22 февраля. Из письма Циммера матери Гёльдерина:

Глубокоуважаемая госпожа советница,

Я получил ваше последнее письмо и деньги для оплаты за последние три месяца… Ваш дорогой Гёльдерле так замечательно справляется, что лучшего и желать нельзя. Он очень обрадовался вашему рождественскому подарку, куртка ему почти впо`ру в ширину, хоть и слегка коротковата. Он также очень порадовался письму, которое прислал ему господин пастор из Лёхгау. Он сказал мне: «Этот человек весьма благоволил мне в юности». Брошюрка Бёлендорфа его тоже очень порадовала, он сказал: «Ах! Этот милый человек рано умер, он был из Курляндии, я познакомился с ним в Гомбурге, он правда был мне добрым другом». Должен заметить, что ваш дорогой и любезный Гёльдерле больше не страдает приступами мании, он безмятежен и всем доволен. Мой мальчик начал играть на пианино, и ваш сын тоже часто занимается этим в свое удовольствие, когда хочет, он может играть по нотам, но ему больше нравится исполнять воображаемые мелодии…

1 октября. Клеменс Брентано пишет Рахель Фарнхаген: «Если вы еще не читали гёльдерлиновский “Гиперион” в издании Котты 1797 года, сделайте это как можно скорее; это одно из самых выдающихся произведений нашей и даже более того – мировой литературы».

Гёльдерлин пишет матери (примерно 1814 год):

Почтеннейшая матушка!

Думаю, я не отягощу вас тем, что шлю одно такое письмо за другим. Ваша нежность и величайшая доброта пробуждают во мне стремление к благодарности, а благодарность – это достоинство. Я думаю о времени, которое провел с вами, почтеннейшая мать, с большой признательностью. Ваш достойный пример навсегда останется в моей памяти и издали (in der Entfernung) будет воодушевлять меня следовать Вашим наставлениям, подражая столь славному образцу.

Выражаю вам свою искреннюю преданность и именую себя вашим вернейшим сыном, Гёльдерлин.

Передайте мои наилучшие пожелания моей дорогой сестре.

(Намек на отдаленность приобретает иронический оттенок, если вспомнить, что мать ни разу не навестила сына в Тюбингене.)

Почтеннейшая матушка,

Я считаю себя счастливцем, поскольку мне выпало столько возможностей засвидетельствовать вам мою преданность, пока я выражаю свои мысли в письмах. Думаю, я могу сказать, что приятные мысли, выраженные словами, не пусты, так как чувство зависит и от внутренних законов, свойственных человеку по природе своей, которые – в той мере, в какой они ценны с христианской точки зрения, – замечательны ввиду своего постоянства и благотворности. Человек, кажется, с удовольствием привыкает к надежности, к чему-то Чистому, а оно как будто подстраивается под его склонности. Это нечто Близкое также ощущается исполненным мощи, может способствовать успокоению человеческой души и составить ее силу. Божественное – настолько, насколько человек способен его принять, – удивительным образом проявляется в самом естественном излечении, которое он дарует себе. Я прошу у вас прощения за то, что высказывался столь неуважительно. Каким бы серьезным ни казалось намерение заняться собой, оно поддерживается человеческим духом и, ввиду склонностей нашей души, может наполнить нашу жизнь смирением, и как следствие – возвысить нашу чувствительность. Я вынужден снова просить прощения, поскольку прерываю вас.

С самой искренней преданностью именую себя вашим верным сыном, Гёльдерлин.