Изначально мы не знаем об Ионе совершенно ничего, и можно подумать, что в нем нет никаких примечательных черт – иными словами, он так же обычен и никому не известен, как и любой другой человек, пока не настает момент, когда он слышит голос Бога: «И было слово Господне к Ионе, сыну Амафиину: встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в нем, ибо злодеяния его дошли до Меня» (Иона 1:1–2). Почему именно Иона? Этот вопрос повторяет каждый, кто в силу обстоятельств должен взять на себя особую обязанность или принять редкое экзистенциальное бремя: «Почему я, Боже? Чем я заслужил такую судьбу?» Но судьба взывает к каждому из нас, не в последнюю очередь в облике того, что вызывает наш интерес или производит на нас глубочайшее впечатление, даже когда сами мы хотим иного.

Почему Ниневия? Этот вопрос не менее сложен. Видимо, Ионе был знаком этот город – зачем иначе Богу направлять на него внимание своего потенциального слуги? В Ниневии обитали заклятые враги Израиля, и вряд ли Иона был к ней благосклонен. Израильское царство завоевывали новоассирийские монархи Тиглатпаласар III и Салманасар V, а позже – Саргон II и его сын Синаххериб, или, как он назван в Библии, Сеннахирим. Те же ассирийцы принудительно переселяли евреев (пострадавшие стали известны как Десять потерянных колен) (см. 4 Цар 17:3–6). Ниневия была столицей Ассирийской империи. Итак, история, свидетелями которой мы готовится стать, совершенно ясно показывает, что пророк с великой радостью наблюдал бы за тем, как народ Ниневии отправляется в ад и гибнет в той могиле, какую ассирийцы вырыли своими же руками. Таким образом, Бог не только призвал Иону вступить в противоборство с целым городом, к тому же выродившимся и ужасно непокорным. Он потребовал, чтобы пророк обратился с проповедью к заклятым врагам его собственного народа и гипотетически спас их от уничтожения, которого, по мнению Ионы, они вполне и справедливо заслуживали.

Тот же тихий, кроткий голос, который говорил с Илией, зовет Иону отправиться в одиночку в ненавистную чужеземную столицу, чтобы столкнуться с десятками тысяч ее жителей, у которых нет никаких причин питать к нему какое-либо чувство, кроме вражды. В двух словах, божественное заставляет его идти на огромный риск, чтобы спасти тех, кого он ненавидит, от наказания Бога, в которого верит Иона, – от наказания, которое, как полагает он сам, должно постичь их как можно скорее, и со всей яростью, на которую способен Бог. Стоит ли удивляться, что Иона, услышав просьбу Бога, которую полагает неразумной, поступает, как поступил бы на его месте любой здравомыслящий человек, и устремляется в совершенно ином направлении? «И встал Иона, чтобы бежать в Фарсис от лица Господня, и пришел в Иоппию, и нашел корабль, отправлявшийся в Фарсис, отдал плату за провоз и вошел в него, чтобы плыть с ними в Фарсис от лица Господа» (Иона 1:3). В то время от Ниневии в прямом смысле слова было невозможно уехать еще дальше.

Дилемма Ионы напоминает ту, с которой столкнулся, проходя свое последнее испытание, великий человек из совершенно другой культуры – греческий философ Сократ. Он усердно наставлял жителей родных Афин, учил их думать. (Был ли он первым в мире профессиональным мыслителем? Была ли его способность проявлением внутреннего голоса?) В Афинах было много влиятельных людей, недовольных его занятием или его плодами. Его обвиняли и в непризнании богов, которых чтили афиняне, и в развращении городской молодежи – преступлениях, караемых смертью. В конце концов враги вызвали Сократа на публичный суд – хотя, стоит отдать им должное, предупредили о своих планах. Разумный человек расценил бы это как ясное послание: убирайся отсюда, тебе здесь не рады. Популярный философ явно раздражал сильных мира сего. Они не хотели убивать его на улице или в постели, – при наличии иных возможностей, – но были вполне готовы известить мудреца о том, что его не ждет ничего хорошего, если он не исчезнет. Сократ долго размышляет о своем положении, прислушиваясь к даймону – внутреннему голосу. Он делал так с самого детства, о чем свидетельствовал сам, и даймон уводил его от зла к великой добродетели, о которой рассказывал философ и которую он воплощал всей своей жизнью. И под угрозой суда – насколько бы ужасным это ни казалось – даймон советует Сократу не бежать, а остаться и вступить в бой или при необходимости принять горькое лекарство. Философ сообщает о решении друзьям и почитателям. Их это, как и можно было ожидать, не особенно радует.

Эти события описаны в «Критоне» Платона – в беседе Сократа с героем, по имени которого назван диалог. Критон, давний друг философа, предлагает ему тайно бежать из тюрьмы в безопасное место – и это, судя по всему, лучший выход как для Сократа, так и для его сыновей и друзей, которым в ином случае могло бы показаться, что они ничем ему не помогли; более того, такой исход представляется справедливым, и эти же друзья уже приняли меры, чтобы великий учитель не остался без средств к существованию. Сократ рушит их планы и отвергает мольбы, указывая, что гражданин обязан хранить верность законам государства, насколько бы несправедливым ни было их применение в том или ином случае, – так ему говорит внутренний голос. Он остается в Афинах, приходит на суд, устроенный врагами, и клеймит их позором с трибуны. Из рассказов о гипотетическом преследовании становится понятным, почему философ был непопулярен среди элит. Он меняет весь ход суда, во всеуслышание обличая всех, кто пришел увидеть, как он встретит свой конец. В отличие от Ионы, Сократ преданно следовал велениям совести и говорил врагам то, что был призван сказать. С тех пор его помнили, по крайней мере отчасти, из-за этой смелости, внушающей благоговейный трепет, – отваги, выражение которой стоило ему жизни. Разумно ли так поступать? Направил бы добрый Бог своих последователей на такой путь?

В начале истории очень легко ощутить сочувствие к Ионе, не желающему делать выбор, подобный тому, какой совершает Сократ. Неудивительно, что он не хочет следовать даже божественному побуждению, – ведь это просто невозможно. Как нам понять этот на первый взгляд невежественный приказ, особенно если учесть, что он исходит от всеведущего, всемогущего и вездесущего Бога? В чем смысл проблемы Ионы? Возможно, вот в чем: насколько бы заурядными мы все себя не считали, все мы сталкиваемся с трудностями – и слышим призыв исполнить свой долг, что кажется нам невыносимым бременем. Мысль о том, что требования Бога, предъявляемые к нам, временами звучат нелепо, представляется экзистенциально обоснованной (даже в ее секуляризованном виде, осмысленном как фраза «иногда жизнь слишком тяжела»). Во-вторых, возможно, каждый – по крайней мере на уровне, соответствующем его развитию, – понимает, что правильно, а что неправильно, и знает, когда его долг – исправить положение и поставить себя под удар (не в последнюю очередь потому, что ухудшение ситуации таит еще более страшную угрозу, а также из-за обязательств перед будущим и другими). Впрочем, в краткосрочной перспективе это «исправление» – противостояние кризису – может оказаться опасным и непростым в практическом и психологическом отношении, а потенциальный оратор рискует стать жертвой грубой толпы.

Существует некое подобие вечного соревнования по уклонению от ответственности, насколько бы необходимой та ни была – ведь можно позволить кому-то другому быть жертвенным голосом, вопиющим в пустыне; скрыть то, чего не хочется видеть, в тумане; притвориться, что неправильное не имеет значения; находить рациональные отговорки и увиливать; заявлять о добродетельности ложного сострадания; закрывать глаза на возрастание разврата; прятаться от реальности и судьбы (тем самым скрываясь и от приключения). Отчасти именно поэтому так привлекательна ложь, которая иногда может выражаться в молчании, а не в прямой манипуляции или обмане. В краткосрочном плане молчание перед лицом опасности выгодно, поскольку позволяет обезопасить и защитить себя. Но есть загвоздка: многое из того, что хорошо работает «здесь и сейчас» и удовлетворяет узко эгоистичные желания, ставит под угрозу будущее и сообщество. Возможно, голос совести – это часть всевидящего духа, способного одновременно находить оптимальный курс в прошлом, настоящем и будущем и объединять отдельного человека с группой. По крайней мере, так утверждают текст и традиция: «Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, говорит Господь, Который есть и был и грядет, Вседержитель» (Откр 1:8).

Бог совершенно ясно говорит Ионе, что народ Ниневии отклонился от правильного пути – и что прямым последствием этого станет божественный апокалипсис. Пророк прекрасно знает, что это действительно так, знает, что это стало его личной проблемой, и знает, что ему предначертана именно эта судьба: сказать то, что он должен сказать – и пусть неудачник плачет! Но он отвергает призыв – как мог бы поступить разумный, но недостаточно богобоязненный человек. И к чему приводит отказ от такой ответственности? Дуют ветры, и вздымаются волны, и вечный корабль души и самого государства оказывается под угрозой:

Но Господь воздвиг на море крепкий ветер, и сделалась на море великая буря, и корабль готов был разбиться.

И устрашились корабельщики, и взывали каждый к своему богу, и стали бросать в море кладь с корабля, чтобы облегчить его от нее; Иона же спустился во внутренность корабля, лег и крепко заснул.

И пришел к нему начальник корабля и сказал ему: что ты спишь? встань, воззови к Богу твоему; может быть, Бог вспомнит о нас и мы не погибнем.

Сон, в котором пребывает Иона во время кризиса, вновь репрезентирует тему его бегства – за исключением того, что на этот раз он уходит от реалий и требований момента в бессознательное состояние (так некогда поступил и Каин, изгнанный в землю Нод после убийства Авеля; и именно это сделали Петр и остальные ученики гораздо позже [Мф 26:36–46], когда Христос попросил их бодрствовать с Ним во время Его страданий в Гефсимании). Неудивительно, что капитан корабля недоволен, как и Иисус в саду: разве человек, сознающий свой долг, будет спать в минуту катастрофы? Наша совесть – или наше высшее «я», если выразиться с психологической точки зрения и в манере, приемлемой для светского общества, – часто призывает нас говорить или действовать, даже когда малодушный трус, скрывшийся в нас, предпочел бы молчать; жизнь часто заставляет нас оставаться бдительными именно тогда, когда мы отчаянно жаждем уйти в блаженство небытия, временного или постоянного.

Буря, опасность, бессознательное состояние – всему этому можно найти параллели в других эпизодах из жизни Христа, но непосредственный исход в последнем случае оказывается совершенно иным:

И когда вошел Он в лодку, за Ним последовали ученики Его.

И вот, сделалось великое волнение на море, так что лодка покрывалась волнами; а Он спал.

Тогда ученики Его, подойдя к Нему, разбудили Его и сказали: Господи! спаси нас, погибаем.

И говорит им: что вы так боязливы, маловерные? Потом, встав, запретил ветрам и морю, и сделалась великая тишина.

Люди же, удивляясь, говорили: кто это, что и ветры и море повинуются Ему?

Вместо того чтобы быть брошенным в море из-за поднявшегося шторма (и, если взглянуть еще глубже – из-за отвержения слова Божьего), человек, который есть само Слово, не нуждается в том, чтобы его против воли кидали в пучину. Он провозглашает Свое Слово любви и истины, соединенных воедино, и воды, грозящие (вечному) кораблю, успокаиваются.

Моряки, перевозящие Иону, интуитивно догадываются, что взяли на борт человека, который не в ладах с божественным. Они бросают жребии – в сущности, лишь для того, чтобы проверить свое предположение, с расчетом, что те укажут, кто неугоден должному порядку бытия. Неудача постигает Иону – впрочем, по заслугам. «И сказали друг другу: пойдем, бросим жребии, чтобы узнать, за кого постигает нас эта беда. И бросили жребии, и пал жребий на Иону» (Иона 1:7). Плененный беглец еще и ухудшает свое положение, хотя, казалось бы, это просто невозможно – он говорит, насколько велик почитаемый им Бог, и описывает Его в самых возвышенных выражениях, как изначального создателя самого космоса. Это повергает и без того напуганных моряков в совершенный ужас, не в последнюю очередь потому, что Иона еще прежде поведал им о своем споре с Богом. Его что-то гнетет – возможно, совесть – и он обличает сам себя. Так корабельщики узнают, что он бежал, нарушив высочайший приказ, – по-видимому, из-за сомнений в достоверности источника и из-за нежелания брать на себя риск:

Тогда сказали ему: скажи нам, за кого постигла нас эта беда? какое твое занятие, и откуда идешь ты? где твоя страна, и из какого ты народа?

И он сказал им: я Еврей, чту Господа Бога небес, сотворившего море и сушу.

И устрашились люди страхом великим и сказали ему: для чего ты это сделал? Ибо узнали эти люди, что он бежит от лица Господня, как он сам объявил им.

Однако отдадим Ионе должное: оказавшись в страшном положении, он решает сказать правду и предлагает себя в жертву, чтобы спасти корабль и моряков.

И сказали ему: что сделать нам с тобою, чтобы море утихло для нас? Ибо море не переставало волноваться.

Тогда он сказал им: возьмите меня и бросьте меня в море, и море утихнет для вас, ибо я знаю, что ради меня постигла вас эта великая буря.

Но эти люди начали усиленно грести, чтобы пристать к земле, но не могли, потому что море все продолжало бушевать против них.

В минуту кризиса он честен и готов пожертвовать собой – и мы видим: пусть даже временами им (что понятно) овладевает трусость – он, в сущности, хороший человек. Может быть, это и есть главная причина, по которой именно на него снизошел голос совести.

Доплыть до безопасного берега корабельщикам не удается, и они, неохотно уступив, решают пойти на необходимую жертву: «Тогда воззвали они к Господу и сказали: молим Тебя, Господи, да не погибнем за душу человека сего, и да не вменишь нам кровь невинную; ибо Ты, Господи, соделал, что угодно Тебе! И взяли Иону и бросили его в море. И утихло море от ярости своей» (Иона 1:14–15). Шторм прекращается, их корабль спасен, и они, уверившись, что Бог властвует на всем, обещают почитать Его вечно. «И устрашились люди Господа великим страхом, и принесли Господу жертву, и дали обеты» (Иона 1:16). Разве угроза, нависшая над кораблем, не означает, что отказ людей внимать божественному зову опасен для самого государства? Разве она не призвана показать, что люди сами должны остерегаться желания сбежать и скрыться, а общество должно предупреждать их о страшных последствиях такого желания, – как и о том, что господство греха, вызванное таким отказом, станет настолько полным и ужасным, что даже тем, кто изначально не желал различать, судить и отвергать, неизбежно придется делать это, поскольку весь их мир начнет скрежетать и сотрясаться? Есть ли иной вариант? Возможно ли добиться торжества здравомыслия, сохранить стабильность и продолжить адаптацию, если граждане, составляющие государство, отрекутся от своей ответственности, о которой прекрасно знают в глубине души? Если откажутся во всеуслышание говорить о том, что им известно, не испытывая ни малейшего сомнения? Если будут держать язык за зубами, когда необходимо сказать что-то жизненно важное?

Какой моральный урок мы можем уже сейчас увидеть в истории Ионы? Правда, которую вы говорите взбешенной городской толпе, опасна – но еще страшнее Бог, который велит вам говорить, когда вам есть что сказать. Молчите, когда вас призывают свидетельствовать – и вы дорого за это заплатите! Поднимется шторм, и волны будут вздыматься все выше, пока не начнут грозить самому ковчегу, который оберегает вас от хаоса, а затем соотечественники, придя в отчаяние, бросят вас на милость самых темных и глубоких вод, и вы поплывете – или погибнете. И это еще не все: когда вы окажетесь в волнах, из бездны поднимется ужасное чудовище и утащит вас на дно мира. Неслучайно три дня, которые Иона проводит во чреве китовом, символически параллельны аду, который разрывает Сам Христос после своего распятия. Вырождение, разрушение и смерть будут грозить тому, кто отвергнет божественный призыв возвысить свой голос, но за такой угрозой последует судьба настолько ужасная, что даже смерть будет казаться самой желанной альтернативой. Утопление, как бы плохо это ни было – это одно; ад – совсем другое. И что это значит для нас?

Тот, чью жизнь действительно можно было назвать жизнью, а не жалким существованием, в большинстве случаев прекрасно понимает, что есть вещи намного хуже, чем простое прекращение бытия. Подчинение властям в Освенциме было хуже смерти. Жизнь «стукача» в ГУЛАГе была хуже смерти. Быть посредником, одержимым уничтожением невинных – это хуже смерти. Ад намного хуже смерти, и те, кто настаивает на том, что ада не существует, плохо учили историю и совершенно лишены просвещенного воображения. Дух, который творит ад – это дух самой злобы; это горькое сочетание зависти, злобы, высокомерия, обмана, презрения и обиды; это бесконечное стремление люциферианского интеллекта захватить то место, которое по праву принадлежит высшему. Гораздо легче «верить» в реальность этого духа, чем исповедовать верность Богу, которая требует мужества, несмотря на страдания; смирения, несмотря на гордость; благодарности вместо обиды; дисциплины вместо инфантильного нарциссизма, помноженного в своей патологии на слепой и ограниченный эгоистичный гедонизм; и, конечно же, самопожертвования – необходимого, скажем, от истинных последователей Христа.

Почему ужасная правда, которую призван сказать Иона, опасна для него? Во-первых, опасность временна – но это искупает его и всех остальных в «полноте времени» (Гал 4:4). Почему мы должны отвергать мысль о том, что самые сокровенные инстинкты, направляющие нас, действуют в наших же интересах – с учетом всего – и что их действие охватывает максимально долгий период и максимально широкий социум, даже если за это придется заплатить – принести жертву – в настоящем? Во-вторых, очевидно, что столкновение с последствиями неверной – греховной – «нацеленности» очень опасно, если принять как данность то, что избегание (бездействие) и прямой обман (проступок), изначально ставшие причиной несчастья, совершались не без причин, пусть даже незначительных и невеликих. Если здание не поддерживается в должном состоянии, то объем работы, необходимой для его возвращения в правильный вид, не просто увеличивается – он умножается, поскольку одна дрянь тянет за собой не только другую, но и огромное множество других:

И пришли на другой берег моря, в страну Гадаринскую.

И когда вышел Он из лодки, тотчас встретил Его вышедший из гробов человек, одержимый нечистым духом,

он имел жилище в гробах, и никто не мог его связать даже цепями,

потому что многократно был он скован оковами и цепями, но разрывал цепи и разбивал оковы, и никто не в силах был укротить его;

всегда, ночью и днем, в горах и гробах, кричал он и бился о камни;

увидев же Иисуса издалека, прибежал и поклонился Ему,

и, вскричав громким голосом, сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? заклинаю Тебя Богом, не мучь меня!

Ибо Иисус сказал ему: выйди, дух нечистый, из сего человека.

И спросил его: как тебе имя? И он сказал в ответ: легион имя мне, потому что нас много.

Это означает, что Иона и все те, кто призван говорить власти правду в глаза, – выразим это фразой, которую современные фарисеи запрещают даже произносить под страхом смерти, – неизбежно должны будут столкнуться со всеми опасностями, накопленными из-за греха. Конечно, это опасно и неотвратимо. Повторю: именно от незначительных опасностей, проявившихся изначально, пытались бежать все грешники, сделавшие эту опасность столь огромной. За это они заплатили возможностью принять участие в великом и истинно романтическом приключении их несчастной жизни, но – почему? Знакомый дьявол лучше неведомого Бога?

Сама сущность злобы заключена, во-первых, в каждом из мельчайших действий или мгновений бездействия, из совокупности которых сотворился ад; во-вторых, в самом существовании этого ада; и в-третьих – в форме трусливого, обидчивого, надменного духа, который стоял за каждым греховным поступком или неспособностью к действию, – и, учитывая те ужасы, которые творились в истории человечества и которые мы навязали себе сами, «верить» во все это гораздо легче, чем в Бога. Те, кто настоятельно твердит, что ада не существует, либо намеренно слепы – либо это баловни судьбы, которым повезло достаточно долго быть вдали от этого страшного царства и не учить его ужасные уроки. Однако через тьму мы выходим на свет, и это истина, которая открывается Ионе. Только спустившись в ад, – в тот самый ад, в котором пребывают жители Ниневии и который составляет сущность духа, приведшего их туда, – он по-настоящему сталкивается с реальностью Бога. Что это значит? Что суровая реальность зла – это самое убедительное доказательство существования Бога? Как это возможно?

Если зло действительно существует, и если реальность этой истины становится очевидной, как только мы встретимся со злом и увидим его в истинном свете, то противоположность зла настолько же реальна – даже в «простой» форме противоположного направления; даже в невыразимой форме альтернативы сошествию в ад. Если есть путь в бездну – мы можем идти в другую сторону. Почему мы должны предполагать, что есть некая разница между максимальным отдалением от Сатаны и восхождением по лестнице Иакова? Или мы готовы признать, что реален лишь ад – в облике надзирателя в Освенциме или ГУЛАГе, ликующего от своей власти; в облике настоящего дьявола, который с радостью вонзает свои вилы в других, пусть даже при этом сам неизбежно подчиняется еще большим вилам еще больших дьяволов? Только ад и идиотский нейтралитет, земля, где нет ни добра, ни зла, одинаково проклятая земля вечно выжидающих молчальников, – вот конечный пункт назначения тех, кто прячет голову в песок, слыша в пустыне льстивые сатанинские речи.

От таких предположений нас предостерегает не кто иной, как сам Христос, приходящий в ужасном облике судьи в конце времен: «Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр 3:15–16). Можно вспомнить и слова Льва Толстого о том, что бесконечная высь небес, раскинувшихся над нами, так же неизмерима, как глубина вечно зияющей бездны под нами. Разве неправда, что реальность Бога и необходимость строжайшего послушания открываются нам, ожесточившим свои сердца, не в манящем зове и даже не в голосе совести, – а в самые страшные моменты нашей жизни, которые становятся такими из-за последствий наших попыток убежать и спрятаться, как сделал это Иона?

Во всепоглощающем монстре разлада скрыто нечто большее, чем просто зверь и подземный мир: нечто личное и социальное, в дополнение к природе или адской бездне. Это большее – часть странного сопоставления образа и идеи, столь характерного для призрачной, неуловимой мысли, запечатленной в истории, от которой оставлена лишь суть. Ужасный Левиафан глубин – это пасть Аида, но в то же время это нечто живое и чрезвычайно ценное. Существо такого размера – по сути, полезный товар. Именно поэтому люди охотятся на китов на протяжении тысяч лет. На пике своего развития в середине XIX века китобойная промышленность была пятым по величине коммерческим предприятием в США и внесла значительный вклад в зарождающуюся промышленную революцию, которая опиралась на топливо, кости, мясо и кератиновые продукты, добытые из великих обитателей глубин. Факт этой ценности туши – часть комплекса смыслов, окружающих идею кита. Скотоводы измеряют богатство размером своих стад и отар – весом тел животных, о которых они заботятся и за счет которых живут, – и ни у кого нет тела больше, чем у гигантского кита. Таким образом, кит – это, помимо прочего, ценнейший кладезь и один из самых ярких символов сокровищницы.

Поэтому, как ни удивительно (по крайней мере на первый взгляд), существует эквивалентность между гигантскими тушами китов и традициями и институтами, завещанными нам предками. Это сходство подчеркнуто даже в таких речевых оборотах, как «корпус права» и «корпус знаний». Это также сокровищницы – места, где сберегается накопленная стоимость. Большие тела, о которых идет речь, будь то живые организмы или инстанции, похожи и в том, что их сохраненная стоимость – это результат действия сил, непосредственно неподвластных тем, кто живет в настоящем. Если речь об инстанциях (подумайте о «социальном капитале»), то эти силы представляют собой совместную плодотворную деятельность людей, которые оставили после себя больше, чем потребили, чтобы их дети – и дети других – могли получить выгоду. Если же мы говорим о живом мире (подумайте о «природных ресурсах»), то дары нам приносит природа, а не культура; причем природа всегда скрывается за культурным и социальным и может по праву считаться более отдаленным источником даже тех явлений, которые мы относим к экономической и общественной сфере. Независимо от источника, достигается одна и та же конечная точка: что-то остается для использования, сохранения и обогащения – или просто забирается. Мудрые общества, состоящие из благодарных и просвещенных людей, осознают, что им дано, признательны за это и пытаются заблаговременно отплатить за услугу.

Туша размером с кита – это и правда ярчайшее прямое воплощение и репрезентация накопленной ценности. В своей самой фундаментальной форме это хранилище пищи и энергии. Человек, которому повезло спрятать кита у себя на складе, если только он сможет его сохранить, максимально защищен от любого голода, кроме разве что самого страшного из постижимых. А что, если кит был просто выброшен на берег, – иными словами, оказался там по воле судьбы, без каких-либо усилий со стороны тех, кто теперь может извлечь выгоду, даже не устремившись к ее получению и даже не осознав, какое чудесное множество непостижимых сил должно было сочетаться, чтобы такое существо могло возникнуть и чтобы появилась возможность воспользоваться его дарами? Именно об этой возможности – или, по сути, конечной реальности – сам Бог пытается сказать Иову, когда судьба, мрачная и гнетущая, искушает последнего усомниться в правильности космического порядка:

Можешь ли ты удою вытащить левиафана и веревкою схватить за язык его?

вденешь ли кольцо в ноздри его? проколешь ли иглою челюсть его?

будет ли он много умолять тебя и будет ли говорить с тобою кротко?

сделает ли он договор с тобою, и возьмешь ли его навсегда себе в рабы?

станешь ли забавляться им, как птичкою, и свяжешь ли его для девочек твоих?

будут ли продавать его товарищи ловли, разделят ли его между Хананейскими купцами?

можешь ли пронзить кожу его копьем и голову его рыбачьею острогою?

Клади на него руку твою, и помни о борьбе: вперед не будешь.

Надежда тщетна: не упадешь ли от одного взгляда его?

Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его; кто же может устоять перед Моим лицем?

Неразумные общества (вспомним Ниневию) принимают свои традиции и накопленные ресурсы как должное. Они живут, ничего не осознавая, за счет прошлых богатств. В своем самоубийственном нарциссизме они потребляют больше, чем зарабатывают, и даже безответственно уничтожают тот самый дух, действие которого и позволило этому богатству возникнуть. Мы можем считать все блага, предлагаемые нам прошлым и природой, нашим правом, даже заслуженным, и, как следствие, вести себя слишком легкомысленно и небрежно, презирая наше право первородства и его источник – привилегию. Именно об этом говорит «Энума элиш», космогонический миф Вавилонии, в котором беспечные обитатели изначального мира убивают своего отца, Апсу, и пытаются жить на его мертвом теле или внутри него. Та же идея, в каком-то плане, отражена в диснеевском «Пиноккио», когда Джеппетто, великодушный отец главного героя, марионетки, оказывается во чреве кита, и авторы сценария не дают никаких реальных объяснений того, как он попал в беду, – за исключением намека на то, что отчаявшийся патриарх готов искать повсюду своего пропавшего сына. Потеря сына плотником-отцом по смыслу эквивалентна потере Ионой своего живого голоса, поскольку сын, по традиции – это активное проявление отца, его глаза или голос, дух того, что в противном случае могло бы оказаться пустым или мертвым преданием. Эта потеря и последующее горе отца – это репрезентация тоски Бога по истинному завету или отношениям с человеком. Разве мы на самом деле не сотворцы этого царства – и, возможно, самих небес? Сами мы явно можем сотворить ад, это несомненно. Но что бы мы могли сделать, если бы вместо этого ориентировались на самую высокую вершину из всех, какие можем вообразить?

Разве бессознательное (добровольное) пребывание во чреве кита не означает, что те, кому дарованы незаслуженные блага культуры и природы, могут вследствие этой незаслуженной щедрости вести слепое и глупое существование, обдирая плоть с предоставленных им тел, даже когда живут под защитой их обильных границ – так сказать, в их чревах? Разве это нельзя назвать глубоким невежеством, неблагодарностью, высокомерием, незрелостью и умышленной слепотой? Разве это не отцовский шатер, в котором Авраам, зависимый и инфантильный, пребывал на протяжении стольких десятилетий, прежде чем отправиться в свое настоящее приключение? Разве это не означает, что в развитых обществах и даже успешных микросоциумах (корпорациях и других субкультурах) постепенное приобретение богатства может повлечь крах ценностей – настоящую смерть Бога – из-за наплевательского отношения, которое возникает благодаря такому богатству, пусть и не навсегда?

Означает ли все это, в свою очередь, что трупы китов как в естественном мире, так и в сфере социальных институтов неизбежно оказываются пищей преднамеренно слепых, больных, ничего не сознающих, неизлечимо неблагодарных, всепожирающих падальщиков, которые ничего не производят, но могут и будут обдирать все до костей – и в возрастающем отчаянии даже сожгут все, что останется, оставив лишь пепел? Правда ли, если сказать немного иначе, что хранение богатства, репрезентированного гигантской китовой тушей, искушает нас незаслуженно присвоить привилегии – причем совершенно бессознательно – и ведет к размножению мародеров, которые из-за собственного нарциссизма и психопатии стремятся только к тому, чтобы лишать эту тушу ее сохраненной стоимости? Моральная опасность богатства и привилегий кроется в том, что они становятся искушением для инфантильных нарциссов и гедонистов. В силу этого жесткие ограничения, вызванные естественной необходимостью, можно счесть регулятивными и благотворными, какими бы ужасными и даже потенциально смертельными они ни были. У богатых – и хуже того, у их детей – есть все потребное, за исключением лишений. Одному Богу ведомо, чем обернется эта угроза на экзистенциальном и социальном фронте.

Здесь скрыт и более глубокий смысл: когда мудрость прошлого забыта или предана (это эквивалентно смерти Бога), утраченная ценность, никем не осознаваемая, таится в остатках былых институтов и традиций. Это возврат того, что было явным – или, по крайней мере, более явным, – в прежнее сокровенное состояние. Это трансформация, удачно представленная в нарративе как спуск отца в чрево кита. Это отражается и на герое, что мы видим в истории о Пиноккио. Совесть вполне способна воззвать к потерянному, да что там – к блудному сыну и побудить его отправиться за пропавшим отцом в бездну, в чрево самого ужасного обитателя глубин, чтобы найти и спасти дух патриарха, ставший неявным или неосознанным. Это аналог мучений Христа в аду:

Каждому же из нас дана благодать по мере дара Христова.

Посему и сказано: восшед на высоту, пленил плен и дал дары человекам.

А «восшел» что́ означает, как не то, что Он и нисходил прежде в преисподние места земли?

Нисшедший, Он же есть и восшедший превыше всех небес, дабы наполнить все.

Это, по традиции, спасение Адама и Евы из бездны, а также вариант изначального и основополагающего мотива дракона и сокровища. Кстати, вспомним, что Монстро из «Пиноккио» в прямом смысле превращается в огнедышащего дракона, когда проявляется в своем самом опасном облике. Это нелегко для обитателя водных глубин – но имеет смысл для зрителя. Не значит ли это, что умирающий Бог по необходимости погребен, символически выражаясь, в трупе кита? Не означает ли это, что герой-искатель рискует попасть в ловушку, пока не оживит отца, тем самым освободив и Бога, и человека? Так ведется поиск того, что отчаянно нужно найти в самых опасных и маловероятных местах. In sterquiliniis invenitur, как говорили древние алхимики: найдено будет в грязи.

«И повелел Господь большому киту поглотить Иону; и был Иона во чреве этого кита три дня и три ночи» (Иона 2:1). На подробности такого рода ссылаются рационалисты и редукционисты, пытаясь показать, что в библейских рассказах отсутствует достоверность. Хотя, в принципе, достаточно большой кит вполне способен проглотить взрослого человека, в китах (в отличие от Монстро) негде разместиться даже временно, не говоря уже о трехдневном периоде. Более того, идея, в соответствии с которой человека, вступившего в ссору с Богом, можно определить, бросая жребий, свидетельствует о суеверном мышлении, которое мы, современные люди, к счастью, переросли (или так мы надменно думаем во времена «новой эры»). Не правда ли, глупо верить в такие вещи, когда рациональность и наука предлагают нам альтернативу – ясность и объективную истину? Так предполагают, по крайней мере неявно, Маркс, Фрейд и Дарвин – и именно в этом намеренно уверяет нас Докинз. Говорят, что всю устаревшую библиотеку стоит или вынести на свалку, или перевести в область сказок для детей, наивных взрослых и студентов, изучающих анахроничную мифологию (лучше всего тех, у кого много свободного времени) и заменить. Но чем ее заменять? Настойчивым утверждением о том, что всем правит секс (Фрейд, Дарвин, Докинз; гораздо хуже, маркиз де Сад) или жажда власти (Ницше, Фуко)? Ужасным, всепоглощающим нигилизмом, который Ницше, несмотря на все его недостатки, так точно предсказал? Идиотской инфантильностью, которую растит всепожирающая мать, развившая у ребенка Эдипов комплекс? Льстивым шепотом гедонистов, поклонников сладострастия, возведенного в ранг первоосновы и наивысшей вершины теми, кто путает с продолжением рода мимолетные, хотя и очень ценные наслаждения постели и будуара?

Существование тропов, таких как всепоглощающий кит из истории Ионы – это реальная проблема для ученых, слишком глупых и самодовольных, чтобы знать что-либо о литературе, и в равной степени для верующих, настаивающих на наивном буквализме. Впрочем, она не беспокоит никого из тех, кто серьезно исследует смыслы нарратива, – не в последнюю очередь потому, что люди, делающие такие заявления, обычно не понимают, что они имеют в виду, когда используют такой термин, как «буквальный». Они имеют в виду «истинный» и отождествляют эти слова, но это лишь знак глубочайшей философской наивности. История Ионы – это предупреждение: возьмите свой проклятый крест и несите его, или столкнитесь с последствиями. И что еще хуже креста? Ад! Ад для вас, для тех, кого вы любите, и для всех остальных – и он разверзнется по вашей вине, ибо вы молчали, когда вам было что сказать; и сбегали и прятались, решая ничего не видеть и не слышать, когда в вас звучал голос Бога – неотвратимый зов совести. И на ваших же плечах будет ад, сотворенный людьми. Когда вы должны говорить правду ради возможности создать, сохранить или восстановить благой порядок и отвергаете зов, вы зовете к себе самого дьявола. Это так. Поверьте, это так. Научились ли мы чему-то из великих моральных катастроф XX века? Нет, мы не научились ничему.

И черт возьми, остерегитесь, если вам вдруг придет мысль, что в ситуации, с которой столкнулся Иона, вы бы вели себя по-другому. Иона – обычный человек, даже лучше большинства. В конце концов, когда дошло до драки, этот нерешительный пророк по крайней мере проявил порядочность, признал свою ошибку и спас своих попутчиков. Почему вы уверены, что поступили бы так же? Почему вы уверены, что молчание, которое вы почти неизбежно храните прямо сейчас, – умалчивая о том, что имеет величайшую ценность для вас самих, – не обрекает вас и тех, кого вы любите, на абсолютную погибель? Задумайтесь: как именно утверждают себя тоталитарные государства? Их создает не покорность блистательных «свободных» единолично властвующему тирану – а преданность каждой проклятой души господству лжи! А утаивание правды, которую нужно огласить во всеуслышание – это самая тонкая и, возможно, даже самая непростительная ложь. Как мы узнали от Солженицына, в тирании все постоянно лгут абсолютно обо всем – и себе, и всем, кого они якобы любят. «Мы делаем вид, что работаем, а они делают вид, что платят». Кто мог придумать эту шутку, и кто мог повторять ее всю жизнь? Arbeit macht frei. Взаимное гарантированное уничтожение. Это мог бы сказать сам сатана – злой клоун, правитель горькой пародии на творение Бога, которая неизбежно возникает, когда осмотрительные прикусывают язык – или полностью отдают его Великому Обманщику.

Мало кто, когда доходит до дела, не прячет голову в песок. Вы реализовали весь свой потенциал? Или спрятали свечу под сосудом и отказались светить миру? (Мф 14–15). Разве мир, отвергнутый вами, не стал из-за этого заметно меньше? Насколько большой стала в нем брешь из-за вашей неспособности раскрыть в себе лучшее? Насколько правильно будет назвать эту брешь – эту рану, даже зияющую рану (поскольку именно так она переживается вами и теми, кто вас окружает, даже если этот опыт остался неосознанным) – порталом в ад? Человек, готовый говорить по совести – ветхозаветный пророк – это исключение, а не норма. Он готов сказать «будь что будет» и «да будет страшная воля Божья»; он знает, что, какой бы ужасной ни была эта воля (и это смертельно серьезное предостережение), альтернатива может быть – и уже была – почти невообразимо хуже; он произносит немного слов, но они могли бы спасти даже Содом и Гоморру (Быт 18–19).

Что вы знаете об истинной сути вещей, полагая, что ваш прогноз достовернее, чем последствия правды? Почему вы так убеждены, что ваше желание, воля и прихоть должны превосходить то, что проявляется с неодолимой силой, когда звучат слова истины? Если скрыть свой свет от себя и от ближних; если отвергнуть зов судьбы, каким бы незначительным он ни казался на первый взгляд; если притвориться, что вы не настолько добры (или не настолько злы), чем вы есть – вы погубите и себя, и свою душу. Как одержали верх нацисты? Из-за молчания «добрых людей». На чем держалась советская власть в течение семи десятилетий? На молчании «добрых людей». Как удалось жестоким монстрам маоистского Китая убить десятки миллионов – и ликовать от безнаказанности? Из-за молчания «добрых людей». А на вид – невинные тихони, и мухи не обидят!

Не обращайте внимания на совесть – и вам грозит ад. Да, это правда.

Вспомним слова: «Когда вы рождаете это в себе, то, что вы имеете, спасет вас. Если вы не имеете этого в себе, то, чего вы не имеете в себе, умертвит вас». Разве не так Бог уравновешивает космос в моральном плане? Сказано также: «И от всякого, кому дано много, много и потребуется» (Лк 12:48). В начале этого отрывка из Евангелия от Луки звучит и страшное предупреждение: «…а который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше». Речь об ударах плетью – чаще всего плетью судьбы. Это означает: если вы ошиблись, но действительно не знали, как лучше поступить, то наказание будет сравнительно легким. Именно так провидение Божие защищает невинных – даже наивных. Но такая милость не уготована тем, кто знает, как лучше поступить, и грешит либо действием, либо бездействием. Если вы ошибетесь, несмотря на то, что знаете истину, то будете наказаны не только последствиями ошибки, но и за гораздо большее преступление: за предательство себя – и, что еще хуже, за предательство вечной направляющей истины. И как вам тогда найти свое «я», если вы добровольно отворачиваетесь от него – и теряете себя?

Ввергнутый в ад, Иона раскаивается, снова поднимая взгляд выше горизонта, вверх, к звездам, к вершине лестницы Иакова, собирая веру в самой бездне. Вера – это мужество быть, а не отсутствовать, несмотря на катастрофу существования. Вера – это отважное решение сохранять стойкость и устремленность к добру даже посреди ада – «однако я опять увижу святый храм Твой»:

И помолился Иона Господу Богу своему из чрева кита

и сказал: к Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня; из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой.

Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною.

И я сказал: отринут я от очей Твоих, однако я опять увижу святый храм Твой.

Объяли меня воды до души моей, бездна заключила меня; морскою травою обвита была голова моя.

До основания гор я нисшел, земля своими запорами навек заградила меня; но Ты, Господи Боже мой, изведешь душу мою из ада.

Когда изнемогла во мне душа моя, я вспомнил о Господе, и молитва моя дошла до Тебя, до храма святаго Твоего.

Чтущие суетных и ложных богов оставили Милосердаго своего.

Поистине, «чтущие суетных и ложных богов оставили Милосердаго своего». Как мог кит проглотить Иону? Только ли окончательно наивные верят в подобное? Возможно, поскольку «вера» может быть детской верой в подлинное, а не метафорическое существование Санта-Клауса, – но и в этом случае желание ее поддерживать понятно и даже достойно восхищения, поскольку это часть искренней попытки поддержать основополагающее или вдохновенное убеждение, свойственное самой иудеохристианской цивилизации.

Более того, те, кто осмеливается предположить, что их позиция «просвещенного сомнения» – это правильный и превосходный ответ на фантастические сказки, наделенные глубочайшим смыслом, проявляют столь же глубокую наивность, которая в сочетании с моральным превосходством и поклонением интеллекту, свободному от всех ограничений, становится горделивой и извращенной. В ней сплетено неумение понимать литературу и интеллектуальное высокомерие – и вокруг такой наивности вполне могут собраться все силы бездны! Пусть поймут это те, кто имеет глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать! (Мф 11:15). Ложные мудрецы путают свою неспособность и нежелание отделить зерна от плевел в древних историях с подлинным, даже научным, просвещением. Они додумались до водородных бомб, но в плане морали так и остались карликами! Кит всегда и неизбежно смыкает свои челюсти над Ионами, решившими молчать, и утаскивает их в самые ужасные миры преисподней. И большинство остается там, во чреве зверя, увлекая за собой любимых. Это урок XX века. Усвоили ли мы его – или нас ждет еще более глубокий ад?

Иона совершает невозможное. В бездонных глубинах он выражает свою благодарность. Иов, гораздо позже, делает то же самое. Это не наивность. Это кровавое, но непоколебимое мужество веры вопреки всем ужасам мира. Благодаря этому – и благодати Божьей – проклятый пророк возвращается из хватки смерти и преисподней:

а я гласом хвалы принесу Тебе жертву; что обещал, исполню: у Господа спасение!

И сказал Господь киту, и он изверг Иону на сушу.

После схождения в бездну и воскрешения Иона отвергает дьявола, как и Христос после сорока дней и ночей, проведенных в пустыне, и идет к Ниневии. Истина, переполняющая его, выплескивается наружу. Он стал тем, кто искал и нашел свет во тьме. Он стал тем, кто узнал, что бояться стоит морских глубин, ада и самого Бога, – а не своего ближнего и не утраты своего покоя и комфорта. Он научился не прятаться, ища безопасности, и не подавлять желания – но стремиться к спасению своей души, и глубина его страданий сделала его слово неотразимым даже для тех, кто погряз во грехе:

И было слово Господне к Ионе вторично:

встань, иди в Ниневию, город великий, и проповедуй в ней, что́ Я повелел тебе.

И встал Иона и пошел в Ниневию, по слову Господню; Ниневия же была город великий у Бога, на три дня ходьбы.

И начал Иона ходить по городу, сколько можно пройти в один день, и проповедовал, говоря: еще сорок дней и Ниневия будет разрушена!

И поверили Ниневитяне Богу, и объявили пост, и оделись во вретища, от большого из них до малого.

Это слово дошло до царя Ниневии, и он встал с престола своего, и снял с себя царское облачение свое, и оделся во вретище, и сел на пепле,

и повелел провозгласить и сказать в Ниневии от имени царя и вельмож его: «чтобы ни люди, ни скот, ни волы, ни овцы ничего не ели, не ходили на пастбище и воды не пили,

и чтобы покрыты были вретищем люди и скот и крепко вопияли к Богу, и чтобы каждый обратился от злого пути своего и от насилия рук своих.

Кто знает, может быть, еще Бог умилосердится и отвратит от нас пылающий гнев Свой, и мы не погибнем».

И увидел Бог дела их, что они обратились от злого пути своего, и пожалел Бог о бедствии, о котором сказал, что наведет на них, и не навел.

Слово Единого испокон веков искупает многих. Истина, проявившая себя в душе человека, должна найти свое выражение в мире, чтобы перед нами явился рай – или, по крайней мере, чтобы мы не пустили к себе ад и его властелина. Бог вечно готов проявить Свою милость к кающимся, несмотря на их прошлые грехи, – и даже несмотря на их вражду с евреями, богоизбранным народом. Бог прощает и вкладывает свой меч в ножны – но человек поступает иначе. Поэтому Иона возмущен спасением врагов от божественного гнева, который, по его мнению, должен был справедливо обрушиться на них. Он говорит Богу, что бежал из Фарсиса, когда был призван пророчествовать, не в последнюю очередь из-за подозрений в том, что истина, которую он провозвестит, предоставит врагам, которым он желал погибели, возможность раскаяться и выжить. Так мы узнаем, что люди, хранящие молчание, могут делать это еще и потому, что откровение может освободить их врагов от страданий, – а это неприемлемо для тех, кто еще не научился любить своих врагов или не отказался от желания мстить.