие много студентов».
Погребение прошло 10 июня в 10 утра на Тюбингенском кладбище. Студенты, жившие в доме Циммера, вынесли гроб, за которым следовала еще сотня молодых людей. «Те, кто был рядом с ним, – пишет Шваб, – оплакивали его как брата… голову покойного увенчали большим лавровым венком». Сам Шваб произнес погребальную речь. «Как только гроб опустили в землю, затянутое тучами небо прояснилось, и солнце озарило своими теплыми лучами отверстую могилу». Среди присутствовавших не было ни одного профессора. Даже Уланд и Густав Шваб не смогли приехать, как и брат и сестра Гёльдерлина. Они получат от поэта в наследство 12 259 флоринов.
Рис. 15. Текст с подписью Скарданелли, сделанный К. Т. Швабом для издания «Стихотворений» 1826 года