Из заметок Густава Шлейзера: «Он [Гёльдерлин] подписывается Скартанелли – так он называл себя в те годы. Он вбил себе в голову, что его теперь зовут не Гёльдерлин, а Скартанелли или Буарроти».
Январь. Из письма Циммера Бурку: «Сегодня ночью рядом с моим домом случился пожар, поднялся жуткий переполох, но Гёльдерлин невозмутимо спал в своей постели».
7 апреля. Напутственная записка Гёльдерлина Карлу Фунцелю:
Когда люди спрашивают себя, в чем благо, ответ – в том, что человек должен воздавать почести добродетели и претворять в жизнь то, к чему люди прилагают усилия. Жизнь не то же, что добродетель, поскольку последняя напрямую касается человека, а жизнь – куда дальше от него. Благо, кроме того, строится по большей части на внутренней жизни человека.
С наилучшими пожеланиями вам, любезному господину, преданнейший Буонаротти.
17 апреля. Из письма Циммера Бурку: «Две недели назад к Гёльдерлину приехал некий господин из Дрездена, он навестил вашего подопечного, и тот поначалу вел себя с ним довольно грубо, но вскоре стал куда обходительнее – когда услышал, что перед ним ученый муж, – и спокойно побеседовал с ним. Незнакомец протянул ему какой-то листок бумаги, и Гёльдерлин набросал на нем несколько строк, подписался собственным именем – визитеру это пришлось весьма по душе».
Июль. Из письма Циммера Бурку: «Ваш уважаемый подопечный чувствует себя замечательно, несколько дней назад он написал философское стихотворение для одной нашей родственницы, которая гостила у нас».
16 сентября. Стихотворение Гёльдерлина:
Die Sagen, die der Erde sich entfernen,
Vom Geiste, der gewesen ist und wiederkehret,
Sie kehren zu der Menschheit sich, und vieles lernen
Wir aus der Zeit, die eilends sich verzehret.
Die Bilder der Vergangenheit sind nicht verlassen
Von der Natur, als wie die Tag’ verblassen
Im hohen Sommer, kehrt der Herbst zur Erde nieder,
Der Geist der Schauer findet sich am Himmel wieder.
In kurzer Zeit hat vieles sich geendet,
Der Landmann, der am Pfluge sich gezeiget,
Er siehet, wie das Jahr sich frohem Ende neiget,
In solchen Bildern ist des Menschen Tag vollendet.
Der Erde Rund mit Felsen ausgezieret
Ist wie die Wolke nicht, die abends sich verlieret,
Es zeiget sich mit einem goldnen Tage,
Und die Vollkommenheit ist ohne Klage.
Легенды, удаляющиеся от земли,
От духа, который был и возвращается снова,
Обращаются к людям; многому мы учимся
У времени, которое быстро изводит себя.
Образов прошлого не оставляет
Природа, как когда дни бледнеют
В разгар лета, осень обращается к земле,
Дух смотрящего вновь витает в небе.
Многое быстро кончилось,
Крестьянин, идущий за плугом,
Видит, что год клонится к счастливому концу,
В таких образах завершается день человека.
Окружность земли, украшенная горами,
Не облаку сродни, что растает вечером,
Появляется с пришествием золотого дня,
И к совершенству нет нареканий.
В конце года Гёльдерлина навещает богослов-католик Альберт Дифенбах: «Одно незначительное дело привело меня в дом плотника Циммера на Неккаре. На пороге меня встретил некто высокий, сутулый и одухотворенный. Я застыл в невыразимом замешательстве. Неподвижный и смятенный взгляд запавших глаз, лицо, искаженное нервной гримасой, потрясание седыми кудрями – весь его вид явственно указывал на необычную и безумную натуру. Он обрушил на меня поток непонятных титулов на множестве языков, из которых я понял только “ваше величество, высочество, святейшество, милость, господин отец, любезный господин”, исполнил дюжину вежливых жестов и низких поклонов и направил меня к Циммеру. Первым делом я спросил того, кто этот жутковатый человек. Меня поразил его ответ: “Гёльдерлин!” Его домохозяин, в равной мере образованный и дружелюбный человек, проявил любезность и провел меня в комнату пожилого поэта под предлогом, будто хочет показать мне, какой вид открывается на чудесные долины Неккара и Штейнлаха. Безумный сочинитель принял меня так же церемонно, как и ранее, жестикулируя и рассыпаясь во вдохновенных речах. Я до сих пор помню обаяние этого человека: статного, слегка сгорбленного, его красивое лицо семидесятилетнего старика, его прелестный профиль, высокий задумчивый лоб и в особенности – глаза. Я ни у кого больше не видел таких глаз. Улыбающиеся, добрые, в то же время испуганные и дикие; конечно, уже потухшие, но по-прежнему приятные и живые. Они кажутся еще более выразительными из-за суровой складки, нависающей над ними. Его черты, когда-то благородные, носят на себе бесспорный, разрушительный след душевного расстройства – особенно рот и щеки. Его лицо, плечи и руки то и дело непроизвольно сводит судорога. Гёльдерлин пытается держаться с посетителями мягко и дружелюбно, но путается, и его невозможно понять. Его вопросы и ответы настолько же спешны, насколько беспорядочны, он прощается с гостем теми же формулами, которыми приветствовал его. Он, за редкими исключениями, не узнает старых знакомых, временами даже своего сводного брата.
Самое любимое его место – на лоне природы, которое для него ограничивается небольшим садиком у берега Неккара. Там он обычно бродит днем и ночью, рвет траву и цветы и бросает их в реку. Самую горячую любовь он проявляет к детям, но те бегут прочь от жуткого старика. Тогда он плачет. Во времена, когда ему еще удавалось сдерживать безумие, он, рискуя жизнью, спас одного мальчика, которому грозила опасность. Он встает с постели с первыми лучами солнца и полдня бродит по коридорам в доме и по саду. Читает он только книги поэтов, которые обнаружил в своем нынешнем жилище (Уза (sic), Цахариэ, Крамера, Глейма, Кронека [Kronegk], чаще всего – Клопштока), и особенно часто – свой “Гиперион” (старое его издание). Он терпеть не может сочинения современных поэтов. Несмотря на гениальные переводы Софокла, он почти не знает греческого. Часами вдохновенно исполняет вслух отрывки из “Гипериона” и Клопштока. Всякий раз, когда у него под рукой оказывается листок бумаги, он исписывает его строфами, следуя строгим правилам старинной метрики. С точки зрения формы эти стихи правильные, но содержание их туманно. Ему хорошо удаются только описания природы, особенно когда он видит то, что хочет воспеть. Доказательство тому записка, написанная его рукой, которую я прилагаю к письму, – он отдал мне ее в то утро, когда я посетил его (это стихотворение “Лето” (Der Sommer)), начинающееся строками “Жнива является, сверкая в вышине” (Das Erndtefeld erscheint, auf Höhen schimmert)… Он с большой теплотой вспоминает былую дружбу с Маттисоном, Шиллером, Цолликофером, Лаватером и всеми теми, кому он был дорог. О Гёте он и слышать не желает (will er nicht kennen) (Шиллер и Эйхгорн предлагали отдать Гёльдерлину кафедру философии в Йене, но она досталась Нитхаммеру, которого выдвинул Гёте)… Он часто подмечает разные мелочи и надолго сохраняет их в памяти. Любит музыку: часами сидит за пианино, принадлежащим хозяину дома, и играет, пока не устанет от своих музыкальных измышлений – как правило, это незамысловатые и ребяческие воспоминания о его счастливой юности. В конце концов бедолага впадает в безумную меланхолию, закрывает мокрые от слез глаза и, вскинув голову, весьма патетично поет. Что за слова он произносит, непонятно, но эти страдальческие звуки, выражение самой глубокой печали, производят сильное впечатление на слушающих. В прошлом Гёльдерлин был музыкантом и замечательно пел. Студенты, которые живут в том же доме, что и он… обращаются с ним любезно, часто приглашают его на кофе или на бокал вина».
Если верить свидетельству Кристофа Шваба, среди произведений, которые исполнял Гёльдерлин, значилась ария «Меня чуждаются все радости» (Mich fliehen alle Freuden) из оперы Джованни Пайзиелло «Противостояние любви, или Прекрасная мельничиха» – в переводе на немецкий она известна под названием Die schöne Müllerin.