В гондоле дирижабля было тепло и уютно.

Еще никогда Сонечка не чувствовала себя такой счастливой. Как же мало нужно человеку для счастья: сперва натерпеться страху, а потом разрешить кому-нибудь себя спасти. И сидеть умытой и причесанной в мягком кресле, с усмешкой поглядывая из окна на то место, в котором еще недавно было так страшно. «Подняться над ситуацией», – как советовали не в меру умные гувернантки в Смольном институте. И они поднимались в дирижабле – все выше и выше.

А ситуация внизу была так себе. Петербург тонул во тьме. Изредка во тьме вспыхивали и гасли огни – и тогда была видна старуха, с неубывающей силой размахивающая алебардой, точно веником по мостовой, и разбегающиеся по сторонам мелкие темные сущности.

Иногда в просветы были видны улицы и целые кварталы, и на улицах этих царил хаос. Трамваи застыли на перекрестках: видимо, в столице отключили ток. Автомобили и повозки еще двигались, но бессмысленно и беспорядочно. Сталкивались друг с другом и опрокидывались. То и дело в разных точках ожившей карты вспыхивали мелкие огоньки, будто кто-то зажигал свечки на праздничном торте.

Но это был грустный праздник. Так бывает, когда ты уходишь из дома и сам не знаешь, когда вернешься. И вернешься ли когда-нибудь.

В дирижабле уже сидели Крылов и Блок. Их Порфирий подхватил прямо в Петропавловской крепости, и те сопротивлялись недолго. Сам же бравый полицейский выглядел немного смущенным: не иначе, как до сих пор чувствовал свою вину!

Взрослые разместились у барной стойки, на которой дымились чашки со свежезаваренным зеленым чаем. Цесаревич Алексей сел на диван рядом с отцом. Бог знает почему, но теперь он боялся отходить от него далеко.

Родик не стал присоединяться к ним. Вместо этого он отправился в кабину пилота, к своему другу – нейроиду 2112.

– Куда путь держим? – спросил Родион у пилота.

– Даю справку. Летим на дальний запад. Направление: зюйд-вест, две тысячи триста километров.

Родион пожал плечами. В географии он разбирался слабо, а в интерсеть было не заглянуть.

Внизу же расстилался серый туман.

– Вслепую полетим? – спросил Родик.

– Никак нет. Нейроид 2112 помнит курс. Когда-то я уже вел корабль по этому маршруту. Небольшая авария помешала достичь конечной точки назначения.

Любопытная Сонечка тоже оказалась рядом – в компании с верным Волчком. Услышав все это, она не удержалась и спросила:

– Неужели вы летали за границу? И что там?

– Я не знаю, что там. Мы не долетели. Нас сбили лазерной пушкой. Дирижабль был полностью разрушен, никто из пассажиров не уцелел. Прочность человеческого корпуса оставляет желать лучшего. Меня удалось восстановить, однако моя прошивка была полностью заменена. Нейроид 2112 перестал быть летчиком и получил профессию бармена на прогулочном судне. Устаревшие модули памяти нейрорегистраторов удалены полностью. Полностью.

Холодок пробежал по Сонечкиной спине.

Она безошибочно угадывала, когда люди врут. Или не хотят говорить правду. Но она не думала, что тем же свойством обладают и нейроиды.

Еще мгновение – и она могла читать мысли пилота. В отличие от человеческой, память нейроида устроена иначе: воспоминания можно было мгновенно скачать в виде архива, распаковать и читать все вместе или по отдельности.

– С вами летел один человек… расскажите мне о нем, – попросила она еле слышно.

– Как вам будет угодно. По сохранившейся информации, в списке пассажиров был инженер Франц Теодор Мармель. Главный разработчик платформы «омнилинк», а также программного обеспечения для роботов-нейроидов. Он погиб вместе со всеми. Мне очень жаль.

Сонечка чувствовала, что ее собеседник опять что-то недоговаривает. Среди файлов в его голове попадались и зашифрованные.

– Он… что-то оставил вам? – спросила Сонечка, уже зная ответ.

– Предположение корректное, – сказал пилот 2112. – В моем сознании содержится ряд закрытых фолдеров немалого объема, содержимое которых мне не известно. Их загрузил туда Франц Мармель накануне последнего полета. Я не могу их открыть. Они сохранены не для меня.

– А для кого?

– Для девочки по имени София. Если это действительно вы, я готов дать доступ к этим файлам.

– О боже… – только и сказала Сонечка.

Она так побледнела, что Родик заволновался:

– Что с тобой? – спросил он. – Укачало? Может, водички принести?

Умный Волчок ткнулся носом ей в ладошку:

– Не бойся, хозяйка. В его памяти нет ничего плохого, я знаю.

– Я не могу это расшифровать, – пожаловалась Сонечка.

– У тебя же есть ключ от всех дверей, помнишь?

Сонечка поняла. Достала из кармашка золотую звезду с алым рубином посредине, подарок Крылова.

Не выпуская штурвала, пилот повернулся к ней. Протянул ей ладонь в перчатке. Сонечка вложила магический кристалл в его руку.

Под стеклами летных очков как будто вспыхнули красные огоньки. Вспыхнули и погасли.

Ключ подошел.

И тогда робот-нейроид заговорил – негромко, слегка монотонно и с заметным акцентом:

– Здравствуй, София… если ты это слышишь, значит, меня уже нет среди живых. Доктор Грин так или иначе смог от меня избавиться. С другой стороны, если я сейчас говорю с тобой, это означает, что мой последний эксперимент удался. Молодой и талантливый нейроид номер 2112 любезно согласился разместить на своих модулях памяти базовые паттерны моего сознания. Теперь он – это я. В значительной мере. В нем живет моя память, он может думать, как я, может говорить за меня, даже без помощи нейросети. В этом нет особой магии. Просто мне очень хотелось… еще немного пожить.

Слезы сами потекли по Сонечкиным щекам. Волчок некоторое время размышлял, не надо ли помочь ли хозяйке и облизать ей лицо, но вовремя одумался.

– Ты можешь и не поверить во все сказанное, – продолжал инженер Франц Мармель. – Даже наверняка не поверишь. Ведь ты ничего обо мне не помнишь. Упомянутый доктор Грин постарался стереть из твоей памяти все воспоминания о детстве… и уж точно – любую информацию, связанную со мной. Хорошо еще, что я предпринял определенные меры защиты. И скопировал твою детскую память туда же, куда и свою.

Сонечка слушала сквозь слезы, но внимательно.

– Осталось произвести один простой тест, чтобы ты мне поверила. Я вложил в голову этого нейроида кое-что такое, о чем он никак не мог знать, а могли знать только ты и я. Пусть ты и не помнишь ничего о своем прошлом, но что-то самое важное должно было остаться в твоей памяти. Что было самым важным для шестилетней девочки, спросил я себя? И решил, что знаю. Спроси у робота 2112, как звали твою любимую куклу.

Соня опустила ресницы… как та самая кукла. Старинная немецкая кукла с фабрики в Рауэнштайне.

– Как… звали… мою куклу? – спросила она, глядя в глаза роботу.

2112 на секунду задумался.

– Ее имя было Мария-Луиза, – ответил он. – Но ты звала ее Лизаветой. До сих пор не понимаю, зачем ее забрал у тебя доктор Грин.

Сонечка залилась слезами. Когда-то, давным-давно, она так горевала по своей кукле! Оказывается, она ничего не забыла! Нет-нет, совсем ничего!

В этот миг детские воспоминания вернулись. Вернулись полностью. Картинки мелькали перед ее глазами, и голоса звучали в ее голове – такие родные и знакомые. И слезы текли рекой.

Нужно было как можно скорее остановиться.

Родион гладил ее по плечу, а Волчок лизал в щеку. И только пилот 2112 был спокоен. Он снова взялся за штурвал и сверился с показаниями приборов:

– На этом сеанс связи окончен. Сознание Франца Мармеля временно отключено. Скоро долетим до границы. За это время девочка София сможет рассмотреть получше свое детство… если, конечно, захочет.

– Нет… – Сонечка закрыла лицо руками. – После… после.

Волчок лизнул ее еще раз – теперь в розовое ушко.

Тут Родику пришла в голову самая неуместная и несвоевременная мысль – и конечно, он не смог удержать ее в себе.

– Сонь… – прошептал он. – А как это ты проделываешь такие штуки? Может, ты тоже робот?

Как ни была расстроена Сонечка, но дернула Родика за вихры с превеликим удовольствием! И пояснила коротко:

– Сам ты робот!

* * *

В это самое время в другом конце пассажирского салона император Петр Павлович беседовал со своим сыном. Им давно нужно было поговорить наедине.

Они уселись вдвоем на кожаный диван – конечно, не такой широкий, как во дворце, да и кожа была искусственной. Настоящими были слезы, которые наследник незаметно утирал пальцем.

Алекс только притворялся бесчувственным и наглым. Иногда удачно.

– Я знаю, что ты до сих пор обижен на меня, – сказал отец сыну.

– Ничего ты не знаешь.

– Неправда. Я сам виноват. Я должен был сам вытащить тебя из этого ада… из Безмирья.

– Да, – сказал Алексей. – Но ты думал, что я предатель. Ты правильно думал. Я тебя ненавидел… тогда.

– Я знаю. Когда-то я был таким же. Злым и нетерпимым. И отца я ненавидел. Мы с тобой очень похожи… к сожалению или к счастью.

Тут Алекс опустил глаза смущенно:

– И ты тоже… был знаком… с Тильдой?

– Это к делу не относится, – начал отец. – Хотя… какого черта. Она была такая красивая. Вечно юная. Нечеловечески шикарная. А мне было как тебе сейчас. Что тут еще скажешь? Теперь-то я понимаю: это было дьявольское наваждение. А тогда… тогда мне казалось, что это лучшее, что было в моей жизни.

– В моей тоже, – вздохнул Алекс.

Он помолчал. Смущенно помялся. И спросил:

– Как ты думаешь… она больше никогда не вернется?

Император усмехнулся не без горечи:

– Забудь о ней. Мой тебе совет.

– А ты… ты забудешь о своей Лизке?

Император покраснел.

– Это тоже было наваждение, – сказал он. – Это был обман. Теперь мы знаем, кто его подстроил. Я бы охотно вычеркнул из памяти все эти позорные годы… Жаль, что будущее обещает стать еще тяжелее.

– Но ведь мы вернемся… когда-нибудь?

– Нам некуда возвращаться, сын. Империя развалилась у нас на глазах, как и предсказывали злые языки. Я не хотел им верить, но злые обещания всегда сбываются. Это добро чаще всего остается не у дел.

– Я не хочу, чтобы так было, – сказал Алексей. – Я бы поменял этот закон.

– Тогда будем думать о хорошем. Король Максимилиан примет нас с радостью в своем замке в Швангау. Настя и Маша ждут нас там. А потом мы все вместе отправимся на Борнгольм, на Рюген… или куда захотим. Потёмкин со своей нечистью не скоро туда доберется.

– Значит, мы сдаемся?

– Н-нет. Считай, что мы… устроим себе передышку.

– И мы оставим Россию этим демонам? Бросим всех, кто нам верил?

– Теперь ты считаешь меня предателем? Это жестоко с твоей стороны. Жестоко и несправедливо. Пойми: все это делается ради тебя, Алексей. Для твоей же пользы.

Император и наследник смотрели друг на друга, и обоим было тяжело – тяжелей некуда.

– Тогда я вернусь один, – сказал цесаревич.

* * *

Остальные пассажиры сидели на корме, у стойки бара, где робот-нейроид выдавал всем желающим модный зеленый чай и другие напитки. Приглядевшись, можно было заметить: барменом служил бывший пилот дирижабля, которого так цинично подсидел наш мечтатель 2112. Правда, бармену очень нравилась его новая работа. Он с удовольствием смешивал коктейли и лучезарно улыбался пассажирам, особенно толстому Крылову.

Бармен видел в нем истинного ценителя своего искусства!

– Может, еще чего-нибудь… погорячее? – намекал он.

Но Крылов неизменно отказывался. Он кое-как взгромоздился на барную табуретку и теперь сидел там, как ворона из детской басни. Правда, стакан из рук не выпускал.

– Сыру порезать? – лисьим голосом предлагал бармен.

Если это и был последний полет перед концом света, то не такой уж скучный!

Достоевский ничего не пил. Вместе с Блоком он сидел за столиком у панорамного окна и смотрел вниз, на проплывающие мимо пейзажи. Дирижабль летел теперь над заливом, и море сияло, как разглаженный лист алюминиевой фольги. На западе в водную гладь врезались скалистые острова, а чуть дальше к северу в тумане угадывались берега Финляндии.

Это было красиво и поэтично.

Вот только Блок закрыл глаза и, казалось, погрузился в апатию.

– Не спи, гражданин поэт, – сказал ему Достоевский. – И не грусти. Слезами делу не поможешь. Как это у тебя: живи еще хоть четверть века…

Блок открыл глаза:

– Тебе легко говорить.

– Почему?

– Это твоя история, Федор. Ты здесь как рыба в воде. И не ври, что это не так.

Достоевский легонько побарабанил пальцами по столу, как по клавиатуре заграничной пишущей машинки:

– С чего ты взял?

– Как будто я не замечаю. Мне иногда кажется, ты все заранее предвидел. Точно в книжке написал.

– В таком случае это неоконченная книжка, – сказал Достоевский. – И я не знаю, каким будет продолжение.

– И ты не знаешь, куда мы летим? И что там будет?

– Даже не представляю.

Блок промолчал. На барном стуле завозился Крылов. Оказывается, старый хитрец внимательно слушал их разговор.

Сделав большой глоток из стакана, он проговорил:

– Летим туда – не знаем куда. Огребем то – неведомо что. А все потому, что мы – герои Достоевского.

Граф почему-то смутился.

– Глупости, – сказал он. – Такого не бывает. Это фантастика.

– Ты так думаешь? А не ты ли, любезный мой Федор, всегда зачитывался фантастикой? Даже на моих уроках литературы, лет двадцать назад? Каждый день планшет под парту прятал! Еще и сам сочинял историйки. Про параллельные миры… про всяких там попаданцев… мечтал великим писателем стать? Ну-ка, признавайся!

Достоевский покраснел, как мальчишка, каким он и был когда-то давно. Он и хотел бы увильнуть от ответа, но строгий Крылов просто-таки сверлил его глазами!

– Я… мечтал… – тут голос графа сорвался, как у четырнадцатилетнего подростка. – Ну да, я мечтал стать знаменитым. Всемирно известным. И еще, как это… быть в тусовке. Типа я брендовый автор. Или диджей, или что-нибудь такое. На самом деле мне тогда все равно было, кем быть, главное, чтобы прославиться. Девчонкам автографы раздавать.

Тут он даже усмехнулся, будто припомнил что-то смешное, но немножко стыдное.

– Ну, да… только я еще ничего не умел. Сочинял какую-то чушь. Черновики, наброски. Писал, выкладывал и удалял потом.

Крылов посмотрел на него сквозь стакан – то ли наполовину полный, то ли наполовину пустой:

– Так может, и эта история – тоже твой черновик? В таком случае написано весьма небрежно. Надо же было такое придумать – темный демон, князь Потёмкин-Хтонический… женщина-кошка… бабка с топором… Ну хорошо. Допустим, из этого сюжета мы выкрутились. А что дальше будет?

– Н-не знаю. Я не знаю, о чем дальше писать. У меня творческий ступор. Как будто блок кто-то поставил.

– Ах, блок? – рассмеялся Крылов. – Сан Саныч, слыхал? Про тебя говорим!

Но поэт даже не улыбнулся:

– Мы не выкрутились. Мы только закручиваемся. Все круче и круче. Ох, не надо было вам сочинять князя Потёмкина!

Достоевский вздохнул.

– Никого я не сочинял. Но уж если вы думаете, что все упирается в меня… то будь по-вашему. Я принял решение.

Блок вскинул брови. Крылов поставил стакан на стойку.

– Сюжет будет таким, – сказал граф. – Сейчас мы развернем корабль. Полетим обратно в столицу и вступим в бой с этой дрянью. Все вместе, во главе с императором. Победим мы или погибнем – это уж как повезет. Но это наша история. Нам в ней и жить.

– Ответ засчитан, – пробурчал Крылов.

* * *

Туман стелился над заливом. Без навигатора ни один летчик никогда не нашел бы дорогу обратно, только не пилот-нейроид номер 2112. Курс был заложен в его памяти. Оставалось сделать поправку на ветер и на любопытного Волчка, который так и норовил ткнуть носом в пульт управления.

– Давай, поднажми, – говорил он летчику. – Вдруг эти твари разбегутся?

Он беспокоился зря. Темные сущности не разбегались. Уже захватив город, они поднялись в воздух и роились там, и закручивались в вихри, и метались из стороны в сторону, точно бешеные птицы.

Издали завидев дирижабль, мелкие бесы устремились навстречу. Пытались прицепляться к серебристому корпусу и отваливались. Крошились о лопасти пропеллеров, прилипали к стеклам кабины и растекались по ним, как черные кляксы. Изо всех сил скребли когтями по обшивке.

Это было уже опасно.

Еще опаснее было другое. Через открытый портал из Безмирья поднимались все новые и новые сгустки черной энергии. Они концентрировались. Сосредотачивались. И вот они уже складывались в воздухе в гигантское черное облако с очень, очень знакомыми очертаниями!

Император побледнел, как смерть:

– Это же снова он… Потёмкин…

– Мужайтесь, ваше величество, – шепнул Достоевский. – На вас дети смотрят.

Петр Павлович стиснул зубы и кратко кивнул. С ним случилось что-то небывалое: теперь он слушал других!

Зато летчик, кажется, не сомневался ни в чем. Дирижабль под его управлением неуклонно двигался вперед, как боевой крейсер, над разлившейся рекой прямо к Дворцовой площади. Маяком ему служил шпиль Петропавловского собора. Тот самый, золотой, с крылатым ангелом на самой верхушке. Многие верили, что перед концом времен этот ангел сорвется со шпиля и утонет в свинцовых водах Невы – а может, улетит куда-нибудь, в счастливый светлый мир, откуда и был послан в свое время на помощь первому императору, строителю города. Но ангел-хранитель все еще парил над погибающей столицей; сильной своей рукой он держался за крест – тоже золотой. Увы, другого оружия при нем не было.

Дирижабль замедлился и завис над Петропавловской крепостью. Теперь крылатый ангел, высотой в полтора человеческих роста, мог бы заглянуть прямо в стеклянные окна кабины. Хорошо еще, что он не смотрел в их сторону! И все равно у Родика захватило дыхание от восторга. Да и всем остальным как будто стало легче на сердце: надежда снова зажглась в их душах, словно последний солнечный отблеск на золотых крыльях.

Но Потёмкин тоже ждал их. Его непомерно разросшаяся фигура висела над темной водой, преграждая путь. Черное облако занимало половину неба.

– Вы вернулись? – прошелестел у всех в ушах зловещий голос. – Как символично. Я тоже. Перед вами князь Потёмкин, версия 2.0.

– Ты вернешься, откуда пришел, – пообещал Достоевский. – В небытие.

Темное облако подернулось рябью от беззвучного смеха.

– И не надейтесь, – сказал Потёмкин. – И не пытайтесь мне помешать. Лучше сделайте коллективное селфи… напоследок. Только не тряситесь от ужаса, как сейчас. Фотки выйдут нерезкие.

Граф Достоевский скрестил руки на груди.

– Вечный вопрос, – сказал он. – Твари мы дрожащие… или что-то другое. Ты не учел одно важное обстоятельство, Потёмкин.

– Это какое же?

– У некоторых из нас появилась новая мотивация.

– Что-о?

Достоевский не ответил. Зато летчик под номером 2112 снял свой летный шлем. Его стеклянные глаза опасно сверкнули. Сейчас этот нейроид был как никогда похож на человека – сурового и разгневанного. Но было и еще кое-что. Только слепой мог бы не заметить сходства между ним и юной Сонечкой Мармель.

Потёмкин в ярости зашипел:

– Ч-черт бы вас побрал! Вы все-таки нашли друг друга, папаша и дочка? Тем лучше! Я уничтожу вас обоих.

– А если вот так? – спросила Соня совсем по-мальчишески.

Ей как будто кто-то подсказывал, что нужно делать: она выхватила бриллиантовый орден с алым рубином и ткнула им, как лазерной указкой, прямо в лицо золотому ангелу.

Ангел тяжело повернулся (в сущности, он и был флюгером, и в ногах у него были устроены специальные подшипники).

Протянул руку за камнем.

Стекло кабины отползло в сторону, и Сонечка, недолго думая, положила алый рубин на широкую золотую ладошку.

Ладонь у ангела была вдвое больше человечьей, пальцы – длинные и красивые.

Он сжал камень в кулаке. София на миг пожалела, что вот так запросто отдала орден Верного Сердца: вид у ангела был очень серьезный, и ясно было, что эту ценную вещицу в случае чего обратно не выпросишь.

Но ключ подошел.

Глаза ангела засветились. Золотой шар, на котором он стоял, заблестел еще ярче. Ангел медленно повернулся и устремил взор на Потёмкина.

Тот затрепетал.

Куда делась его дерзость? Его сила и лютая злоба? Демон промычал что-то невнятное, как будто потерял дар речи, и попятился – но не тут-то было.

Ангел нахмурил золотые брови. Нет, его глаза не полыхнули пламенем. Не превратились в лазерные пушки. Он не выхватил из-за пазухи огнемет и не выпустил по врагу струю убийственного напалма.

Он просто посмотрел. Но последствия были неожиданными.

Гигантская черная фигура перед ним вспыхнула и загорелась вся целиком, как облако жидкой нефти.

Никто из живущих не видел ничего подобного! В небе над Невой как будто родилась сверхновая звезда. Она горела ярче весеннего солнышка и разбрасывала по сторонам огненные протуберанцы – но никого не обжигала: кто-то строго следил за этим, и этот кто-то был куда могущественнее темного демона из преисподней. Кажется, этот демон уже и рад был убраться обратно в ад, но и этого ему не разрешали. Наоборот, пылающий шар, который был недавно Потёмкиным, поднимался в небо все выше и выше, продолжая бессильно плеваться пламенем. Он уменьшался и таял на глазах. Наконец мигнул несколько раз и с грохотом взорвался в стратосфере, рассыпавшись разноцветным фейерверком.

Огненный дождь пролился на город. Это было красиво, но уже совсем не страшно. Над водой еще некоторое время поднимался мерцающий пар, затем рассеялся и он.

И все кончилось.

Тьма над Петербургом исчезла, как будто кто-то снял пелену с целого города. Солнце засияло в небе, юное и полное сил, как в первый день творения, и море заблестело вдали. Улицы ожили, по мостам и набережным вновь двинулись экипажи, и даже трамвай радостно прозвенел где-то далеко, как старый добрый будильник на тумбочке у кровати! Город и вправду проснулся от тяжелого кошмара – и никто даже не знал, кого за это благодарить.

Пилот 2112 взялся за штурвал и тихонько увел дирижабль подальше от золотого шпиля. Теперь стало видно, как ангел улыбается. Да, он определенно улыбался своими золотыми губами!

Потом пошевелил пальцами, будто забыл что-то важное. Щелк! – и орден Верного Сердца прилетел обратно к Сонечке. Она еле успела его поймать.

Граф Достоевский зааплодировал первым. Подхватили все, включая его величество Петра Павловича. Юные детективы и Алекс – те и вовсе засвистели и заверещали на разные голоса, а Волчок залаял так, что в баре зазвенели стаканы и, кажется, что-то разбилось. Крылов всплеснул руками и поспешил туда. Некоторые последовали за ним. Что ни говори, повод был веским: не так уж часто приходится спасать мир.

И только Достоевский остался в кабине пилота вместе с юными сыщиками. Наследник Алексей переминался с ноги на ногу и кусал губы. Он уже несколько раз порывался что-то сказать, но все никак не решался.

– Не тяни уже, – сказала ему Сонечка. – Мы все равно знаем, что у тебя на уме.

– Ах, ну да. Я просто хотел спросить… хотел попросить: можно, я теперь с вами буду? Примите меня в свою банду. То есть, в детективное агентство.

Сонечка наморщила нос, чтобы не засмеяться, и сказала:

– Принять-то можно. Только тебе и платить придется по-царски, а у нас денег нет.

– Денег у фон Визина займем, – легко решил Алекс. – Я договорюсь.

Достоевский только головой покачал:

– Уже занимал однажды, все помнят. Сперва первый кредит верни.

– Я верну. А вам папа в любом случае премию заплатит… за Потёмкина…

– Не говори глупости, – одернул его граф. – И не повторяй лишний раз это имя.

– А что случится? Уж теперь-то мы точно победили!

– Все повторяется, – сказал Достоевский загадочно. – Будут и новые войны.

Алекс беззаботно махнул рукой:

– Ну и пусть будут. Вы же мне поможете?