Есть у этой универсальности и оборотная сторона. Борхеса слишком много, он растворен в воздухе, как едкий химический реагент, – многих это раздражает. Его называли ненастоящим аргентинцем и клеймили за космополитизм, упрекали в отрыве от народа, писали, что он затворился в башне из слоновой кости вместо того, чтобы окунуться в кипение жизни. Его упрекали во вторичности, в том, что вся его мудрость – фальшивая, книжная. «С начала своей писательской деятельности Борхес испытывал недостаток в свободном и богатом воображении, – рубил правду-матку в 1971 году Станислав Лем в эссе “Unitas oppositorum: проза Х. Л. Борхеса”. – Сначала он был библиотекарем и остался им до конца, хоть и в его наиболее гениальном воплощении. И это потому, что в библиотеках он должен был искать источники вдохновения… Борхес <…> со своими высочайшими достижениями находится в конце нисходящей кривой, высшая точка которой – в давно минувшем периоде»[17].
Журналисты и критики много говорили о замкнутых пространствах, о лабиринтах, в которых заперты герои аргентинского классика и сам автор, о симулякрах, подменивших в его текстах все подлинное, естественное. Но, пожалуй, чаще всего его критиковали за эскапизм, за побег от реальности, погруженность в экзотические фантазии.
Не без оснований, конечно, – хотя, мне кажется, точнее было бы сказать, что Хорхе Луис Борхес перестраивал реальность под себя. Он отрицал авторство раннего поэтического сборника «Земля моей надежды», отказывался вспоминать стихи, которые разлюбил, а в беседах с журналистами называл противостояние «Флориды» и «Боэдо», влиятельных литературных групп Буэнос-Айреса 1920–1930-х, розыгрышем, постановкой, сознательной мистификацией. Знаменитые «Автобиографические заметки» (1970), бесценный источник информации для всех исследователей его творчества, на самом деле подготовлены к печати американским переводчиком и редактором Норманом Томасом ди Джованни: Борхес дал добро на публикацию этого текста на английском, но строго-настрого запретил переводить на испанский. Что, надо сказать, неудивительно – соотечественникам-аргентинцам писатель в этом тексте, мягко говоря, не льстит: «Я обнаружил, что американские студенты, в отличие от аргентинских, гораздо больше интересуются предметами, чем получением диплома… Американцы самый снисходительный и великодушный народ из всех, какие мне довелось видеть. Мы, южноамериканцы, склонны к оценкам с точки зрения выгоды, тогда как люди в Соединенных Штатах подходят ко всему с этических позиций»[18] – и т. д.
Реальность огрызалась. В начале 1940-х жюри Национального конкурса Аргентины начисто проигнорировало сборник «Сад расходящихся тропок» («El jardín de senderos que se bifurcan»), он же «Вымышленные истории» («Ficciones»), одна из главных книг будущего классика, – как «образец дегуманизированной заумной литературы» и «экзотическое и декадентское произведение, отмеченное влиянием второстепенных тенденций английской литературы». Авторитетная инстанция публично признала Борхеса писателем несущественным, следовательно – несуществующим.
И все же отношения классика с реальностью сложнее, они очевидным образом выходят за рамки банальной дихотомии «приятие – неприятие». Если обратиться к образу зеркала, любимой метафоре Борхеса, то каждый его рассказ превращается во вход в Зазеркалье. И это Зазеркалье совсем не похоже на тот мир, что отражается в покрытом амальгамой стекле. Обыденные предметы оборачиваются непривычной, фантастической стороной, парадоксы множатся, пространство и время становятся текучими и мягкими, их можно намазывать на хлеб, как масло к традиционному пятичасовому чаю.
Да, зеркала Борхеса чаще всего отражают длинный ряд книжных стеллажей, уходящий в бесконечность. Не сложно понять почему. «Литература лучше всего, помимо личного опыта, позволяет понять отличающихся от нас людей, – писала Урсула Ле Гуин. – На самом деле литература может быть куда лучше опыта, ведь с книгой проще справиться, она понятней, в то время как опыт ошеломляет нас, и мы понимаем, что произошло, десятилетиями позже, если вообще понимаем»[19].
Но с тем же успехом эти чудесные борхесовские зеркала могут отражать розовое кафе в Буэнос-Айресе, закат над пыльной пампой, умытую дождем железнодорожную станцию неподалеку от Лондона, тихую улочку в Женеве ранним утром. Не важно, где находится вход в Зазеркалье, откуда начинается путь по лабиринту, все равно он выведет нас в тот же сад расходящихся тропок, всегда знакомых и вечно новых.
10.08.2023