Приемная Зимнего дворца была похожа на музей и заодно на дорогой ресторан: кресла с резными спинками, гобелены на стенах, мебель красного дерева. Между двух гобеленов – парадный портрет императора в полный рост, в золотой раме. Петр Павлович на портрете был облачен в военный мундир. Взгляд – суровый, усы и бородка – рыжеватые, а вот волосы – темные, без следа седины.

Оценив образ государя, Родион и Сонечка засмотрелись на расписной потолок: обширный плафон изображал райские кущи. В просвете между облаками резвились разнообразные ангелочки с роскошными крыльями, похожими на лебединые.

Крылов словно не замечал всей этой красоты. В компании Достоевского он прошел через весь зал и уселся на диван, невозмутимый и строгий. Его длинный сюртук был еще более старомоден, чем визитка, зато сидел на нем безупречно. Галстука-бабочки при нем не было («Съел, как обещал», – подумали Соня с Родиком). Вместо нее он обернул шею белоснежным шифоновым платком.

Диджей Федор явился на прием к царю в безупречном синем костюме-тройке, и теперь эти двое выглядели пришельцами из разных веков. Но в этом не было ничего странного. Здешние правила допускали и не такие вольности. Главное, чтобы гости, как говорится, пришлись ко двору.

Их здесь ждали. Не прошло и пяти минут, как дальняя дверь распахнулась, и в приемную скорым шагом вошел доктор Грин – бледный, корректный, со вздернутыми кверху усиками. Министр Двора и советник государя одет был незатейливо, по-летнему: в белый парусиновый костюм и легкие туфли.

Доктор галантно приложился усами к Сонечкиным пальцам. Пригодился курс этикета в Смольном: она не дрогнула. Мужчинам (не исключая Родиона) он просто пожал руки.

– Рад вас видеть в добром здравии, любезный мой Иван Андреевич, – обратился он к Крылову. – Рассказывайте, с чем пришли? И с кем? Ну, то есть, граф Федор Михалыч и так широко известен… а вот молодых людей не имею чести знать.

– Это наши друзья, София и Родион. Вы обязательно узнаете их получше. Впоследствии. Скажу лишь, что именно знакомство с ними стало поводом для нашего срочного визита… к государю.

Последнее слово Крылов произнес с особым ударением. Советник понял более чем прозрачный намек, но не обиделся:

– О да, разумеется. Я пошел вам навстречу, господа. Поэтому вы здесь, и без всяких канцелярских проволочек. Но давайте продолжим без церемоний: у вас есть что-то ценное для государя? Должно быть, это важные новости? Не сочтите за труд поделиться. Так сказать, приоткрыть завесу тайны…

– Уж не принимаете ли вы нас за коммивояжеров, дорогой доктор? Мы не торгуем вразнос секретами государственной важности. Я доверяю вам всецело. Однако наши новости должны дойти до государя в первую очередь. И сугубо конфиденциально.

– Ах, ах! – всплеснул руками Грин. – Вы чертовски правы! Сию минуту мы отправимся к нему в офис. В личный кабинет, ха-ха…

Вот тут Сонечка почему-то поморщилась. Ей не нравился этот услужливый доктор. Она уже знала, что не всегда стоит доверять первому впечатлению (иначе никогда не найдешь богатого мужа, объясняли в Смольном). Но зачем же врать самой себе?

В эту минуту ей пришла в голову интересная мысль. А что, если…

Они переглянулись с Достоевским. Не потребовался даже обмен мыслями: тот как будто сам думал о том же.

В следующее мгновение Соня вошла в омнилинк.

Она уже научилась узнавать висящие в воздухе объекты. Вот толстенький и весомый шар Крылова. Вот знакомые шарики Родика и самого Достоевского (этот последний приятно поблескивает, так и хочется до него дотянуться). А вот и чужой. Он белесый, словно выгоревший, а может, в цвет парусинового костюма. Надо попробовать расколоть его незаметно.

Не тут-то было!

Шар чувствует ее присутствие.

Шар сердито надувается. И внезапно выпускает струю холодного пламени прямо навстречу сонечкиному взгляду. Огонь бьет по глазам, как свет прожекторов в студии у диджея Федора.

Соня закрывает глаза ладошкой. Но успевает заметить, что доктор Грин улыбается иронически.

Он не так уж прост, этот доктор.

– Пройдемте, пройдемте, господа, – говорит он и приглашает гостей следовать за ним.

Сонечка и Достоевский смотрят друг на друга, как заговорщики. Граф едва заметно качает головой. Это может показаться забавным, но они оба всегда мечтали стать детективами! И они рады любой практике. А отрицательный результат – тоже результат.

В дверях они касаются локтями, и ничего, что диджей Федор на полметра повыше, а Сонечка – пониже.

Родион идет сзади. Бедняжка Родик. Кажется, он ревнует.

* * *

Государь император ждал их в кабинете на третьем этаже. Здесь нет трона, нет и шикарных диванов. Есть массивный стол красного дерева размером с бильярд (и тоже обитый сверху зеленым сукном). Есть простые кожаные кресла. Потолки не выше, чем в обычном доме. Ламповое радио на подоконнике. Вот разве что вид из окна – на миллион: за окном расстилалась Нева, на волнах качались сторожевые пароходики, а еще была видна стрелка Васильевского острова с прогулочными дирижаблями на привязи.

Окна его личных покоев выходили во двор. Еще недавно придворные музыканты играли там «Happy birthday to you». На празднике у малыша Алекса. Помост так и не успели разобрать.

Эх, эх.

Государь кивнул вошедшим. Но пожимать руки не стал. Правила этикета имеют исключения для коронованных особ, если (и пока) им это угодно.

Доктор Грин пропустил гостей, а сам остался за дверью. Он был опытным царедворцем и знал: если хочешь все знать, не нужно лезть вперед.

Достоевский с ребятами расселись в низеньких креслах. Только разместившись на них, они поняли хитрость императора: теперь он, сидя за столом, глядел на них покровительственно, сверху вниз. Казалось, сейчас в нем сосредоточилась вся сила и мощь Империи.

И только толстяк Крылов не стал усаживаться в кресло. Даже наоборот. Он прислонился задом к мраморному подоконнику и остался стоять вот так, скрестив пухлые руки на груди. На государя Петра Павловича он посматривал искоса. Очевидно, старому другу позволялось многое.

Вот и заговорил он первым:

– Ваше величество, дело не терпит отлагательств.

– Мои дела уже отложены, – сказал император хмуро. – Надолго. Как бы и не навсегда.

Крылов вздохнул.

– Именно об этом мы и пришли поговорить, – сказал он. – «Навсегда» еще не настало, Петр Палыч. Это тебя кто-то обманул. Когда все будет потеряно, я первым приду к тебе… с бутылочкой крысиного яда… и помогу тебе покинуть этот жестокий мир. Но до тех пор не надо падать духом. Помнишь ту историю про лягушек в молочном кувшине?

– Оставь свои басни дошкольникам, Иван Андреевич. С моим духом все в порядке. Я покину этот мир последним и перед уходом выключу свет. Так что у тебя за дело? И зачем тут дети?

– Ты еще не догадался?

Император нехорошо прищурился. Даже высочайшее терпение имеет границы. И не так-то просто сдержаться, когда тебя называют недогадливым!

– Слушай, господин Крылов! – повысил он голос. – Не наглей! Оглянись-ка: из твоего окошка отлично видно Петропавловку!

Крылов засопел недовольно. В казематах крепости находилась самая известная в России тюрьма для государственных преступников.

– А чего сразу Петропавловку, – обиделся он. – Хотя моя судьба всецело в вашей власти, ваше величество. Я даже не удивлюсь. Я давно чувствую себя лишним… речь не о лишнем весе, разумеется…

– Прекрати, – перебил царь. – Извини, не сдержался. Продолжай, прошу тебя.

– Продолжаю и повторяю: дело у нас важное. Мы знаем о твоей беде. Так уж получилось. Мы можем тебе помочь. Мы, и никто другой. Ты спрашивал, зачем здесь эти ребята? Наш общий друг, граф Федор Достоевский, объяснит даже лучше. Он – настоящий детектив, и его интуиция выше всяких похвал. К тому же он владеет технической стороной вопроса. У него и голос приятнее… а то я, признаться, уже охрип тут с вами.

Император покачал головой. Выдвинул один из ящиков своего громоздкого стола. Извлек оттуда стеклянную фляжку с желтой маслянистой жидкостью. Приподнялся и протянул Крылову.

– Благодарствуем, – сиплым басом откликнулся тот. – Рады стараться, ваше благородие.

– Фигляр. Умолкни. Жду доклада от детектива Достоевского. Раз уж вам угодно так его называть.

Граф коротко поклонился:

– Вкратце ситуация такова, ваше величество. Недавний эфир известной вам программы «Петербургские тайны» вышел несколько необычным. Его даже пришлось прервать по не зависящим от нас причинам…

– Я смотрел, – буркнул царь. – Пришлось. Моя невеста Мария-Луиза – ваша поклонница… одним словом, мы это видели. Кажется, вы открыли новую звезду?

– Лучше и не скажешь, ваше величество. Вот она, перед вами. София Мармеладова. Курсистка-смолянка. Рано потеряла родителей. С детства живет на полном пансионе, на попечении государства, за что вам бесконечно благодарна… Ее отцом был Франц Мармель.

Император вздрогнул так, что под ним скрипнуло кресло. Достоевский сделал вид, что ничего не заметил.

– Эта девушка может читать мысли, – продолжал он. – Может входить в нейросферу. И это уже не просто технология, это магическое искусство, причем из числа самых сильных… и я думаю, это еще далеко не все, что она умеет. Ее способности как следует не изучены.

– Думаете, они достались ей от Франца?

– Имею все основания так полагать.

Император впился взглядом в Сонечку. Ей стало не по себе. Особенно когда государь обратился уже к ней:

– Скажи мне, София… помнишь ли ты своего отца?

– Нет.

– Может ли такое быть? Ведь тебе было лет шесть, когда его… ну, словом, когда его не стало?

– Ничего не помню, – честно повторила Соня. – Могла бы что-то запомнить, но нет. Мне и самой очень грустно.

– Разделяю твою печаль, – сказал император. – Франц Мармель был великим человеком. И гениальным инженером. Нам его очень не хватает. Да… сильно не хватает.

– Об этом мы и говорим, государь, – вставил Крылов. – Сейчас он изобрел бы что-нибудь этакое, и мы бы тут не мучились.

– Увы, Франца больше нет с нами, – сказал император. – Но если уж ты, Соня, и вправду унаследовала его дар… возможно, ты сможешь мне помочь.

– Вы хотите вернуть сына? – спросила Сонечка.

– От тебя ничего не скроешь. Или опять господин Крылов проболтался? С него станется. Но ты употребила верное слово. Я хочу вернуть моего сына. Не просто найти, а вернуть. Это важно. Видишь ли, накануне его побега мы… крупно повздорили. В силу многих причин. Я тоже был в чем-то неправ. Я был с ним излишне жестким… если не жестоким. Но я не выгонял его из дома. Пусть даже он ненавидит меня, я готов принять его любым. Как донести до него эту мысль?

– Вы думаете, он вас ненавидит? – удивилась Сонечка.

Крылов тем временем приложился к фляжке. И проворчал:

– Вот кто на самом деле разглашает самые важные тайны Империи. А потом валит на честных граждан.

– Это не тайна, – возразил император. – Это беда нашей семьи. Это… ее проклятье. Ты больше других знаешь об этом, Иван Андреич. Но даже ты не знаешь всей правды. И никто не должен ее знать.

– Я понимаю ваш намек, ваше величество, – сказал Достоевский. – Наше детективное агентство не интересуется государственными секретами. Мы просто найдем пропавшего мальчика и вернем его домой. И постараемся сделать это как можно скорее.

– Пока не началось, – добавил Крылов.

– Я на вас надеюсь, – сказал Петр Павлович. – И особенно на Софию. Возможно, она сможет понять, что на уме у моего сына. Поскольку я давно перестал это понимать. Ну и потом, она очень красивая девушка…

Это был, что называется, царский комплимент. Но Сонечка все равно обиделась:

– Вы меня как приманку используете? Как подсадную утку?

– Что ты, что ты, – государь честно приложил руку к сердцу. – Просто я хотел сказать, что ни у кого другого это не получится… так красиво.

– А я о чем говорю, – вставил Крылов.

– Иногда можно и помолчать. Погодите. Я покажу вам кое-что.

Петр Павлович щелкнул пальцами.

Прямо в центре кабинета включилось мерцающее облако нейровизора, и все увидели отрывок из трехмерного ролика: темноволосый парень прямо на мотоцикле въехал в церемониальный зал, заложил лихой вираж и разрушил громадный праздничный торт. Ошметки торта полетели во все стороны. Соня с непривычки зажмурилась. Когда она снова открыла глаза, Алекс беззвучно смеялся. Он был уже без шлема, и Соня заметила, что наследник престола – просто красавчик, и что в жизни он даже милее, чем на портретах.

Как раз в эту секунду Алекс добыл из кармана фляжку, поднес ко рту, в воздухе полыхнул огонь – на этом скандальный фильм и кончился.

– Это последний раз, когда я его видел, – признался Петр Павлович. – На том самом проклятом мотоцикле, который мы же ему и подарили.

Облако погасло. За окнами поблескивал шпиль Петропавловского собора.

– Так вот, господа детективы, – император как будто заканчивал ранее начатую речь. – Я вам доверяю. И повторяю: если вы выполните эту мою просьбу… очень деликатную… можете просить у меня что угодно, в пределах возможного и даже невозможного.

Достоевский хотел что-то ответить, но тут дальняя дверь приоткрылась. На пороге возникла фигура в легком и свободном домашнем платье. Даже слишком свободном в талии, заметила Сонечка.

Она была очень красивая (так решил Родик). Но какой-то кукольной, фарфоровой красотой. Бледная, белокурая, с яркими карминовыми губами, словно нарисованными поверх настоящих.

Конечно, это была новая пассия государя – Мария-Луиза фон Паркер. Или, говоря возвышенно, с уважением к чину, – царская невеста.

– Мое сердечко, – пропела Мария-Луиза. – Будешь ли ты скоро сфободен?

По-русски она говорила с легким акцентом, скорее приятным, чем нет.

– Уже вот-вот, сейчас, – сдержанно отвечал император. – Ты можешь подождать меня в розовой гостиной… а затем мы поедем на прогулку в Петергоф.

Иван Андреевич тяжело снялся с подоконника, подошел и церемонно приложился к ручке Луизы. Впрочем, и фляжку не выпустил.

– Вы там поосторожнее, – ухмыльнулся Крылов. – Не растрясите нового наследника.

Он не заметил (или сделал вид, что не заметил), а Сонечка с Достоевским – и даже простодушный Родион – услышали, как скрипнул зубами император.

– Это к делу не относится, – сказал он.