5 февраля. Синклер в письме Гегелю вспоминает о «согласии душ, которое судьба отняла у нас», и о днях, проведенных с Гёльдерлином и Цвиллингом: «Они навсегда останутся незабываемыми».

19 апреля. Письмо Циммера матери Гёльдерлина:

Многоуважаемая госпожа советница,

Состояние вашего любезного Гёльдерле значительно изменилось: вот уже какое-то время он постепенно худеет, несмотря на то, что ест он с бо´льшим аппетитом, нежели раньше. В последние три месяца он был спокойнее обычного, и, даже когда у него случались приступы, он не особенно бесновался и, как правило, быстро справлялся с этим.

Однако примерно десять дней назад ночь выдалась особенно беспокойной: он кружил по моей мастерской, возбужденно разговаривал сам с собой, я встал и спросил его, что с ним, но он попросил меня вернуться в постель и оставить его в покое. Он с разумным видом заявлял: «Я не могу лежать в кровати, мне нужно ходить, вы же не волнуйтесь, я никому не наврежу, спите спокойно, дорогой Циммер», ― и тут он резко замолчал, а мне ничего не оставалось, кроме как снова отправиться спать, если я не хотел разозлить его, – я позволил ему поступать как вздумается.

Утром он был спокоен, но чувствовал внутри жар и жажду, как человек в сильной, доводящей до дрожи лихорадке, он до того обессилел, что ему пришлось остаться в постели, в полночь он весь покрылся по´том.

На второй день жар и жажда усилились, он так сильно вспотел, что постельное белье и вся одежда на нем промокли насквозь; это продолжилось еще несколько дней, потом у него вокруг рта появилась сыпь, а изначальные симптомы понемногу сошли на нет. Лихорадочная дрожь, к сожалению, не прошла и даже усилилась. Теперь снова весь день проводит на ногах и выражается учтиво, его взгляд полон дружелюбия и любезности, он играет на музыкальных инструментах, поет – и вполне в здравом рассудке. Что самое примечательное – с той ночи он совсем не испытывает беспокойства, хотя обычно он как минимум час в день проводил в таком состоянии. Даже сильный запах, как правило по утрам особенно активно наполнявший его комнату, улетучился.

Я вызвал господина профессора Гмелина в качестве врача для вашего дорогого сына, и он сказал, что о подлинном состоянии больного не может сообщить ничего определенного; по его мнению, это следствие естественных наклонностей, и, увы, любезная госпожа, я вынужден, к своему огорчению, заметить, что думаю так же…

Его поэтический дух по-прежнему энергично проявляет себя: так, например, он увидел у меня рисунок с изображением храма и попросил сделать модель из дерева, я ответил ему, что должен зарабатывать на хлеб, я не такой счастливец, как он, чтобы жить в философском умиротворении, а он сказал: “Ах, я несчастный человек” и тут же за минуту вывел карандашом на доске следующие строки:

Что до его пребывания у нас, можете ни о чем не беспокоиться. В последние дни моя беременная жена чувствовала себя хорошо, она смогла сама позаботиться о вашем сыне. Позавчера она разрешилась. К сожалению, ребенок умер спустя несколько часов, но, слава богу, сама она здорова, и ей ничего не угрожает.

Прикладываю к письму счет за содержание. Нам пришлось закупить больше дров, поскольку теперь нужно постоянно топить его комнату, он легко простужается. Он снова пьет кофе за завтраком, а потом мы готовим для него отдельное кушанье.

Расходы за 81 день 32 флорина и 24 крейцера

69 бокалов вина 6 фл. и 54 кр.

Нюхательный табак 1,21

Дрова 3,18

Белье 3

Освещение за зиму 1,36

Итого __________

48,33

Вычесть 6

__________

42,33

Ваш покорный слуга Эрнст Циммер.

15 сентября. Письмо Гёльдерлина матери:

Обожаемая матушка!

С честью сообщаю вам, что меня до крайности порадовало полученное от вас письмо.

Ваши чудесные высказывания самым благотворным образом влияют на меня, и к признательности, которой я обязан Вам, присовокупляется восхищение, которое у меня вызывает исключительность Ваших намерений. Ваша благодетельная душа и Ваши столь ценные предостережения всегда обретают такую форму, что доставляют мне счастье в той же мере, что и пользу. Платье, которое Вы послали с письмом, прекрасно на меня село. Мне нужно поспешить. Я бы взял на себя смелость добавить что-то еще, например, что подобные этим заверения в размеренном поведении с моей стороны, надеюсь, возымеют действие, и Вы благосклонно примете их.

С гордостью именую себя Вашим преданнейшим сыном, Гёльдерлин.

(Чрезмерно формальный тон, который можно обнаружить в этом письме, – еще одна отличительная особенность взаимодействия Гёльдерлина с внешним миром. То, что мы имеем дело с сознательным и почти пародийным дистанцированием от собеседников, особенно заметно в переписке с матерью, которая постоянно выказывала полнейшее непонимание того, к чему стремился ее сын: в ее представлении он должен был сделать карьеру приходского священника.)