– Не плачь, Сонечка, – сказал Крылов ласково, как только умел. – Не реви. Слезами делу не поможешь.

Но его просьба осталась без внимания. Сонечка ничего не хотела знать о делах, она просто рыдала, закрыв лицо руками. Ее плечи тряслись, как в лихорадке.

Родион смотрел на нее, и ему тоже хотелось плакать. А вот Достоевский сохранял спокойствие. Он стоял, опершись руками на спинку кресла, и напряженно думал о чем-то. По крайней мере, так это выглядело со стороны.

– Зачитываю справку, – сказал он. – Франц Теодор Мармель приехал в Россию в двадцатилетнем возрасте вместе с отцом, тоже известным инженером. Здесь они организовали исследовательскую фирму под названием «М&М's». Изучали теорию всеобщего информационного поля, которое в околонаучных кругах называют «нейросферой». Особенно их интересовали способы телепатического контакта между мыслящими единицами, говоря проще, беспроводные нейросети. Результаты их работы ныне по большей части засекречены, однако некоторые изобретения ограниченно используются – например, омнилинк. Позже Мармель-старший вернулся на родину в Саксонию и там скоропостижно скончался. Франц Мармель пропал десять лет назад при невыясненных обстоятельствах.

– Почему? – всхлипнула Соня. – Почему при невыясненных? Вы же детектив, вы должны знать.

Достоевский вздохнул.

– Есть неофициальная версия. Поначалу работа Мармеля не вызывала беспокойства у властей, поскольку никто в ней ничего не понимал. Но позже на нее обратили внимание специалисты из Третьего отделения. Тогда-то разработчики сами попали в разработку. Если коротко: возникло подозрение, что при помощи омнилинка можно не только читать чьи угодно мысли на расстоянии, но и… писать их. То есть подменять своими. Думаю, продолжать не стоит.

– Но я не могла подменять ничьи мысли, – сказала Сонечка. – Вы же слышали.

Тут Крылов тихонечко заквохтал: так он смеялся.

– Мы слышали, – подтвердил он. – Но кто даст гарантию, что мы слышали именно то, что есть? А не то, что ты позволила нам услышать? Пусть даже и неосознанно?

Сонечка снова всхлипнула. Родик попробовал погладить ее по руке:

– Сонь… ну не плачь… хочешь, снова послушай, о чем я думаю… в первый раз у тебя хорошо получилось. Я и правда думал, что ты красивая и умная.

Соня улыбнулась сквозь слезы. Все же Родион был небезнадежен.

– Увы, – сказал Крылов. – Меня наша София тоже расколола, как маленького. Теперь придется сожрать свой галстук. Только уговор: пусть она купит мне новый. Хитро я придумал?

Теперь Соня и вовсе рассмеялась, хотя и не слишком весело:

– У меня денег нет, – сказала она. – Меня уже стипендии лишили. Вот-вот из общаги выселят.

Достоевский покачал головой:

– А сейчас я скажу откровенно, хотя меня никто и не раскалывал. Можете даже не думать о деньгах, молодые люди. Если я хоть что-то понимаю в бизнесе, очень скоро мы получим крупный заказ лично от государя. Мы – это детективное агентство «Преступление и Наказание», о создании которого я желаю объявить прямо сейчас.

– Да что ты? – удивился Крылов. – Это тот самый секретный заказ, про который я даже думать боюсь?

– Ты ничего не боишься, Иван Андреевич. И думаем мы об одном и том же.

– Мало ли о чем мы думаем, – упрямился Крылов. – Мозги-то, они без костей.

Сонечка даже не дослушала их спор. Ее слезы как-то сами по себе высохли. Из всего спича Достоевского она запомнила самое желанное:

– У нас будет свое детективное агентство? Это же здорово! Мы будем настоящими сыщиками! «Дело о пропавшем наследнике». Класс! Как у Пинкертона с Гэтиссом!

Родион тоже едва не подпрыгнул на месте. Разве что в ладоши хлопать не стал.

– А можно мне с вами? – спросил он, и его голос сорвался от волнения. – Правда, я не умею ничего…

Достоевский усмехнулся:

– Ты уже умеешь говорить девушкам комплименты. Даже получше меня. Это означает, что ты быстро учишься. А еще… что особенно ценно… ты склонен к спонтанным и нетрадиционным решениям.

– К каким, каким решениям? – испугался Родик.

– К нетрадиционным. Только истинный оригинал на главную встречу своей жизни наденет разные носки. Особенно меня впечатлил белый с черными полосочками.

Родион не нашелся, что сказать. Зато Крылов захохотал:

– Жизнь – она вообще как зебра! А мы на ней как мухи. Главное – садиться на свою полосу.

А Достоевский снова потрепал Родика по плечу.

– Добро пожаловать в агентство. Или даже проще – в клуб героев Достоевского! Нас ждут великие дела.

* * *

Разговор о делах на этом не закончился. Но продолжился в другом формате.

– Ждите нас внизу, детишки, – велел Достоевский Сонечке и Родиону.

Они даже не обиделись. Послушались и спустились на лифте в зеркальный холл. Давешний охранник их узнал и по-свойски подмигнул Родику.

«Он тоже программу смотрел», – понял бедняга и покраснел до ушей.

«Как смешно он краснеет», – подумала Соня.

Через стеклянные двери они вышли на Невский. Оглянулись на хрустальный шар Дома Радио: должно быть, именно там Достоевский с Крыловым обсуждали свои взрослые вопросы. Болтая о пустяках, они вышли на Екатерининский канал и остановились на мосту, у гранитного парапета. Родик очень хотел снова взять Сонечку за руку, но не решился. Вечерело; ясный летний день обещал скоро смениться белой ночью, а до тех пор небо оставалось изжелта-розовым, словно с размаху залитым акварельной краской. Так думал романтичный Родик. А о чем думала Сонечка, он не знал. Он же не умел читать мысли.

По каналу плыли прогулочные катера. В них сидели счастливые, беззаботные люди. Девушки в белых платьях щебетали о чем-то, господа в костюмах сохраняли солидный вид. Может быть, это была свадьба, только было непонятно, кто жених и кто невеста: все выглядели шикарно.

Сонечка задумчиво смотрела им вслед.

– Как это все-таки противно и пошло, – сказала она. – В нашем Смольном институте девчонки только и мечтают о хорошем замужестве. Уже лет с двенадцати. А мне почему-то все равно.

– Почему же сразу противно. Бывает ведь когда и по любви выходят.

– Ну да, бывает. А тогда скажи, Родик: чем отличается любовь от нелюбви?

Родион немного подумал. И ответил:

– Я точно не знаю. У меня все как-то неправильно всегда было. Но я слышал, у других бывает так, что они для любимых на все готовы… ну там, совершить что-нибудь героическое… или хотя бы стихи написать…

– Ах, ну да. Ты же у нас поэт, тебе это легко. Ты, кстати, обещал Достоевскому прочитать что-нибудь.

– Ничего я не обещал…

– Врушка. Тебя и на программу-то пригласили за твои стихи… они что, такие загадочные были?

– Обычные.

– Ну прочитай хоть кусочек.

Родион помялся. Но вовремя понял, что отказываться – как-то глупо и искусственно. Он полез в свою папку и достал оттуда тонкую тетрадку в веселенькой зелененькой обложке.

Раскрыл тетрадку где-то на середине, приблизил к глазам и начал читать, немного запинаясь:

– Ужас какой, – сказала Соня.

Родик огорчился.

– То есть не в том смысле, что стихи плохие. А просто страшновато как-то. Знаешь, что я тебе скажу? Девочкам такие стихи лучше не показывать.

«Опять я в дураках», – подумал Родион.

– Зачем же так сразу, – глаза Сонечки смеялись. – Может, просто твой час еще не настал.

Родик не на шутку обиделся:

– Ты чего, опять в мое сознание влезла?

– Ну прости… я не хотела.

«Вот как можно влюбляться в человека, который тебя насквозь видит», – успел подумать Родион, а потом понял, что его видят насквозь. Сонечка шагнула к нему, ласково провела пальцем по его переносице и губам, и он вспыхнул, как спичка. Тетрадка со стихами выскользнула у него из пальцев и упала на мостовую, но он даже не заметил.

Но нежданное счастье закончилось так же внезапно, как и случилось.

– Нет-нет, детишки, – услышали они знакомый голос. – О поцелуйчиках даже думать забудьте. Пока дело не сделано – никакой личной жизни!

Достоевский шел к ним, щегольски помахивая тросточкой. Толстый Крылов остался стоять у подъезда. Кажется, он сговаривался о цене с извозчиком на сером «фиате».

– А мы ничего такого и не думаем, – легко отреклась Сонечка. – Я хотела вас дождаться.

Тут немножко покраснела уже она сама. Но Достоевский не пожелал замечать легкой двусмысленности ее слов – если только эта двусмысленность вообще существовала. Вместо этого он сказал:

– Вот и отлично. Слушайте мою команду: с этого дня работаем вместе. Время на пустяки не тратим. Словами… и стихами… не разбрасываемся.

Он поднял с земли тетрадку и вручил смущенному поэту.

– Сейчас развезем вас по домам, – сказал он. – Завтра все вместе идем к государю.

* * *

Ночь опустилась на Петербург – хоть и белая, но тревожная, и в самый глухой час сиреневое небо стало лиловым. Соня и Родик мирно спали в своих кроватках на разных берегах Невы и почему-то видели во сне Достоевского. В Доме Радио погасли окна, и только хрустальный шар на башне таинственно светился изнутри, и его отражение как будто плыло по темной воде. Может быть, граф смотрел из волшебного шара на город, а может, просто уборщица забыла отключить электричество – так это и осталось неизвестным.

В то же самое время где-то далеко послышался треск мотоциклетных моторов. Треск перешел в рев, и вот уже с Садовой на пустынный Невский выкатилась целая свора хулиганов-байкеров в черных куртках и шлемах с зеркальным стеклом. Здесь они разделились: пятеро или шестеро унеслись дальше, в сторону Адмиралтейства, а двое задержались у моста через канал.

Один был совсем молодым, но держался в седле уверенно. Что касается второго… здесь каждый прохожий смог бы отметить небывалое для Петербурга явление – женщину-мотоциклиста: длинные волосы и красивая грудь под кожаной курткой не оставляли в этом никаких сомнений.

Удивительная девица придержала железного коня и что-то сказала своему юному спутнику – за шумом моторов нельзя было понять, что именно. Тот рассмеялся и кивнул в ответ. Дал по газам и выскочил прямо на тротуар, к стеклянным дверям Дома Радио.

Там он заглушил мотор и спешился. И оказался долговязым мальчишкой, совсем не похожим на массивных взрослых байкеров, которых так часто можно встретить у постоялых дворов где-нибудь на тверской трассе. Нет. Он был стройным и безусым, хотя и с правильными чертами лица – и эти черты все тот же внимательный прохожий мог бы легко узнать по фамильным портретам правящей династии.

Наследник Алекс запустил руку в карман куртки. Достал оттуда – нет, на этот раз не флакон с огненной жидкостью, а всего лишь баллончик с краской. Поднялся по каменным ступенькам и размашисто вывел на стеклянных дверях две огненно-красных латинских буквы: db. Вот только вертикальные линии он зачем-то сделал очень длинными, и вдобавок украсил эту монограмму греческой «омегой» на самой верхушке. О да, наследник знал иностранные языки!

Получилось красиво, но неприлично.

Тильда покатывалась со смеху, сидя на своем байке.

– И что же должен означать этот ребус? – спросила она у Алекса, когда тот вернулся. – Общий смысл я примерно понимаю, и все же расшифруй…

– Легко, – сообщил наглец. – Это значит – dostoevsky-butthead, черта с два ты нас найдешь. А «омега» – просто так… для завершения композиции.

– Почему не какая-нибудь «альфа»? Ах, извини, забыла. Альфа – это всегда ты сам, не так ли?

– Тильда…

– Слушаю тебя, мой принц.

– Тильда, ты надо мной смеешься?

– Нет же. Просто внимательно слушаю.

– Тогда погнали отсюда. Иначе они спалят мой нейролинк.

– Спалят… погнали… кто учил тебя таким выражениям? Это же чертов анахронизм. Так говорили глупые дети в темных мирах сто лет назад.

– Ну да. Причудливо. Даже не помню, от кого я слышал эти слова. Ах, да, конечно! От Достоевского и слышал.

– Никогда бы не подумала, что ты поклонник диджея Федора.

Алекс помолчал. Возможно, даже покраснел под стеклом своего шлема.

– Нет, Тильда. Просто тебя еще не было… в моей жизни… а он был нашим репетитором. Учил меня и сестер русской литературе.

– Ставил тебе двойки? И за это ты его ненавидел?

– Н-неправда. Он был моим любимым учителем. Но теперь мой учитель – ты. И я… люблю тебя.

Тильда внезапно стала серьезной.

– Не бросайся словами, – сказала она. – Особенно когда не понимаешь их смысла.

Моторы взревели. Две темные фигуры сорвались с места и умчались прочь, навстречу раннему рассвету.