Счет от швеи Майер.
Для господина Гёльдерлина:
Починка четырех рубашек 26
Починка халата 12
Штопка чулок 12
Покупка полфунта пряжи 40
Шесть пар вязаных чулок 36
Итого 2,36 флорина
16 апреля. Из письма Курца Мёрике (в ответ на посланный ему портрет Гёльдерлина): «Я бы не узнал Гёльдерлина, которого видел в Тюбингене, на этом рисунке, но я показал его Силхеру, и тот сразу же назвал имя портретируемого. Я определенно могу сказать, что губы у него тоньше и более плотно сжаты; возможно, он изменился за эти десять лет. Так или иначе, образ получился очень выразительным – и всего-то несколько быстрых штрихов».
17 апреля. Из письма Циммера Бурку: «Ваш уважаемый подопечный чувствует себя прекрасно, и мы тоже. В конце каникул[114] у него побывало много посетителей, которые, судя по всему, тяготили его, так как он убежал, а они так и остались стоять на месте».
26 июня. Из письма Курца Мёрике:: «Я на днях получил целый ворох гёльдерлиновских рукописей, по большей части их невозможно читать, это крайне слабые сочинения. Должен привести здесь занятный отрывок религиозного содержания». Мёрике цитирует несколько строф, в которых катехизис для детей сравнивается с «полусонным, праздным разговором». «Как тебе это описание? Строфы, посвященные катехизису, звучат дьявольски наивно, какими бы трогательными они ни были. Далее следует ода его домохозяину (передо мной лежит список, сделанный собственно адресатом, должно быть, ему это правда сильно польстило). Особенно замечательна последняя строфа, в ней говорится о столярном деле и лесе».
Ниже приведено стихотворение «Циммеру» (Von einem mensche sag’ich, wenn der ist gut – см. с. 180).
Из письма Курца Мёрике: «Изучение творчества Гёльдерлина стало для меня в высшей степени поучительным, в особенности потому, что я неким мрачным чутьем, которое уже давно посещало меня, обнаружил в нем кое-что важное. Я действительно ощущаю его родство с Гегелем – больше, чем со всеми остальными. Их объединяют свойства импровизатора: произносить с кафедры умозаключения о катехизисе мог бы, в своей строптивой манере, и тот самый философ; его феноменология (если понимать ее правильно) изобилует подобными представлениями, и вся ее ценность заключается именно в них. Я долго не мог признаться себе в том, что как раз благодаря этим деталям (к которым относится и присланный тобой фрагмент) Гёльдерлин всегда производил на меня такое поразительное впечатление… Гегелевские идеи хранят в себе присущий им национальный колорит, но и пророчества Гёльдерлина не что иное, как еще более углубленные мысли выходца из Швабии».
Июль. Из письма Циммера Бурку: «Ваш уважаемый подопечный замечательно себя чувствует, теперь у него в комнате новые окна и венецианские ставни – впрочем, поначалу он осторожничал и избегал ими пользоваться. По ночам у него есть такой обычай: если ему что-то приходит в голову, пока он лежит в постели, он встает, открывает окно и изрекает свои мысли в воздух, однако теперь, когда окна поменяли, открывать их несподручно, поэтому не выходит сделать это так быстро, как он привык».
Осень. Гёльдерлина навещает Густав Кюхне: «Уже когда я стоял на пороге его жилища, меня обуял страх, точно в обители призраков. Я видел окрестности, окно, из которого бедолага взирал на Неккар, небольшой пятачок перед домом, где он прогуливался каждый день с тех пор, как ему больше не разрешали забредать сильно дальше. Я счел лишним видеться с ним лично, печально глядеть на поверженного правителя и видеть обломки его былого величия… В эту минуту в комнату вошел М., мой дорогой друг, под руку с каким-то незнакомцем. “Это человек, приютивший нашего Гёльдерлина”, – сказал он мне. Накануне я изъявил желание познакомиться с тем самым плотником, который вот уже тридцать лет как был для несчастного поэта стражем, наставником и другом…»
Далее Кюхле приводит долгий рассказ Циммера, воспроизводя его швабскую манеру произношения, но не сообщает ничего, кроме уже известных фактов. Затем он описывает встречу с Гёльдерлином: “Вот и он! – сказал плотник. – Идет сюда. Но музицировать он не будет, он сегодня не в духе. Говорит, что источник мудрости отравлен, что плоды познания точно пустые кошели, чисто пыль в глаза. Видите его? Он сидел под сливовым деревом и собирал подсохшие плоды. В его путаных речах зачастую довольно много смысла”… И вот несчастный уже стоит перед нами на пороге. Плотник представил меня как скрипичного мастера, который желал настроить спинет. “Нет нужды, – ответил Гёльдерлин, – нет нужды! Строй нужно править иначе. И так хорошо, хорошо так. Я уже давно знаком с вами. Ваше достоинство уже давно мне известно. И если случится, что сегодня все пойдет не так, Юпитер созовет совет и не пощадит даже свою сестру. Oui![115]” Он вдруг резко затих, невозмутимо и беззвучно застыл перед нами. На его лице читалась такая же тишина, как на поле боя после сражения… Я не смог больше выносить этого. Пока мы прощались, поэт отвесил нам низкий поклон и пробормотал несколько церемонных фраз. “Adieu[116], дорогой Гёльдерлин!” – сказал М. “Дорогой барон фон М., имею честь высказать вам свои наилучшие пожелания!” – произнес тот в ответ».
18 ноября. Эрнст Циммер неожиданно умирает в возрасте 86 лет. Как отреагировал на это Гёльдерлин, неизвестно. С этих пор судьбой поэта и перепиской с Бурком и родственниками будет заниматься дочь плотника Лотта Циммер: их с Гёльдерлином всегда связывали теплые дружеские чувства. Он называл девушку «святейшая дева Лотта».