Весеннее солнце отвратительно честное. Оно выкручивает уровень резкости так, что больно смотреть. Больше не получается закрывать глаза на окружающее убожество. Глаша ненавидела весеннее солнце.

Она наблюдала, как в воздухе плавают пылинки. Белые шторы за зиму посерели. Ободрались нелепые обои с разноцветными птицами. На диване засохло пятно. По углам скопилась пыль. Глаша ненавидела эту комнату.

Многие проблемы у людей от того, что они не умеют дышать. Живут внутри тесных комнат. Где не бывает тишины.

К чёрту тишину! Глаша нацепила наушники и врубила музыку. Взревели слоны. Заработали отбойные молотки. Но стало только хуже.

Да пошло оно всё! Снова тишина, которая не тишина. Слышно, как в бетонной утробе переваривается чья-то жизнь. Глашина жизнь.

Вон отсюда! Из этого дома, где теперь все молчат. Прочь от едкого запаха горя.

– Глаш, ты куда?

Пока Глаша возилась с ботинками, в коридоре появился отец. Майка в пятнах. Лицо бледное, щетиной зарос по самые брови. Не разглядеть, что там за человек скрывается. Может, и нет никого.

– Гулять.

– Когда вернёшься? – спросил отец и тут же осёкся: – Я просто…

Он теперь боялся ей слово лишнее сказать. А Глаша хотела, чтобы сказал! Чтобы наорал. Пригрозил ремнём. Чтобы хоть что-то сделал. Хоть как-то дал знать, что он всё ещё её любит.

Но отец только кивал и молчал. Пристыженный и сломленный. Огрызок, а не человек.

– Глаш, – отец облокотился рукой о стену. Он и раньше так делал, но совсем по-другому – будто хотел занять как можно больше места, всем показать, что имеет право тут быть. Здесь его дом. Впервые за долгое время. Но сейчас отец хватался за стену, словно боялся упасть. – Лена хочет разойтись.

– А ты?

– Я?

– Чего хочешь ты? – Глаша посмотрела на отца в упор. Нагло и зло.

Отец судорожно вздохнул, начал шарить по карманам в поисках сигарет, но пачка лежала на кухне. Отец глянул в сторону балкона и вздрогнул. Глаша тоже вздрогнула. С Мишиного кресла встала Лена. Она почти ни с кем не говорила. А на Глашу и не смотрела даже, а если смотрела, то вряд ли замечала. Будто вся её жизнь ушла глубоко внутрь, а то, что снаружи, больше не имело значения.

Лена взяла пачку и направилась в коридор.

– Держи, – она протянула сигареты.

Глаша уставилась на пачку, будто в руках у Лены осколок стекла и чем дольше она его держит, тем сильнее острые края впиваются в пальцы и ранят. Отец побледнел и замер, тоже загипнотизированный этой пачкой. Такой же, как та, из-за которой вышла ссора с Мишей.

Лена молчала, протянутая рука с сигаретами так и застыла в воздухе.

– Я бросил, – наконец-то выдавил отец.

– Вот и хорошо, – Лена смяла пачку и уронила на пол.

И тут отца прорвало. Он зарыдал, схватил Лену за руки – её маленькие сухие кисти казались тонкими веточками в мясистых лапах отца. Глаше стало противно. Она отвернулась, быстро сунула ноги в ботинки и, хлопнув дверью, выскочила в подъезд.

– Лена, Леночка, ну ударь меня! Ударь! Накричи, тарелку разбей. Только не молчи! Ну, не молчи, пожалуйста. Обвиняй, ругай, бей, только не молчи! – успела услышать Глаша. Что ответила Лена и ответила ли вообще, она так и не узнала.

* * *

Весеннее солнце ударило молотом. Ослепило, вышибло дух, резануло по глазам. Глаша зажмурилась и побежала.

«Поэтому тебя никто не любит. Никто. Никто. Никто», – слова прыгали в голове резиновыми мячиками. Никуда от них не деться. Глаша за угол, а мячики за ней – никто, никто, никто! Глаша нырнула в переулок, и мячики не отстают – никто, никто, никто!

Моргнул светофор. Визгнули тормоза. Глашу окатило волной грязной воды и сердитой ругани.

– Куда прёшь! Оглашенная! Красный! – рявкнул водитель и нажал на сигнал.

Пронзительный звук тонкими иглами вонзился в голову. Глаша заморгала. Вытерла с лица капли. Пальцы оказались чёрные, а глаза – мокрые. Она что, плакала?!

Оглашенная. Оглашенция. Глашка-замарашка, как её в младших классах дразнили. Пока «замарашка» не отрастила клыки и когти. Бей, беги или замри. Глаша предпочитала бить.

«Тебя саму от себя не тошнит?»

Тошнит. Каждый день. Правильно Сева сказал. Всё правильно про неё понял.

«Поэтому тебя никто не любит».

Правильно. Никто.

Мама ушла, когда Глаше было восемь. Уехала на заработки в Латвию. У неё там подруга работала. Обещала, что через пару месяцев приедет. И Глаша ждала. Заставила отца собрать чемодан. Кукол поставила в коридор, чтобы к выходу были готовы. Но мама не приехала через пару месяцев. И через полгода не приехала. И через год. И вообще никогда.

Глаша слышала, как отец закрывался на кухне и орал в телефон. Она собрала всех кукол и выкинула в окно. Легче не стало.

Мама их бросила.

Однокомнатную квартиру пришлось продать, ипотеку отец не потянул в одиночку. Замелькали съёмные квартиры, одноразовые папины подруги. А потом появились Лена и Миша.

«Это тебе на всех плевать».

Правильно. Плевать. Если наплевать первой, потом не будет больно.

Или будет?

«Судя по всему, раньше у Гамлета была семья. Но они его бросили в таком состоянии. Это грустно, нечестно и подло. Но так бывает.

Когда уехал папа, я часто болел. Болела голова. Болели лёгкие. Болело горло. Болела рука, когда я её сломал. Но чаще болело внутри. Не лёгкие или горло, а просто внутри. Может, и лёгкие с горлом болели не сами по себе, а из-за этого “внутри”. Так ведь проще. Когда болит горло. А когда болит внутри – это непонятно.

Будто там тоже что-то сломалось. Какой-то важный механизм, без которого я больше не могу быть собой. Много ли проку от однокрылой чайки?»

@odnokrylaya_chayka

Сентябрь

Фото: тополиные макушки наклонились в сторону, будто гнутся от сильного ветра.

* * *

Глаша огляделась по сторонам. Улица Мира? Точно! А вон и та самая девятиэтажка виднеется. Неужели она сюда шла?

Старый панельный дом. В таких на крышу можно попасть через люк на последнем этаже. В доме три подъезда, но Глаше надо в первый. Правда, подъезд на домофоне. Но это ничего, она подождёт.

Вышла женщина с коляской, и Глаша юркнула в темноту. Дверь громко хлопнула. Глаша вздрогнула, когда гулкое эхо покатилось по пустому подъезду. Словно за ней сомкнулись челюсти бетонного монстра.

Как, интересно, мелкий поднялся? На лифте или пешком? Глаша решила, что ей всё равно. Она пешком на девятый этаж не потащится.

Люк заперт. И чего Глаша ожидала? Что тут экскурсии будут устраивать?

Почему тогда она расстроилась? Далась ей эта крыша. Нет, не просто крыша. Крыша Мира!

Глаша вышла на улицу. У последнего подъезда стоял фургон нового оператора сотовой связи. А что, если?.. В доме три подъезда. А значит, три люка! Мизерный, но шанс.

– Связь у вас фиговая, – бросила Глаша, проходя мимо фургона. – А интернет вообще мрак!

– Зато самая дешёвая, – ответил водитель, который откровенно скучал и был рад поболтать. – А интернет да, так себе. Но вот парни сегодня антенну установят, и в этом районе летать будет! Так что подключайся, пока дёшево.

– Это где установят? Говорят, от них вредное излучение, – поморщилась Глаша.

– Да прямо тут, – водитель кивнул на девятиэтажку. – А излучение – это враньё. От микроволновки его больше! О, парни идут!

Глаша оглянулась. Из подъезда вышли двое рабочих в спецовках с логотипом сотового оператора.

– Погнали, Иваныч, ещё три адреса на сегодня! Опаздываем! – сказал один из них и запрыгнул на переднее сиденье фургона. А его напарник устроился на заднем. Оба оглядели Глашу с ног до головы. А тот, что на переднем, даже подмигнул.

– Подключайся, пока дёшево, – повторил водитель и завёл мотор.

Глаша снова нырнула в подъезд. Тот самый, откуда вышли рабочие. Ну вдруг, вдруг, вдруг! Они ведь торопились. Ещё три адреса на сегодня. Опаздывали!

Девятый этаж. Люк. Замок.

А в замке ключ!

Нет. Так не бывает. Это же как в кино. А Глашина жизнь не похожа на кино. Миру на тебя плевать! Но вот он – ключ.

Глаша помотала головой. Она подумает об этом позже. Не сейчас. Потом, когда в висках перестанет стучать.

Глаша повернула ключ. Замок щёлкнул и открылся. Глаша вытерла о пальто вспотевшие ладони, распахнула люк и ступила на небо. Прямо к весеннему солнцу в руки!

Солнце выкручивает уровень резкости так, что больно смотреть. Кожу покалывает от его отвратительно честного взгляда. И больше не получается закрывать глаза на собственное убожество.

«Крыша Мира, ну вот и я!»

* * *

Глаша смотрела вперёд. А на неё смотрел океан. Из воздуха и света. Небо, у которого нет дна. Только на что ей океан, когда в груди пусто? Ни воздух, ни свет дыру не заделают.

– Знаешь, мелкий, а мы с тобой не такие уж разные, – сказала Глаша, провожая глазами чёрные галочки птиц. – У меня тоже болит внутри.

Бордюр по краю крыши доходил Глаше до пояса. Нет, случайно не получится. Это надо постараться! Вдохнуть, подтянуться, закинуть одну ногу, вторую и…

Глаша положила руку на бетонный край. Шершавый, холодный. Ветер кусает покрасневшие пальцы. А что, если? Просто ведь совсем… и больше никаких проблем. Никто и не заметит. Никто и переживать не будет. Мелкий смог, а тебе слабо?

Перед глазами ожившая панорама с фотки. Кирпичики домов, лохматые ветки деревьев, без листьев похожие на метёлки, и крыши, крыши, крыши. Мир вокруг дышит! Ты меня слышишь?

Слышу!

«У каждого человека должно быть своё личное небо. Место, где не бывает дна. Когда у чего-то есть дно, это что-то можно потрогать. Тогда мир становится очень маленьким и тесным.

Только людей можно касаться и не бояться достать до дна. Его там нет и быть не может. Люди похожи на небо. Только сами об этом не знают. Думают, что вот он предел, личное дно. Но это ерунда! Не дно – стена. Проломить её и всё! Держи новое небо!

Только не все готовы ломать. Для этого нужны силы. Это сложно бывает, но небо того стоит!»

@odnokrylaya_chayka

Октябрь

Фото: голубое небо с росчерками облаков.

Глаша вздрогнула, когда в кармане зазвенел телефон.

– Чего тебе, – рявкнула она в трубку. Но внутри стало тепло. И болеть стало меньше.

– П-п-п-прости, – вздох, – я идиот.

Глаша молчала. Пусть ещё говорит.

– Не знаю, что на меня нашло. Я так разозлился. Не на тебя. На Мишку. Обиделся, что он скрывал этих своих друзей и вообще… Ты была права. Во всём. Почти, – тараторил Сева, пока не успел передумать. – Я всегда так – сначала говорю, а потом думаю. Это потому, что я раньше заикался. Я только с Мишкой начал нормально разговаривать. Благодаря ему! Ты спрашивала, почему я с ним дружил. Вот поэтому и дружил. Чувствовал себя обязанным. Благотворительностью занимался, как ты и сказала. Я был плохим другом! Я знаю. Но ты тут ни при чём.

С каждым его словом она всё дальше отходила от края.

– Глаша, ты слушаешь? Ты где?

В трубке завывал ветер.

– На Крыше Мира.

– Но как?.. Ты же не… – Сева на секунду растерял все слова. – Что ты там делаешь?!! Дура! Это же навсегда! Совсем мозгов в сиреневой башке не осталось?! Я приду сейчас.

Глаше стало смешно. Внутри загудело. Что-то там мурлыкало и тренькало. Словно ожил старый пыльный мотор, который не заводили уже очень давно. А он ещё ничего, работает, оказывается! Это всё весеннее солнце! Оно всегда такое ласковое?

– Завтра пойдём искать Изюмкина. На фотке есть геолокация, – сказала Глаша.

– Завтра не могу. У меня тренировка, – в голосе Севы звенела совсем детская досада. – Давай в четверг.

– Слушаюсь, Кэп, – Глаша рассмеялась.

Она заперла Крышу Мира, а ключ положила в карман. Глаша ещё вернётся. На свидание с небом. Со своим личным небом.