В 1960-х Ольга Ларионова (вместе с Валентиной Журавлевой и Ариадной Громовой) стала одной из трех советских женщин, добившихся успеха в научной фантастике – наравне с десятками мужчин. И только она одна из этой «Большой тройки» продолжала активно писать и публиковаться после распада Советского Союза, в 1990-х и начале нулевых. Как ни парадоксально, убеждения писательницы были предельно далеки от феминистических в современном понимании. «Никакой женской фантастики, по-моему, нет и быть не может! Как не существует, например, женской поэзии – или управдомовской, или, скажем, поэзии академиков и отдельно – поэзии членкоров, – решительно заявляет Ольга Николаевна в интервью 1989 года, отвечая на вопрос о женщинах в фантастике. – Наличествует только фантастика хорошая или плохая. Если, разумеется, не углубляться в литературоведческие дебри и не разграничивать ее по жанрам или темам, которым несть числа. Вычленение же любой группы авторов из общего потока всегда искусственно и, как правило, может быть объяснено только одним – поисками привилегий, жаждой пресловутой “скидки на жанр”, стремлением занизить критерии оценок. Страдает от всего этого в конечном счете не только читатель, но и сама фантастика».
Очевидно, что Ларионова обдумывала эту тему не раз и не два и пришла к вполне определенным выводам. В другом интервью писательница не менее решительно развивает мысль о месте женщины в современном обществе: «Мне кажется, что женщина на руководящем посту выше, скажем, городского уровня – это аномалия. Для женщины естественно ставить во главу угла свой дом, свою семью, а для мужчины – общественные интересы… Иметь же во главе государства личность с печатью аномалии, пусть даже со знаком плюс, мне не хочется».
В то же время в своих книгах писательница предлагала оптику, радикально отличающуюся от общепринятой в отечественной НФ второй половины XX века. «Жизнь дает человеку три радости, – писали братья Стругацкие. – Друга, любовь и работу. Каждая из этих радостей отдельно уже стоит многого. Но как редко они собираются вместе!» О работе советские фантасты говорили много и охотно, чуть реже вспоминали о дружбе: священный долг и прямая обязанность настоящего коммунара – положить душу свою за други своя. А вот о любви высказывались редко и как-то неловко, видимо от смущения. Ларионова такими комплексами не страдала: начиная с дебютного романа любовные треугольники встречаются в ее произведениях не реже, чем могущественные инопланетные сверхцивилизации.
Более того, писательница предлагает взглянуть сквозь призму эмоций и на остальные «радости жизни». Рамон, главный герой «Леопарда», после двенадцатилетней робинзонады на космическом маяке возвращается на радикально изменившуюся Землю – и вместо того, чтобы решать логические задачки, которые заботливо подкидывают лечащие врачи, озабоченные его социализацией, мечется как зверь в клетке, пытаясь разобраться в нахлынувших эмоциях. Варвара Норега из «Лабиринта для троглодитов», генетически модифицированная «дочь моря», стремительно влюбляющаяся во всех подряд и так же быстро охладевающая к очередному избраннику именно благодаря своей повышенной чувствительности решает проблему, которая оказалась не по зубам лучшим земным исследователям. Эмоциями продиктованы все поступки героинь повести «Вахта “Арамиса”», какие бы маски те ни носили в повседневной жизни: взбалмошной разбивательницы сердец, юной влюбленной дурочки или унылого администратора, всегда неукоснительно следующего инструкциям.
И так далее: там, где советские фантасты второго ряда делали ставку на профессионализм, рациональность, в лучшем случае на абстрактный гуманизм, Ларионова ставила во главу угла чувства – парадоксальным образом не впадая в слащавую сентиментальность и не захлебываясь розовыми романтическими соплями. С тем же азартом писательница исследовала в своих книгах и феномен индивидуализма. «Научная фантастика – это литература дефицита, – говорила Ольга Николаевна Павлу Вязникову в интервью для журнала «Диалог». – Я не о том, что ее у нас невозможно достать. Она обозначает, чего в данное время обществу не хватает: например, нет медицины без боли – она появляется в фантастике». В советской НФ, действие которой разворачивалось в условно коммунистическом будущем, отчаянно не хватало положительных персонажей, которые открыто противопоставляют себя большинству – и в итоге оказываются правы. «Нетакусиков» как называют сегодня этот типаж в издательских кулуарах. И Ольга Ларионова активно восполняла этот дефицит на протяжении всей своей литературной карьеры. Рамон из «Леопарда» возвращается на Землю, которая в его отсутствие пережила событие, изменившее всю планету, и оказывается уникальным представителем человечества старой формации – однако не собирается менять свои приоритеты, послушно следовать за многомиллиардным большинством. Принцесса Сэниа и ее возлюбленные из «Чакры Кентавра» сознательно бросают вызов традиции, древнему договору, и в итоге разрушают систему, складывавшуюся тысячелетиями.
Но, конечно, самый выразительный «нетакусик» в прозе Ларионовой – девятнадцатилетняя Варвара Норега, которая раз за разом тычет носом взрослых, опытных, умных, битых жизнью космопроходцев в их очевидные ошибки. В «Сонате моря» происходит показательный диалог между Варварой и одним из исследователей:
«– Прямо не знаю, как вы тут будете жить и работать. Ведь вы психологически противостоите ста шестидесяти членам экспедиции, для которых Степанида стала домом и любовью…
– А если я все-таки окажусь права… Как же с ними быть?
– С кем?
– Со ста шестьюдесятью членами экспедиции?..»
С другой стороны, пилот Санти Стрейнджер из «Вахты», золотой мальчик, «рожденный необыкновенно жить и необыкновенно умереть», пират, работорговец, расист и убийца, образцовый мерзавец, на котором клейма негде ставить, – тоже «не такой, как все», тоже особенный, человек, противопоставляющий себя безразличному большинству соотечественников-американцев. То есть Ларионова не романтизирует «нетакусиков» бездумно, просто по факту их существования, но подчеркивает раз за разом, что коллектив может ошибаться, а малоприятный одиночка-маргинал – быть прав.
К сожалению, то, что звучало из уст советской писательницы смело, даже эпатажно, для постсоветской фантастики оказалось общим местом. Почти сразу после падения железного занавеса «нетакусики» и герои, глядящие на мир через эмоциональную оптику, заполнили книжные страницы до отказа – Ларионова, как и многие ее современники, пропустила ключевой момент, когда игра на этом поле из легкого товарищеского матча превратилась в жесткую конкурентную схватку с непредсказуемым результатом. Новые, молодые, зубастые фантасты с легкостью осваивали территорию, по которой Ольга Николаевна продвигалась медленно, на ощупь, преодолевая мощное сопротивление среды.
«Будущее создается тобой, но не для тебя», – писали все те же Стругацкие.
Фантастическая литература стала именно такой, о какой мечтала создательница «Леопарда» и «Чакры», – но книгам Ларионовой места в этой литературе уже не нашлось.
Но тут, мне кажется, важно не забывать об историческом контексте, об обстоятельствах места и времени – и помнить: задолго до того, как это стало модно, Ольга Николаевна побывала на вершине жанрового Килиманджаро первой.
Первой и остается, как ни крути.
15.06.2024