1

Конь-дракон Лунма в одиночестве пробудился в свете луны.

Ледяные капли ночной росы капали ему на лоб и стекали по изогнутой стальной переносице.

Кап.

Он с усилием открыл глаза, заскрежетали заржавевшие веки и ресницы. В тёмно-красных огромных зрачках отражались крохотные серебристо-белые блики. Сперва ему показалось, что это лунный свет. Но, присмотревшись повнимательнее, он увидел перед собой белые цветы, проросшие сквозь трещину в бетоне, их увлажнила капля росы, упавшая с кончика его носа, и они распустили бутоны.

Не устояв, он глубоко втянул носом воздух, точно хотел понюхать цветы, но ничего не почуял – ведь он не был сделан из плоти и крови и никогда не знал никаких запахов. Воздух ворвался в ноздри, со свистом пронёсшись сквозь щели меж механических деталей. Он почувствовал, что всё тело будто зудит, будто каждая чешуйка вибрирует на своей частоте, и, не сдержавшись, чихнул, из ноздрей вырвалось две струйки влажного воздуха. Крошечные цветы с шелестом задрожали под его дыханием, капелька росы упала с полупрозрачного лепестка.

Конь-дракон медленно поднял голову и оглядел мир вокруг.

Мир будто давно опустел, вовсе не та картина, которую он помнил. Он помнил, как стоял в центре залитого огнями просторного зала, кивал головой и вилял хвостом, приветствуя китайских и иностранных туристов, так что они охали от восторга. Помнил, как обитатели музея говорили друг с другом, когда на ночь гасили свет, незнакомые языки со всего света тревожили его сон. Он не помнил, сколько проспал. Главный зал был разрушен, стены покосились и пошли трещинами, в которых проросли лианы, их зелёные листья шелестели на ветру. В стеклянном потолке стебли растений проделали множество мелких и крупных отверстий, капли дождя пробирались в них вместе со светом луны и шумно падали вниз, точно крупных и мелких жемчужин град гремел на нефритовом блюде[55].

Большой зал музея превратился в разрушенный двор под открытым небом. Лунма огляделся вокруг, остальные обитатели подевались куда-то, один только он остался в руинах и проспал неизвестно как долго. В дыру в потолке он увидел ночное небо. В чернеющей синеве тут и там сияли звёзды, точно распустившиеся серебристо-белые цветы, такого он тоже не видел неизвестно как долго. Он вспомнил о родных местах, о крохотном городке Нант на берегах спокойной Луары, где сверкающие звёзды отражались в воде, точно на картине, написанной маслом. В этом мегаполисе, что был так далеко от дома, небо вечно было затянуто серым, днём нависало точно толстая плёнка, а ночью окрашивалось грязными багряно-зелёными огнями.

Теперь это звёздное небо и свет луны напоминали ему о доме. О маленьком островке посреди реки, о крохотной мастерской, о месте, где он появился на свет. Искусные мастера нарисовали эскиз тонкими, как волоски, штрихами, затем тщательно изготовили детали по образцу, отполировали до блеска, покрасили распылителем, собрали из них его тело. Огромное тело весом в сорок семь тонн из десятков тысяч деталей, связки из стали и железные кости, деревянная чешуя, когда он вставал во весь рост – вид у него был устрашающий. Шестерёнки, катушки, моторчики и тросики вместе работали как часы, словно вдыхая душу в его механическое тело, он твёрдо держался на мощных ногах, шагал так легко, будто порхающий лебедь, двигался ловко и проворно, точно затаившийся тигр, поступь мягкая, но уверенная, как у величественного дракона.

Лунма обладал телом лошади, головой и шеей дракона, длинными усами, рогами, как у оленя, и глазами из тёмно-красного стекла, на золотистой чешуе по всему телу были вырезаны иероглифы «конь», «дракон», «поэзия», «сны», воплощавшие в себе романтические представления искусных ремесленников о древней цивилизации, существовавшей за тысячи миль от них. Он прибыл на эту землю давным-давно в год Лошади. «Крепок духом и телом, точно конь-дракон Лунма», как говорили здешние, – именно эта счастливая присказка и вдохновила его создателей, так он и обрёл облик мифического животного.

Он помнил, как выступал на площади с представлением, гордо вышагивал, подняв голову, пробираясь сквозь толпы людей, помнил, как у детей горели любопытством глаза, помнил их восторженные возгласы и их радостные визги, когда брызгал на них водой. Он помнил прелестные звуки музыки, разливавшиеся вокруг, в них переплетались и западные симфонии, и китайские народные напевы, помнил, как переставлял изящные ноги им в такт, грациозно продвигаясь вперёд. Он помнил, как улочки и здания далёкой страны раскладывались перед его взором, точно на шахматной доске, окутанные серым туманом. Помнил своего партнёра по выступлениям – гигантского механического паука, ростом с него самого, как тот со зловещим видом выставлял вперёд восемь длинных ног. Вместе они выступали три дня и три ночи, разыгрывая сюжет из китайских мифов. О том, как отправила богиня-прародительница Нюйва коня-дракона Лунма в мир людей присмотреть за ними, но встретил тот паука, что сбежал из небесных чертогов и творит вокруг зло. И вступают они в ожесточённую схватку, но в конце, как говорится, «сменяют оружие на шёлк и нефрит», и бой их оканчивается дружбой. И воцаряется мир на земле, и приходят четыре моря в гармонию, да наступают на всём свете покой и благость.

После окончания выступления паук вернулся на родину, оставив коня-дракона одного охранять эти незнакомые земли.

Но разве не здесь его вторая родина? Ведь он был создан в честь долгой дружбы двух стран, поэтому от природы – полукровка. Его породили мифы и грёзы этой земли, что долгие века передавались из уст в уста, переводились на незнакомые наречья, записывались заморскими письменами, отправлялись за океаны в чужие края и возродились в нём силой магии и электричества, точно в непостижимых роботах и величественных космических кораблях. Преодолев тысячи ли, он прибыл сюда и стал новым чудом света, память о нём сохранится в веках. Традиция и современность, мифы и технологии, Восток и Запад. Что же считать ему родиной, что называть чужбиной?

Лунма не нашёл ответа на этот вопрос, только медленно опустил тяжёлую голову. Он спал слишком долго, так что мир уже превратился в руины. Живут ли здесь ещё люди? В холодном свете луны конь-дракон осторожно поднял копыто и шаг за шагом ступил во внешний мир, проржавевшие суставы металлического тела скрипели. Он увидел собственное отражение в потрескавшемся стекле на стене, тело его тоже заметно потрепалось. Годы промчались мимо, утекли, словно вода. Чешуя местами отвалилась, точно у старого бойца, вернувшегося из сражения, и только лишь в стеклянных глазах всё ещё мерцал тусклый свет.

На широком проспекте, где некогда неслись потоки машин, пышно зеленели деревья, упиравшиеся в небеса, пускались в пляс на ветру. Стоило стихнуть шелесту их листвы, как запевали песню птицы и насекомые, от их пения мир казался ещё пустыннее.

Лунма сосредоточенно осмотрелся, не зная, куда держать путь, и побрёл, куда глаза глядят.

Тихая поступь, точно листья, падала на пустынную улицу. Тень его одинокой фигуры длинно тянулась по земле в лунном свете.

2

Лунма не знал, сколько времени провёл в дороге.

Звёзды и луна беззвучно скользили по небосклону, но без часов ему неоткуда было узнать, который час.

Улица, по которой он шёл, некогда была знаменитой в этом городе и очень оживлённой, а теперь превратилась в глубокое ущелье, по обеим сторонам отвесные скалы – сложное соединение кирпича, стали, бетона и деревьев, из органического и неорганического, жизни и распада, снов и реальности, мегаполиса и природных ландшафтов из древних трактатов, слившихся воедино.

Он помнил, что где-то рядом была площадь, ночью загоралась огнями, точно во сне длиной в тысячу лет. Но свет всё же погас, сон закончился. Ничто в этом мире не живёт вечно.

В долине, что когда-то была площадью, он увидел что-то, ещё больше повергшее его в смятение: тысячи металлических обломков кучей громоздились друг на друге, точно белоснежные звериные кости, покуда хватало глаз. Громадные и крохотные автомобили, всевозможных моделей и марок, проржавевшие до каркаса, сквозь зияющие оконные проёмы проросли ветви, торчащие к небу, точно когти в напрасной попытке что-то схватить. От этой картины Лунма обуяла необъяснимая волна горя и страха. Он опустил голову и взглянул на копыта, усеянные пятнами ржавчины. А чем он отличался от этих машин, неужто и ему стоит остаться здесь, погрузившись в вечный сон?

Но никто не мог ему ответить.

Деревянная чешуйка сорвалась с груди и покатилась по груде металлических обломков, гулкое эхо прокатилось в воздухе, залитом лунным светом. Сверчки вокруг тут же затихли, а потом снова принялись петь свою радостную песнь, точно упал ничего не значащий мелкий камешек.

Коню-дракону стало ещё страшнее, оставалось только ускорить шаг.

Из груды развалин донёсся какой-то писк. Скорбный и тоненький, не похожий ни на чириканье птицы, ни на стрёкот сверчков. Лунма пошёл на звук, кончиком носа роясь в диком бурьяне. И тут вдруг взглядом встретился с парой маленьких чёрных глаз из зияющей тёмной пещеры.

– Ты кто? – со скрежетом спросил он.

Он так давно не слышал собственного голоса, что тот казался ему чужим.

– Не узнаёшь меня? – ответил тоненький голосок.

– А кто ты?

– Я летучая мышь.

– Летучая мышь?

– Наполовину птица, наполовину зверь, днём прячусь, а ночью выхожу, порхаю между ночными грёзами и рассветом.

Конь-дракон внимательно оглядел собеседника. Остренький клювик, крупные ушки, весь в тоненькой серой шёрстке, скрюченное маленькое тельце, а по бокам тонкие перепончатые крылья, сверкающие под светом луны.

– А ты кто? – пискнула летучая мышь.

– Я кто? – повторил Лунма.

– Ты что, не знаешь, кто ты?

– Может быть, знаю, а может, не знаю, – ответил Лунма. – Меня зовут Лунма, я конь-дракон. Я родом из мифов Китая, но появился на свет во Франции. Я не знаю, робот я или животное, жив я или мёртв, а может, никогда и не был живым. Не знаю, во сне или наяву брожу в эту лунную ночь.

– Как все поэты, чьи сны точно лошади, – вздохнула летучая мышь.

– Какие-какие поэты?

– Да так, просто вспомнила строчку из стихотворения, которому уже много лет.

– Стихотворения? – Это слово казалось коню-дракону смутно знакомым, но он всё равно не совсем понимал, что оно значит.

– Да, мне нравятся стихи, – кивнула летучая мышь. – Когда исчезают поэты, их стихи как будто становятся ещё ценнее.

– Исчезают поэты? – аккуратно переспросил Лунма. – Ты хочешь сказать, что никто больше не пишет стихов?

– А что, не заметил? В мире же уже давно нет людей.

Конь-дракон не поднял головы. Он знал, что летучая мышь говорит правду.

– И что же нам теперь делать? – помолчав, спросил он.

– А что хотим, то и делать! – громко пискнула летучая мышь. – Человечества больше нет, а мир по-прежнему существует. Посмотри, как прекрасен лунный свет этой ночью. Если хочешь спеть песню – пой, а не хочешь петь – так лежи в тишине. Когда поёшь, мир тебя тихонечко слушает, а когда молчишь, слышно, как все существа поют свою песенку.

– Но я не слышу, – честно признался Лунма. – Слышу только, как стрекочут в обломках сверчки, аж жутко становится.

– Эх, бедный ты, со слухом не так хорошо, как у меня, – с сочувствием сказала летучая мышь, – но ты услышал меня, вот что странно.

– Почему странно?

– Обычно летучих мышей слышат только летучие мыши. Но мир так огромен, из каждого правила найдётся исключение, – пожала плечами летучая мышь. – Куда ты идёшь?

Конь-дракон не задумываясь сказал правду:

– Я не знаю, куда я иду.

– Как, даже этого не знаешь?

– Просто иду. Да и потом, ничего я больше и не умею.

– Вот я знаю, куда направляюсь, просто задержалась на полдороге, – грустно сказала летучая мышь. – Я летела три дня и три ночи, но тут за мной решила погоняться сова, чуть крыло мне не поцарапала, негодяйка.

– Ты ранена? – спросил Лунма обеспокоенно.

– Я же сказала, чуть не! Думаешь, за мной так легко угнаться?! – заверещала летучая мышь, но тут же закашлялась.

– Ты в порядке?

– Пить хочу, столько летела, что горло пересохло, точно пустыня. Но здесь вся вода отдаёт металлом, не могу пить.

– У меня тут есть немного, – ответил Лунма, – но это для представлений.

– Дай мне немножко, всего глоток, – сказала летучая мышь.

Конь-дракон склонил голову, из огромных ноздрей вырвались две струйки водянистого пара. Туман обволок маленькую фигурку летучей мыши, на мохнатой шерсти осели капельки воды. Мышь распахнула крылья и довольно слизала капли.

– Ты хороший, – пропищала она, – теперь мне гораздо лучше.

– Теперь тебе пора, куда ты там собиралась?

– Да, этой ночью у меня важная миссия, – ответила мышь. – А ты что будешь делать?

– Не знаю, наверное, просто пойду дальше.

– Может, подвезёшь меня немножко? Всё-таки я устала, нужно отдохнуть, но боюсь, что не успею долететь, куда надо.

– Но я иду медленно, – смущённо ответил конь-дракон. – Меня таким сделали, могу только потихоньку одно за другим переставлять копыта.

– Ничего.

Летучая мышь проворно захлопала крылышками и приземлилась рядом с его правым ухом, коготками ухватилась за длинный драконий рог и повисла головой вниз.

– Смотри, так мы сможем идти и разговаривать. Есть ли что-то веселее, чем ночью гулять и болтать?

Конь-дракон вздохнул и аккуратно выставил вперёд переднюю ногу. Летучая мышь была такой лёгкой, что он совсем не ощущал её веса. Только слышал, как над ухом доносится тоненький, как паутинка, шепоток:

– Перед бурной рекой я стыжусь. Мои годы пусты, в пустоте лишь усталость для тела…

3

Они миновали зловещее кладбище машин. Дорога становилась неровной. Луна спряталась за тонкими облаками, но сквозь мрак то и дело пробивались лучи.

Конь-дракон осторожно ступал, больше всего боясь упасть и сломать ногу. Суставы скрипели от каждого шага. Шестерёнки и винтики отваливались от его тела и падали, то стукаясь об обломки кирпичей и камня, то глухо приземляясь на заросший пустырь.

– Тебе не больно? – с любопытством спросила летучая мышь.

– Я не знаю, что такое боль, – честно ответил Лунма.

– Как круто. Я бы на твоём месте уже умерла от боли!

– Что такое смерть, я тоже не знаю. – После этих слов конь-дракон замолчал, его снова обуяла волна горя и страха.

Если он был живым, то где находилась его душа – понемножку в каждой из десяти тысяч деталей или в каком-то одном особенном месте? Если все винтики отвалятся и попа́дают вдоль ущелья, то останется ли в нём жизнь, как он будет осязать мир вокруг?

Время промчалось мимо, утекло, словно вода. Ничто в этом мире не живёт вечно.

– Молча идти скучно, может, расскажешь мне что-нибудь? – предложила летучая мышь. – Ты родился в далёком прошлом, наверняка знаешь много историй, которые я не слышала.

– Историй? Я не знаю, что это, да и не умею рассказывать.

– Но это ведь так просто! Повторяй за мной: давным-давно…

– Давным-давно…

– Ну что, о чём ты подумал? Или увидел что-нибудь, чего никогда не существовало?

И Лунма правда увидел, перед глазами будто провернулось колесо времени – и вросли обратно в землю деревья, и вытянулись ввысь небоскрёбы, разойдясь перед ним на две стороны, точно море, уступая место для большого прямого проспекта.

– Давным-давно жил-был один большой процветающий город.

– Там жили люди?

– Много-много людей.

– Можешь разглядеть их лица?

Образы перед глазами Лунма стали ещё чётче, будто развернулось полотно на свитке, будто ожили перед ним эмоции на лицах каждого персонажа. Он увидел и радости встречи, и горечь разлук, и луну, а она то ясна, то на убыли круг[56].

– Давным-давно был один большой процветающий город, и жила-была в нём одна девушка…

И стал он рассказывать их истории:

Об одной старшекласснице, что познала чувство первой любви и влюбилась в незнакомца, с которым переписывалась в мессенджере на телефоне, а потом обнаружила, что он был лишь идеальным персонажем дейтинг-симулятора. Но кто бы мог подумать, что парень из приложения тоже влюбится в неё и они заживут долго и счастливо. Когда она умерла, каждая чёрточка её лица, каждая эмоция, каждое движение и привычку загрузили в облако, и стала она богиней для человечества и искусственного интеллекта.

Об одном набожном монахе, что отправился на завод молитвой отвести беду от рабочих-андроидов, с которыми в последнее время часто случалось короткое замыкание, но цифровой призрак рабочего вселился в него. И когда правда вот-вот уже готова была вскрыться, монах умер внезапной смертью в одиночестве в номере маленькой гостиницы, его голое тело было выпачкано в крови женщины. Посмертное вскрытие показало, что он и сам был андроидом.

Об одной непревзойдённой и великой театральной актрисе, чьи перевоплощения ошеломляли зрителей. Папарацци подозревали, что она тоже всего лишь голограмма, вскрыли замок и ворвались в её фешенебельные апартаменты, неприступные, точно крепость, но увидели лишь остывший женский труп на сверкающей золотом и камнями роскошной кровати. Самое страшное – сколько бы на неё ни смотрели невооружённым глазом, сколько бы ни снимали различными камерами, каждый видел своё, у каждого в кадре труп принимал разный облик. А ещё страшнее то, что много лет спустя призрак непревзойдённой актрисы по-прежнему жил на киноэкранах.

Об одном слепом ребёнке-вундеркинде, который с пяти лет играл в шахматы с компьютером. Он рос, а его талант всё крепчал, вслед за ним развивался и соперник-компьютер. Спустя много лет слепой шахматист принял финальный бой от заклятого врага всей жизни, лёжа на больничной койке. Но ему было неведомо, что, пока разворачивается партия, его череп вскроют и отсканируют мозг слой за слоем, чтобы сделать электронный модуль, на котором искусственный интеллект продолжит учиться. И последняя игра станет такой сложной, что её будет не под силу понять ни одному смертному.

Дослушав истории коня-дракона, летучая мышь прыгала и танцевала от радости и принималась сама писклявым голоском рассказывать ему на ухо о том, что слыхала и видывала:

О часах, что били один раз в сто лет и были забыты в тёмном подвале галереи искусств в центре города. Но когда наступал час, срабатывал магический эффект резонанса, и их бой разносился по всему городу, точно играл оркестр органов, так что всё живое вокруг замолкало.

Об одном беспилотнике, что каждое утро летал в синем небе в сторону солнца, медленно огибал весь город по часовой стрелке, подзаряжая солнечные батареи. Поздней весной стаи желторотых птенцов вместе с ним учились летать, рисуя на небе восхитительную картину, точно расцветали разноцветные облака.

Об одной старинной библиотеке, где круглый год поддерживали температуру 62 градуса по Фаренгейту, а внутри громоздились стопки бумажных книг, которые много лет никто не читал. Компьютер, управлявший библиотекой, знал поэзию разных эпох, и китайскую, и зарубежную, и если кому везло найти туда дорогу, то его обязательно ждал удивительно тёплый приём.

Об одном музыкальном фонтане, который умел сочинять музыку, стоило опустить туда монетку, как он проигрывал новую оригинальную мелодию. Под вечер вокруг него собирались бродячие собаки и кошки, отыскивали монетки в куче мусора и кидали их в воду, а затем блаженно купались и пили, внимая прекрасным композициям, которые никогда не повторялись.

– Что, правда? – спрашивали они друг друга снова и снова. – А потом что?

Так они и шагали всё дальше, а блики луны пускались в пляс по земле.

До них донёсся плеск воды, точно в ущелье раздавалось эхо от горного ручья. До того как здесь вырос город, тут и вправду был горный ручей, но год за годом человечество размножалось, и ручей обуздали, сделав из него озеро, наземный канал и подземные сточные воды. Теперь же ручей снова обрёл свободу, сам себе тёк, где вздумается, падая вниз и забираясь на скалы, напевал свои песенки, напитывая всё живое вокруг.

Конь-дракон остановился. Дорога упиралась в огромный пруд диких лотосов. Ему не было видно ни конца, ни края, кувшинки густо громоздились друг на друге до самого горизонта. Стоило дунуть ветру, как листья лотосов вздрагивали, и по пруду проходили тёмно-зелёные и серо-белые волны. Меж листьев виднелись красные и белые бутоны, точно скопления лунного света, зрелище просто завораживало.

– Какая же красота, – шёпотом произнесла летучая мышь, – аж на сердце тяжело делается!

Лунма украдкой охнул от удивления, потому что тоже это почувствовал, хотя совсем не был уверен, что у него есть сердце.

– Идём дальше? – спросил он.

– Я перелечу это озеро, – ответила мышь, – а вот ты не сможешь дальше идти. Ты ведь из металла и электричества, если вода попадёт, то будет короткое замыкание.

– Наверное, – с сомнением в голосе сказал конь-дракон. Он никогда раньше не погружался в воду.

– Тогда, похоже, придётся нам здесь попрощаться. – Мышь захлопала крыльями, и ветерок пощекотал уши Лунма.

– Ты полетишь дальше?

– Да, мне нужно торопиться.

– Ну, в добрый путь!

– И тебе того же, береги себя! Спасибо тебе за рассказы!

– И тебе спасибо!

Конь-дракон стоял у кромки воды, глядя, как крошечная фигурка летучей мыши удаляется и исчезает в ночи.

Он снова остался один. Яркий свет луны освещал всю землю.

4

Он увидел в воде своё отражение, ещё больше исхудавшее с тех пор, как он отправился в путь. Чешуя почти вся отвалилась, как и один из рогов. Металлический скелет в пятнах ржавчины опутывали провода, торчащие во все стороны.

Куда теперь мне отправиться? Назад, откуда пришёл?

А может, пойти в противоположную сторону? Земля круглая, если просто идти в одном направлении – всё равно придёшь, куда надо, неважно, куда повернуть.

Он подумал, что стоит вернуться, но, сам того не осознавая, сделал шаг вперёд.

Ледяные волны коснулись копыт.

Листья лотосов шуршали под его брюхом, бесчисленные сверкающие бусины стекали по листьям, некоторые, прокатившись, замирали на месте, другие собирались в одну большую каплю, точно ртуть, и затем падали в воду.

Как же прекрасен мир. Я не хочу умирать.

Эта мысль его напугала. Почему он вдруг подумал о смерти, неужели это конец?

Но бескрайний лотосовый пруд по-прежнему его манил, он неустанно шёл вперёд, желая добраться до противоположного берега, который не видел.

Вода залила его ноги, поясницу, живот, спину и шею.

Копыта увязли в тине, дальше идти он не мог. Он попробовал покачнуться, но чуть не упал. Последний кусочек чешуи со скрежетом отвалился.

Золотистая чешуйка плюхнулась в тёмную плотную воду, точно фонарик в виде лотоса. Тихо поплыла прочь.

Лунма ощутил усталость, но тяжесть со всего тела ушла. Он закрыл глаза.

Плеск воды напоминал о доме. Перед ним будто снова пронеслись все воспоминания, которые давно позабылись, он будто снова оказался в море, после долгого странствия на корабле прибыл в Китай. Казалось, что всё, что он пережил за многие годы, просто привиделось во сне в долгом странствии.

Драконьи усы взъерошил лёгкий ветерок, точно чьё-то едва уловимое дыхание.

Конь-дракон открыл глаза и увидел крошечную фигурку летучей мыши, которая лежала на кончике его носа.

– Ты вернулась? – сказал он с ноткой радости в голосе. – Успела?

– Я заблудилась, – тяжело вздохнула мышь, – слишком большой пруд, не долететь до конца.

– Жаль, я тоже не могу больше двигаться, не смогу тебя отвезти.

– Нам нужен огонь.

– Огонь?

– Если будет огонь, то будет и свет. Я всем укажу путь!

– Кому это всем?

– Духам, что блуждают впотьмах, одиноким неприкаянным душам! Всем, кто не может найти себе места, я всех их возьму с собой.

– Тебе нужен огонь?

– Да. Но где же его найти посреди огромного пруда?

– У меня есть, – ответил Лунма. – Немного, но, надеюсь, тебе хватит.

– Где?

– Подвинься.

Мышь перелетела на лист лотоса рядом. Конь-дракон открыл пасть, высунул чёрный язык, из щели под языком заструился чистейший керосин. На кончике языка вдруг мелькнула голубая электрическая искорка, керосин вспыхнул, и струя пламени брызнула в воздух, превратившись в яркий столб золотисто-алого пламени.

– Не знала, что ты так умеешь! – восторженно воскликнула летучая мышь. – Чудесно, давай ещё чуть-чуть!

Конь-дракон распахнул пасть пошире, извергнув наружу ещё больше пламени. Керосин хорошо горел, хотя и хранился уже много лет. Он не мог вспомнить, когда в последний раз дышал огнём на представлении, кажется, ещё когда сражался с пауком. Но каким же тёплым и красивым был тот огонь, точно перевоплотившееся божество!

– Десять тысяч людей хотят затушить пламя, я один поднимаю его высоко. – Голосок летучей мыши чётко раздавался в ухе Лунма, резонируя с каждой деталью его тела.

Он чувствовал, что всё тело потихоньку загорается, точно спичка, вот только боли совсем не было.

Со всех сторон их стал окружать танцующий свет, точно собирались вместе множество светлячков.

Так вот что это были за духи и оборотни! Самых разных форм, из самого разного материала, причудливых цветов и очертаний.

Расписанные вручную статуи Будды и боги – хранители ворот, абстрактные граффити на стенах заводов, роботы размером с пальчик, сделанные из электронных деталей, механические статуи Гуань Юя, собранные из старых деталей грузовиков, полуразрушенные каменные львы, стоявшие у ворот старой усадьбы, говорящие мишки Тедди высотой с целый дом, глупые маленькие роботы-собачки, автоматические коляски, которые умеют сами убаюкивать ребёнка…

Как и он, они все были полукровками, соединением традиции и современности, мифа и технологии, сна и реальности, вышедшими из-под умелых рук искусных мастеров, сделанными человеком, но при этом совершенно живые, естественные.

– Время пришло! – радостно закричала летучая мышь. – Пойдёмте с нами!

– Но куда? – спросил Лунма.

– Куда захотим. Этой ночью во снах и стихах ты обретаешь свободу и вечную жизнь!

Она вытянула остренький коготок и потянула его на себя, легонько подняв в воздух, превратив его в порхающую бабочку. Тёмно-красные глаза, на золотистых крылышках узоры из чёрных иероглифов. Он опустил взгляд и увидел, как тяжёлое тело коня-дракона по-прежнему полыхает в бескрайних водах лотосового пруда, будто величественный факел.

Вместе с товарищами он взлетел в небеса, силуэт разрушенного города с торчащими небоскрёбами становился всё дальше. В ушах по-прежнему раздавалось писклявое бормотание летучей мыши:

Прощайте, прощайте. Он тихонько вздохнул.

Крохотный огонёк пламени совсем скоро исчез.

Они всё летели и летели и добрались до конца мира.

Куда ни глянь, везде мрак, и только мерцал в темноте огромный светящийся поток, протянувшийся между небом и землёй.

Тёмно-голубая река, то ли пламя, то ли ртуть, то ли звёздная пыль, то ли алмазная. Она искрилась, колыхалась волнами, разбрызгивалась в кромешной тьме. Кто знал, сколько река была в ширину, кто знал, сколько в длину.

Призраки захлопали крыльями, бросившись к противоположному берегу.

Река была словно мерцающий туман, словно скопление облаков, словно радуга, словно мост, соединяющий вместе два мира.

– Ты тоже поторопись, – подтолкнула его летучая мышь.

– А ты?

– У меня ещё есть дела. Когда взойдёт солнце, я вернусь отдыхать в свою пещеру, буду ждать наступления следующей ночи.

– Получается, снова прощаемся?

– Получается, так. Но мир так огромен, мы обязательно встретимся снова.

Они обняли друг друга маленькими крылышками. Конь-дракон полетел прочь, а мышь провожала его стихами:

Он полетел к противоположному берегу и летел неведомо как долго. Звёздная речная вода струилась вокруг его тела.

На другом берегу оказалось место, где он родился, тихий островок под названием Нант. Механические звери уже много лет крепко спали. Карусель с обитателями подводного мира высотой в двадцать пять метров, огромный слон весом в пятьдесят тонн, устрашающие огромные змеи и насекомые, пассажирская серая цапля с восьмиметровым размахом крыльев, причудливые механические муравьи, горбатки и растения-хищники…

Он увидел своего старого напарника – паука, который, подобрав под себя восемь длинных ног, спокойно отдыхал в льющемся свете луны. Он тихонько приземлился на голову паука, сложив крылышки, точно свалившаяся сверху капелька росы.

Если запоёшь, то мир тебя тихонечко будет слушать, а когда замолчишь, будет слышно, как все существа поют свою песенку.

В ночи всё вдруг загрохотало, застукало и заскрежетало. Он почувствовал запах машинного масла, ржавчины и электрических искр. Друзья проснулись, чтобы отпраздновать его возвращение, наверное, устроят торжественный пир.

Но он крепко заснул.

Декабрь 2014 года

От автора

Если хотите побольше узнать о жизни механического коня-дракона, смотрите следующие материалы:

https://www.youtube.com/watch?v=Vw5ABzWWCW4

https://ria.ru/20141017/1028806832.html

Летучая мышь цитирует стихотворение китайского поэта Хай Цзы «Родина (или сны точно лошади)»[57].