Несчастные израильтяне, придя в ужас от такого исхода, в плаче снимают украшения. Моисей ставит временную скинию за пределами лагеря, чтобы все, кто желает поклоняться истинному Богу, могли делать это там. Священный центр отныне маргинализирован – перед нами повторное представление идеи о замене Бога меньшим ангелом. Израильтянам действительно повезло, что божественное не скрылось полностью, – как, например, прежде в Содоме и Гоморре. Пророк использует возможность поговорить напрямую с Богом (скрытым в облачном столпе) – и снова вступает в борьбу с божественным, – в то время как его народ остается в безопасности возле шатров. Моисей сомневается в своем праве на предводительство в предстоящем путешествии, не в последнюю очередь потому, что Бог – хотя бы отчасти – пригрозил лишить его своей благосклонности.
Поэтому Моисей молит Бога все объяснить, наставить его на путь и укрепить его веру в то, что народ Израиля по-прежнему избран: «Ибо по чему узнать, что я и народ Твой обрели благоволение в очах Твоих? не по тому ли, когда Ты пойдешь с нами? тогда я и народ Твой будем славнее всякого народа на земле» (Исх 33:16). Есть и альтернативные переводы, например: «…тогда я и народ Твой будем отделены от всех народов на земле» (Библия короля Якова), или: «…тогда я и народ Твой будем отличаться от всех [других] народов на земле» (Amplified Bible). Когда Бог отдаляется от людей, только пророки, оставшиеся на периферии, все еще могут видеть и слышать истину. Это именно те голоса «вопиющего в пустыне», которые, подобно евангельскому Иоанну Крестителю, призывают: «…покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное!» и «…приготовьте путь Господу, прямыми сделайте стези Ему» (Мф 3:2–3).
Бог соглашается явить Себя Моисею. Это одновременно и награда для верного слуги, и указание на то, что Моисей остался близок к Богу, несмотря на маргинализацию. Итак, по крайней мере один израильтянин все еще пребывает в достаточном и прямом общении с божественным, – и возможно, этого хватит, как покажет нам Илия, рядом с которым Моисею еще предстоит появиться. Бог скрывает своего преданного слугу в скальной расщелине и проходит мимо, заслоняя от Моисея свое лицо, но позволив ему видеть свою спину (Исх 33:12–23). Моисей видит, где был Бог – последствия Его присутствия – и этого более чем достаточно для укрепления веры. В «Комментарии с кафедры» об этом эпизоде сказано так: «В многочисленных и выразительных антропоморфизмах фрагмента, несомненно, следует усмотреть попытку приблизить описание происходившего к человеческим представлениям. Лишь когда Божественное Присутствие миновало, Моисею было позволено выглянуть и увидеть столько Божественной славы, сколько он сможет вынести».
Даже сам Моисей, несмотря на его моральный статус и отношения с Богом, не в силах пережить полное соприкосновение с божественным. Однако и частичного проблеска хватает, чтобы воссоединить его с сокровенным, успокоить сомнения и возродить надежду. Такие представления о Боге высмеивают любые фиктивные попытки свести божественность, характеризуемую в библейском повествовании, к чему-то окончательно понятному, не говоря уже о материальном («Реален ли Бог?») или просто личностном, как это можно было бы выразить в часто высмеиваемом – но более сложном, чем кажется на первый взгляд, – метафорическом образе «старика на небе». Почему он более сложен? Потому что во всем бытии, насколько можно судить, нет ничего сложнее человеческой психики, и потому что человек – это микрокосм или модель космического порядка. Поэтому в плане метафор или характеристик слова «небесный отец» лучше многих. Впрочем, в древних источниках, рассматриваемых нами, нет абсолютно никаких указаний на то, что такое представление следует считать хоть в чем-то полным или окончательным. И снова процитируем Ричарда Докинза:
Заполняет ли религия «очень нужный пробел»? Часто говорят об имеющейся в сознании нише «под Бога»: якобы у людей существует психологическая потребность в Боге – воображаемом товарище, отце, старшем брате, исповеднике, задушевном друге, которую необходимо удовлетворить вне зависимости от того, существует ли бог на самом деле. Но что, если бог попросту занимает место, которое лучше было бы заполнить чем-то другим? Наукой, например? Искусством? Человеческой дружбой? Гуманизмом? Любовью к этой жизни в реальном мире, а не ожиданием другой, за могильной чертой? Любовью к природе – тем, что великий энтомолог Э. О. Уилсон назвал биофилией?
Какой наивный оптимизм – перед лицом вечной склонности к поклонению золотому тельцу! А может, нам поклоняться власти, чтобы заполнить нишу «под Бога»? Верить сладким сказкам коммунизма – этой грандиозной иллюзии? Оголтело прославлять расовую идентичность, как национал-социалисты? Пасть духом, поддаться пороку и внимать льстивым речам нигилизма? Или окунуться в сладострастную негу – и даже откровенно предаться самодовольному садизму, как маркиз де Сад, доппельгангер Великой Французской революции и Просвещения? Все то же эхо Мишеля Фуко!
А как насчет кровожадной жестокости Родиона Раскольникова – обоснованной столь продуманно, столь старательно, столь подробно? Что сказать о бредовости колдовских религий «нового века»? Разве это не проявления беспочвенного рационализма? Логика в них есть, только несовершенны главные аксиомы – словно у параноика, у которого разумно все, за исключением восприятия. Вот камень преткновения для рационалиста: что поставить в основу всего, или к какой вершине устремиться? А что касается «биофилии»… не будем забывать, что любовь к планете слишком часто означает ненависть к ее обитателям. Ваалу, богу природы, приносили в жертву детей (Иер 19:5) – и если вы полагаете, что мы, жители современного мира, на это не способны, подумайте еще раз: насколько велика та степень, в которой отвержение детей и нелюбовь к ним, пронизавшие нашу культуру, неизбежно проистекают из возведения ужасной богини Геи на высочайший пьедестал? Конечно, играет свою роль и безответственный, эгоистичный и неизлечимо наивный поиск удовольствий – «сексуальная революция», влекущая к погибели тех, кто мог бы, проявив старание, повзрослеть и стать заботливым отцом или матерью. Только слепец не увидит, как поразительно бесчеловечны «хвалы», столь бездумно расточаемые доктором Докинзом в адрес поклонников природы. На планете слишком много людей! Звучал ли когда-либо лозунг более убийственный, еще сильнее призывающий к геноциду? Кому в таком случае уйти? Бедным, размножившимся столь беспечно? Их нежеланным детям? Особенно жителям развивающихся стран – ни в коем случае не имеющим права на ископаемое топливо, выведшее людей на Западе из нищеты?
Бог велит Моисею вырубить две новые каменные скрижали и снова высечь на них законы. Эти артефакты представляются не столь значительными, поскольку первоначальные скрижали и письмена «были дело Божие» (Исх 32:16). Завет, возникший после того, как израильтяне оказались неверны, а Моисей разрушил первые скрижали, кажется худшим вариантом – очередное указание на то, что отношения избранного народа с божественным постоянно ухудшаются, как предполагает известный библейский толкователь: «Свершившийся грех всегда ведет к утрате, даже когда он прощен». Моисей снова послушно восходит на Синай за божественным словом, держа в руках чистые скрижали. Перед нами вновь предстает приключение, подобное странствиям Авраама, только на этот раз – в микрокосме; мы становимся свидетелями очередного восхождения по лестнице Иакова.
Пока пророк в пути, Бог вновь напоминает ему о цене беззакония, описывая себя как «сохраняющий [правду и являющий] милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвертого рода» (Исх 34:7). Никакое искажение, внесенное в структуру реальности из-за неправильных ориентиров, не исчезает само по себе. Ошибку должен исправить или сам грешник, или те, кто придет вслед за ним. Это страшная истина. Но вряд ли может быть иначе, если у людей есть нечто важное и если реальность, в которой мы живем, действительно реальна. Вот почему намного позже Христос произнесет свои ужасные слова: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все» (Мф 5:17–18). «Йота» – это транслитерация мельчайшей буквы еврейского алфавита (йод), а под «чертой» имеется в виду самый маленький отличительный знак в еврейском письме. Иными словами, Иисус указал, что ни одна мельчайшая деталь закона Моисеева не останется неосуществленной. Ничто, сделанное во зло, не пропадает само. Вот почему грехи людей извечно порождают месть матери всех драконов – это урок, столь ярко преподанный в «Энума Элиш» и столь мучительно усвоенный жителями Месопотамии. Нам – или нашим детям – придется заплатить за каждый грех.
Встреча с Богом так поразила Моисея, что лицо его при нисхождении к народу было исполнено отраженной славы, и взгляд его был так пронзителен, что вынести его не мог никто. Ему пришлось прикрыться покрывалом, чтобы ослабить страх людей, увидевших священное. Это отражение двух фактов: во-первых, того, что пророк, оставшийся верным Богу, поистине близок к божественному; во-вторых, того, что израильтяне, погрязшие в грехе, находятся в совершенно ином состоянии. Чем больше отдаленность от Бога или от его пророка, тем страшнее и невыносимее созерцание божественного лика. Чистый не должен бояться совершенного; но нечистый, встретившись с идеалом, неизбежно осознает, что он нечист. Если эта нечистота вызвана умышленной слепотой – постоянным отказом от искупления и исправления, даже вопреки совести, снова и снова указывающей на их необходимость, – разве возможно, чтобы негодный человек (или негодные люди) мог выдержать прямой суд самого Идеала? Нечто подобное подразумевается в других библейских книгах – например в истории о Преображении Господнем, когда рядом с Христом чудесным образом появляются Моисей и Илия (Мф 17:1–9), а также в видениях Иезекииля (Иез 1) и в откровении Иоанна Богослова:
Я обратился, чтобы увидеть, чей голос, говоривший со мною; и обратившись, увидел семь золотых светильников
и, посреди семи светильников, подобного Сыну Человеческому, облеченного в подир и по персям опоясанного золотым поясом:
глава Его и волосы белы, как белая во́лна, как снег; и очи Его, как пламень огненный;
и ноги Его подобны халколивану, как раскаленные в печи, и голос Его, как шум вод многих.
Он держал в деснице Своей семь звезд, и из уст Его выходил острый с обеих сторон меч; и лице Его, как солнце, сияющее в силе своей.
И когда я увидел Его, то пал к ногам Его, как мертвый. И Он положил на меня десницу Свою и сказал мне: не бойся; Я есмь Первый и Последний,
и живый; и был мертв, и се, жив во веки веков, аминь; и имею ключи ада и смерти.
Из этого фрагмента можно извлечь двойной смысл. Во-первых, любой идеал неизбежно становится судьей; во-вторых, любое отклонение от идеала делает неотвратимый суд еще более суровым. В этом суть казней египетских, вызванных Моисеем от имени и по воле Бога. Чем сильнее мы упорствуем во грехе, тем сложнее его искупить. В некотором смысле это напоминает и о том, что испытал Моисей, когда встретил Бога, представшего перед ним в облике неопалимой купины, и когда оказался под защитой божественной десницы, укрывшись в расселине; и кроме того, здесь можно усмотреть и образ жуткого меча, призванного очищать и сжигать, – меча, о котором говорят книга Бытия (Быт 3:23–24) и книга пророка Исаии: «Ибо упился меч Мой на небесах: вот, для суда нисходит он на Едом и на народ, преданный Мною заклятию» (Ис 34:5). Почему сияет лицо Моисея, исполненного божественной славы? Потому что Бог, чем бы Он ни был, настолько велик, что даже от тех, кто стал лишь отражением Его величия, исходит устрашающий, невыносимый свет; смертельно опасный для тех, кто погряз во грехе, и повергающий их в ужас.
Далее звучит призыв хранить день субботний – и изготовить скинию. К чести израильтян, они берутся за дело с энтузиазмом, возможно, по крайней мере временно усвоив свой урок. Они так вдохновенно приносят дары для возведения святилища, что их приходится сдерживать. Их жертва приносит свои плоды: по завершении работ (Исх 36–40) «покрыло облако скинию собрания, и слава Господня наполнила скинию» (Исх 40:34). Теперь, как и прежде, днем скинию осеняет облако, а ночью в ней горит огонь – и если облако спокойно, израильтяне остаются в лагере, а когда оно поднимается, выходят в путь и идут вслед за ним. Кажется, этот договор лучше, чем замена Бога простым ангелом во исполнение угрозы. Похоже, заступничество Моисея, заключение второго завета и готовность израильтян приносить жертвы ради скинии убедили Бога вновь руководить ими напрямую.
Так заканчивается книга Исход и делается решающий шаг к подобию оседлой цивилизации. Скиния израильтян – предшественница синагоги, собора и церкви. Она становится центром города; местом, где вся община приносит жертвы; именно здесь могут совершиться исповедь, покаяние и искупление, благодаря которым душа, утратившая верные цели, обретает опору, перенастраивается и вновь устремляется к высшему, что позволяет человеку гармонично встроиться в общественную иерархию, а настоящему – войти в согласие с будущим. Величественное здание, которому отводится главная роль, и все его более поздние варианты – это отражения святой горы, Синая или Хорива; это архитектурные репрезентации преобразующего или животворящего жезла Моисея; это центр платоновского идеала, вокруг которого в силу необходимости выстраиваются все воспринимаемые формы. Это алтарь, на котором должно строиться общество, поскольку человек всегда приносит жертву или отказывается от чего-то, чтобы занять свое место в социальном мире. Это может произойти само собой, когда мы с радостью откликаемся на божественный зов – или же с помощью пинков и окриков, когда мы никак не желаем проститься с инфантильностью, игнорируем совесть и отвергаем призыв к приключениям и истине.
Странствия израильтян продолжаются в Левите, Числах и Второзаконии. В первой из этих книг даны указания о правильном использовании скинии и подробно описаны дальнейшие эксплицитные правила, которые отделяют чистое и достойное от нечистого и запретного и устанавливают Кодекс святости (Лев 17–26). В двадцать шестой главе Бог напоминает избранному народу о двух путях, которые вечно лежат перед ними. Первый – это следствие возведения того, что по-настоящему свято, на высший пьедестал:
Если вы будете поступать по уставам Моим и заповеди Мои будете хранить и исполнять их,
то Я дам вам дожди в свое время, и земля даст произрастения свои, и дерева полевые дадут плод свой;
и молотьба хлеба будет достигать у вас собирания винограда, собирание винограда будет достигать посева, и будете есть хлеб свой досыта, и будете жить на земле [вашей] безопасно;
пошлю мир на землю [вашу], ляжете, и никто вас не обеспокоит, сгоню лютых зверей с земли [вашей], и меч не пройдет по земле вашей;
и будете прогонять врагов ваших, и падут они пред вами от меча;
пятеро из вас прогонят сто, и сто из вас прогонят тьму, и падут враги ваши пред вами от меча;
призрю на вас [и благословлю вас], и плодородными сделаю вас, и размножу вас, и буду тверд в завете Моем с вами.
Табу и нечистота – это то, что запрещено совестью, это скверна, угрожающая гармоничной целостности личности и социума. В разных обществах есть определенные вариации запретов, в соответствии с тем, какие эксперименты дозволены на периферии. Например, если взглянуть на современный мир, то веганы, вегетарианцы, мясоеды и «всеядные» расходятся во взглядах на правильное потребление пищи – исходя из этики и соображений здоровья. Однако все они едины во мнении, что в этих вопросах есть четко ограниченная область приемлемого поведения и что существует некая разделительная линия между приемлемым и запретным. Именно от того, примет ли такие строгие требования все общество, во многом зависит его стабильность.
Таким образом, в любом социуме всегда есть нечто священное и всегда есть свои табу, поскольку согласие о том, что можно и чего нельзя делать – это сама суть коллективного бытия. Именно так проявляется разделение между хаосом и порядком, без которого немыслимо живое творение. То, насколько охотно люди соблюдают эти несколько произвольные заповеди или традиции (вариация принесения в жертву простого личного интереса) – это, в частности, важный показатель их способности сдерживать тягу к удовольствиям, принимать во внимание других, играть по правилам, а также совместно – и добровольно – прилагать все усилия для решения сложных проблем. Принятие таких «произвольных» ограничений – это свидетельство взаимной готовности всех вовлеченных стремиться к одной и той же объединяющей цели и платить цену, которая требуется от каждого человека и от всего общества. Соблюдение всех тонкостей табу – это как минимум сигнал о том, что человек соглашается принести жертву, неизбежную основу социума, и, следовательно, о том, кому можно и кому нельзя доверять.
Обещание Бога даровать потомкам Моисея победу – это напоминание о предложении, которое получил Авраам, ощутив в глубине души зов к приключениям. Это очередное указание на связь божественного пути и глубочайших инстинктов человечества. Даже самые ярые атеисты из числа эволюционных биологов признают мотивирующую силу репродуктивного импульса, в каких бы формах он ни проявился – в такой узкой и ограниченной, как сексуальное влечение, или в такой широкой и свободной, как склонность создавать пары, выстраивать долгие отношения и становиться отцами и матерями. Однако то, что Бог предлагает Аврааму и Моисею, гораздо шире, важнее и серьезнее. Это заверение в том, что стремление к высшему, взросление и преображение, непременно связанные с принесением жертв – это способ бытия, способный стать самой надежной гарантией долгосрочного успеха в продолжении рода. Это гармоничная интеграция инстинктов выживания и воспроизводства, без которых немыслима цель жизни даже по Дарвину.
Бог говорит и о последствиях, которые ждут тех, кто примет Его предложение, – или, иначе говоря, тех, кто прислушается к Его зову. Он же дает и предупреждение, осмыслить которое невероятно важно, – оно максимально обращено к нашей совести, и оно говорит нам, каким страшным адом обернется как умышленное, так и невольное отклонение от пути:
Если же не послушаете Меня и не будете исполнять всех заповедей сих,
и если презрите Мои постановления, и если душа ваша возгнушается Моими законами, так что вы не будете исполнять всех заповедей Моих, нарушив завет Мой, —
то и Я поступлю с вами так: пошлю на вас ужас, чахлость и горячку, от которых истомятся глаза и измучится душа, и будете сеять семена ваши напрасно, и враги ваши съедят их.
И это еще не все. Бог сулит господство врагов и диких зверей, нескончаемый голод (даже среди изобилия), неурожаи и падеж скота, гибель детей, разрушение домов и святилищ, вечное рассеяние и еще более ужасные беды:
Оставшимся из вас пошлю в сердца робость в земле врагов их, и шум колеблющегося листа погонит их, и побегут, как от меча, и падут, когда никто не преследует,
и споткнутся друг на друга, как от меча, между тем как никто не преследует, и не будет у вас силы противостоять врагам вашим.
Возможно, здесь вновь прозвучит вечный вопрос скептика-атеиста: как можно верить в такого Бога – яростного, жестокого, гневного ревнителя? Действительно, эти фрагменты показывают, что выбор, имеющий отношение к божественному, очень суров – однако при этом он жутко реалистичен. Если не подражать высшему и не поклоняться ему, то либо начнется борьба за господство, погибельная для всего, и воцарится хаос, либо в статус Бога будет возведено нечто неподобающее. В любом случае ад разверзнется непременно. Любой, кто хотя бы немного знаком с литературой, повествующей об ужасах XX столетия, и понимает, насколько катастрофическую цену заплатили те, кто покорился тираниям фашизма и коммунизма (или даже нигилизма, способного стать их заманчивой безнадежной альтернативой), прекрасно знает, что наказания, предсказанные в конце двадцать шестой главы книги Левит, не столь жестоки, как могли бы оказаться. Совесть, в божественном смысле, – это именно то, что хранит нас от власти ада.
Как можно счесть это страшное предостережение чем-то иным? И если оно отражает реальность, в которой грехи гордыни, обиды, мятежа, узурпации и обмана влекут столь суровые последствия, то почему предупреждение о них должно считаться жестоким и беспощадным? Для тех, кому грозит участь хуже, чем смерть, таким, напротив, оказалось бы отсутствие строгой руки. Если не возводить барьеров – никогда не говорить «нет» – то ничьи чувства не будут задеты, но вскоре везде воцарятся импульсивная анархия и безумная битва за власть, они разрушат все, и вся боль, упущенная из-за отсутствия необходимой дисциплины, вернется многократно и с удвоенной силой. Такова судьба тех страдальцев, которых захлестнут воды потопа, накрывшего землю во времена Ноя; тех, на кого обрушатся огненные и серные ливни, погубившие Содом и Гоморру; тех, в чьей жизни будет царить абсолютный погибельный хаос Красного моря. Нет ничего сострадательного в бездействии, приводящем к такой катастрофе. Это всего лишь отречение от самой главной патриархальной ответственности.
С вырождением подлинного общественного порядка – и с исчезновением веры в Бога, в которой в самом истинном смысле этого слова находит свое выражение преданность жертвенной возвышенной цели, – неизбежно начинается «пляска смерти», в которой участвуют раб и тиран. Вслед за отказом от субсидиарной ответственности внимание направляется на мимолетные наслаждения – и порядок, основанный на плодотворном сотрудничестве, конкуренции и ориентированности на будущее, заменяется железной рукой самодержца и ограничениями, основанными на принуждении и насилии. Абсолютный правитель – сам фараон – возносится на вершину, где неизбежно соблазняется властью (точно соразмерно тому, насколько отошел от верного пути его заблудший народ). Анархистов, жаждущих наслаждений, должен смирить ужасный отец. Рабам в оковах тирании неведомы ни братство, ни сотрудничество, ни игровое соревнование, ни любовь. Плодотворной щедрости больше нет – ее заменяет ревнивое оберегание и накопление все более скудных ресурсов. Это состояние, подобное аду. Даже если оно не продлится вечно, чувство будет именно таким – и, возможно, живые, зажатые в тисках безнадежности, начнут завидовать мертвым. Это мрак, где прошлое – бездна страданий, настоящее – бесконечная пустошь, а будущее беспросветно и мертво; в нем каждый шаг совершается поневоле и все дороги одинаково бессмысленны. Выхолощенные рабы, склонившие головы перед деспотом, способны породить лишь безграничную убогость, злобу и садизм.
Для примера вспомним, как японцы, вторгшись в 1937 году в китайский Нанкин, устроили там зверства и массовые казни и за шесть недель погубили более трехсот тысяч мирных жителей:
Японцы не только потрошили, обезглавливали и расчленяли жертв, но и применяли более мучительные пытки. По всему городу они прибивали пленных гвоздями к доскам, переезжали их танками, распинали их на деревьях и электрических столбах, вырезали из них длинные полосы плоти, отрабатывали на них навыки штыкового боя. Сообщали, что по меньшей мере сотне мужчин выкололи глаза и отрубили носы и уши; потом их сожгли. Другую группу из двухсот китайских солдат и гражданских раздели догола, привязали к колоннам и дверям школы – и наносили им сотни ударов особыми иглами, «чжуйцзы», вонзая их по всему телу, в рот, в горло, в глаза…
С двух девочек солдаты сорвали одежду и по очереди насиловали их: шестнадцатилетнюю – двое или трое, четырнадцатилетнюю – трое. Закончив со старшей, они не просто ее зарезали, но и вогнали ей в вагину бамбуковую трость. Вторую закололи штыком; она «избегла страшной участи, постигшей ее сестру и мать», – позже напишет об этом один иностранец. Закололи и еще одну девочку, восьми лет, когда она вместе с четырехлетней сестрой пряталась на кровати, под грудой одеял. Младшая выжила, но чуть не задохнулась, и до конца своих дней страдала от поражения мозга.
У каждого, кто выбирает путь вперед, на одном плече сидит дьявол, а на другом – ангел; так, по крайней мере, гласит троп, призванный создать комический эффект. Но сама эта идея – репрезентация сокровенной реальности – далека от детской забавы. Дорога в ад начинается с одного шага, затем следует еще один, затем еще, и каждый шаг, уводящий вниз, слишком легко рационализировать и даже восхвалить как нравственный. Однако скорость движения и уклон все время возрастают, и спуск может длиться ужасно долго. Поэтому ад, если говорить архетипически – это бездна. Бог проявляет милосердие, когда недвусмысленно предупреждает израильтян не отклоняться, и в Его «жестокости» гораздо лучше видеть неизбежное следствие добровольного греха. Это отношение диаметрально противоположно бесконечно пагубной позиции обиженной жертвы, в которую ставит себя Каин.
В книге Чисел подробно описаны трудные странствия израильтян, получивших на горе Синай закон и возобновивших завет, пусть и «неполноценный». Они призваны овладеть обетованной землей. Население и все, что связано с государством, подсчитано (отсюда и название книги); моменты, связанные с географией и иерархией, изложены понятно и связно. Этот текст легко счесть маловажным, если упустить из виду сюжет и образы, уделив внимание лишь формальностям. Однако в нем – ни много ни мало – установлена статистика, от которой зависит современное государство, учтены сложные социальные группы и технические вопросы, а также проанализирована структура общества как такового.
Все это – важные шаги в процессе возникновения высокоорганизованной крупномасштабной цивилизации, в которой можно применить процесс числовой абстракции и расчета к проблеме организации и понимания деталей общественной жизни. Тем самым закладывается даже основа для эмпирического подхода, особенно в социальных науках, и укореняется глубокое представление о том, что подсчет, а также формальная количественная категоризация и разделение необходимы и полезны в попытках постичь мир и справиться с практическими проблемами, поставленными им перед нами. Таким образом, в книге Чисел продолжается путь, на котором разрозненная группа освобожденных рабов превращается в структурированный и функционирующий социум, – и этому прогрессу, одновременно возвышая его, способствуют числовые абстракции и возникший благодаря им общественный порядок.
Кроме того, в книге Чисел тонко изображено разделение труда – жизненно важное условие для обеспечения изобильного общества. Например, потомки разных колен назначаются для воинской службы (Чис 1:20–42); левитам, избавленным от этой обязанности, поручается забота о скинии (Чис 1:47) – и все это описано очень подробно, причем в таком духе выдержана вся книга. Различным родам левитов даются конкретные роли и обязанности. Скажем, сынам Гирсоновым «в скинии собрания поручается скиния и покров ее, и завеса входа скинии собрания, и завесы двора и завеса входа двора, который вокруг скинии и жертвенника, и веревки ее, со всеми их принадлежностями» (Чис 3:25–26), а «хранению сынов Мерари поручаются брусья скинии и шесты ее, и столбы ее, и подножия ее и все вещи ее, со всем устройством их, и столбы двора со всех сторон и подножия их и колья их и веревки их» (Чис 3:36–37). Каждому человеку, семейству и племени отводится должное подчиненное место во всеохватной организации зарождающегося государства (Чис 2:34). Это пристальное внимание к административным деталям – необходимая предпосылка для организации субсидиарной ответственности в рамках все более обширного и производительного организованного сообщества, в котором все связаны узами взаимного сотрудничества. Именно так Царство Божие, к которому стремились израильтяне, нисходит на землю.
Это устроение позволяет продолжить путь, однако неверующие снова начинают «сетовать на тяготы свои» (Чис 11:1; Berean Study Bible). Это в очередной раз указывает, что избранный народ привык считать себя жертвой – по примеру Каина. По мнению евреев, их угнетают все – Бог, Моисей, природа, соплеменники и даже их собственная склонность к регрессу. Вряд ли можно преувеличить опасность подобного восприятия. Стремление провозглашать себя жертвой ярко выражено у худших из людей, – у тех самых макиавеллистов, манипуляторов, нарциссов, психопатов, паразитов и садистов, чью природу сейчас пытаются познать исследователи самых глубинных и самых разрушительных психопатологий. Для тех, кто определил себя как проклятых и несправедливо оказавшихся в определенных условиях, прекращают существовать любые запреты – и это истинный мотив для притязаний на статус угнетенных. По мере вырождения израильтяне сплетничают, ропщут и злословят; их речи подобны речам врага рода человеческого – скрыты, секретны, трусливы; позже их хорошо опишет царь-пастух Давид: «Ибо нет в устах их истины: сердце их – пагуба, гортань их – открытый гроб, языком своим льстят» (Пс 5:10). «Они злое мыслят в сердце» (Пс 139:3); «изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их» (Пс 139:4). Они ставят ловушки и «раскинули сеть по дороге» (Пс 139:6). Это стратегия тех, кто извращает Логос: слова служат им не для общения, а для того, чтобы ниспровергать и разрушать:
…изострили язык свой, как меч; напрягли лук свой – язвительное слово,
чтобы втайне стрелять в непорочного; они внезапно стреляют в него и не боятся.
Они утвердились в злом намерении, совещались скрыть сеть, говорили: кто их увидит?
Изыскивают неправду, делают расследование за расследованием даже до внутренней жизни человека и до глубины сердца.
Начав жаловать на судьбу, израильтяне предстают перед нами как неверующие трусы. Все их мысли – в прошлом, а сами они увиливают, лгут, негодуют и лицемерно тоскуют по Египту и «старым добрым временам». Вместо того чтобы смиренно просить откровения, критически мыслить, исследовать, разбираться в сути проблем и вести переговоры, они подтачивают основы власти, прибегают к уловкам, сеют инакомыслие, замышляют месть, хитрят, чтобы незаслуженно прослыть добродетельными, отказывают в общении, избегают, доносят, отвергают, высмеивают – а затем становятся еще хуже: «Пришельцы между ними стали обнаруживать прихоти; а с ними и сыны Израилевы сидели и плакали и говорили: кто накормит нас мясом?» (Чис 11:4). В ином переводе вместо «стали обнаруживать прихоти» сказано: «возжелали сверх меры прихотей» (Brenton Septuagint Translation). Что это значит? Что израильтяне, сумев обрести относительную стабильность, спокойствие и мир, чрезмерно и неразумно потакают своим желаниям вместо благодарности за то, что было им дано и что они сделали.
Едва ли можно сказать, что избранный народ в это время испытывает лишения: евреи в изобилии получают манну; диаспора активна и плодотворна. Но они, позабыв о признательности, лелеют обиду, тоскуя по дням, когда в Египте (по крайней мере – в их памяти) было бесконечное обилие рыбы, огурцов, дынь, лука-порея, репчатого лука и чеснока, и отвергают совершенную небесную пищу, завещанную им: «…а ныне душа наша изнывает; ничего нет, только манна в глазах наших» (Чис 11:6). Они так громко ропщут, что Моисей снова упрекает Бога, решившего назначить его вождем израильтян: «Разве я носил во чреве весь народ сей, и разве я родил его, что Ты говоришь мне: неси его на руках твоих, как нянька носит ребенка, в землю, которую Ты с клятвою обещал отцам его?» (Чис 11:12). Постоянные крики и причитания причиняют предводителю такую боль, что он желает смерти: «Когда Ты так поступаешь со мною, то лучше умертви меня, если я нашел милость пред очами Твоими, чтобы мне не видеть бедствия моего» (Чис 11:15).
Бог облегчает бремя Моисея – снова по принципу субсидиарности – распределяя часть ответственности и полномочий между группой из семидесяти старейшин, и повелевает своему пророку во всеуслышание предупредить: «Народу же скажи: очиститесь к завтрашнему дню, и будете есть мясо; так как вы плакали вслух Господа и говорили: кто накормит нас мясом? хорошо нам было в Египте, – то и даст вам Господь мясо, и будете есть [мясо]» (Чис 11:18). Бог говорит, по сути: «Как постелешь, так и выспишься».
не один день будете есть, не два дня, не пять дней, не десять дней и не двадцать дней,
но целый месяц [будете есть], пока не пойдет оно из ноздрей ваших и не сделается для вас отвратительным, за то, что вы презрели Господа, Который среди вас, и плакали пред Ним, говоря: для чего было нам выходить из Египта?
Разгневанный Бог посылает израильтянам огромные стаи перепелов, пока груда птиц в метр высотой не оказывается во всех направлениях на день пути, а затем евреев, готовых приступить к утолению своих презренных инстинктов, поражает чума. Умершие и похороненные там – «народ прихотливый» (Чис 11:34). Это страшное предостережение против неблагодарности, а точнее, против бесплодной провокации импульсивного сладострастия, зовущего лишь удовлетворять сиюминутные капризы.
Когда израильтяне приближаются к Ханаану – земле обетованной – Бог велит Моисею послать лазутчика из каждого колена, чтобы «высмотреть землю» (Чис 13:17). Если говорить о географии, то евреи сейчас на пороге своей желанной цели, к которой так долго и так ревностно стремились. Однако в метафизическом смысле их привели сюда постоянное принесение жертв, дисциплина и послушание, вера, мужество и готовность пребывать в истине (несмотря на частые ошибки, моральные падения и отклонения от верного пути). Что становится несомненным условием изобильной жизни? Не пассивное получение чего-либо от прошлого, от природы или даже от самого Бога – за исключением завета. Напротив – это делают нравственные ориентиры, которые указывают путь, уводят от тирании и ведут через пустыню, и возвышенная цель, благодаря которой каждый отдельный человек становится цельной личностью, а все вместе объединяются в единый коллектив. Так на фундаменте взаимной жертвы, устанавливающей взаимное доверие, создается плодотворная иерархия. В библейском нарративе нет никакой разницы между нравственным поведением и успехом, если учесть все обстоятельства и проследить развитие событий на протяжении самого долгого периода из всех, какие можно представить.
Как понимать этот успех, или даже успех как таковой, в самом сокровенном экзистенциальном смысле? Как осмыслить и оценить этот успех, основанный на установлении зрелой морали, при условии того, что даже счастливейшей жизни по-прежнему сопутствуют страдания? Как примириться со страхом и болью; с жуткой реальностью нашего «усеченного» существования; с нашей собственной смертной природой? В иудеохристианской вере (как и в других) есть странная и загадочная аксиома: «возмездие за грех – смерть» (Рим 6:23). Намек на это слышен еще в первых главах книги Бытия (3:1–7; 3:14–19), подробно повествующей о падении возгордившихся мужчины и женщины из Рая в смертность, а прямо об этом говорится в Послании к Римлянам: «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили» (Рим 5:12). Эта идея – сложнейшая проблема для верующих, и она с легкостью может стать предметом насмешек, ведь умирают все живые существа, в том числе и животные, как будто бы «безгрешные». Все живое умирает, и человек в этом смысле – такое же живое существо. Конфликт, вызванный пониманием этой истины – этой реальности – только усилился, когда существование человека начали рассматривать в свете эволюционных биологических процессов и ограничений, характерных для любого другого живого существа. То, что смерть – это неотъемлемая часть мироустройства, а не следствие моральной ошибки, насколько бы непомерной та ни была, кажется совершенно неоспоримым.
Впрочем, возможно, все не так однозначно. Что такое смерть? Биологически запрограммированная неизбежность? Часть естественного порядка вещей? Следствие результата множественных кумулятивных сбоев системы – накопления повреждений на молекулярном и клеточном уровне, окончательного отказа органов и неспособности организма к самовосстановлению? Смерть бывает очень разной, и определять ее однобоко ни в коем случае нельзя. Столь же очевидно, что к одним людям смерть приходит рано, а к другим поздно, и что по глупости можно распроститься с жизнью довольно скоро, а мудрые и разумные решения позволяют не только продлить ее, но и сделать здоровой, плодотворной, желанной. Со дней промышленной революции мы радикально увеличили среднюю продолжительность жизни – не в последнюю очередь потому, что резко снизили детскую смертность. За это принято благодарить технологический прогресс, совершенно не принимая во внимание улучшение нравов, сделавшее его возможным. Мы не смогли бы совершить технологических чудес, не познав прежде суть истинного смирения и подлинного исследовательского духа – именно это позволило нам делать научные открытия, без которых технология немыслима. А чтобы их обрести, мы полагались на веру: во-первых, в то, что мир постижим; во-вторых, в то, что люди, наделенные смелостью и свободой воли, смогут направить способность к его постижению на получение реальных и несомненных преимуществ; и, в-третьих, в то, что свободный и щедрый обмен плодами такого постижения окажется устойчивым и взаимным.
И точно так же никакого накопления богатств, благодаря которому все, в конечном итоге, стали относительно богатыми, не произошло бы без радикального – и в каком-то плане чудесного – повсеместного принятия и даже одобрения неравенства в распределении ресурсов и таланта. Именно это стало предпосылкой для первоначального создания богатства и его последующего распространения. Это было знаком доверия – уверенности в том, что обладающие благами получают выгоду не от злоупотребления другими, а благодаря своему производительному труду. Кроме того, это свидетельствовало о восхищении, а не о зависти и негодовании – и, как правило, означало, что те, кто стремился к успеху и достигал его, действовали добросовестно. Возможно, так воспринимает мир в первую очередь американский гражданин, хотя подобное отношение, в большей или меньшей степени, можно увидеть в экономически успешных странах. Итак, наша совместная частичная победа над смертью в основном представляет собой следствие устойчивого и успешного морального стремления – побочный итог технологических чудес, ставших возможными благодаря такой переориентации (или верной ориентации).
Это наводит на мысль: если бы мы стремились как можно лучше постигать мир и обмениваться знаниями; если бы сумели полагаться друг на друга и сотрудничать без сомнений, без ненужных препятствий или камней преткновения – каких проблем мы не смогли бы разрешить? Остается только спросить: в какой степени смертные страдания и даже сама смерть вызваны неумолимым воздействием энтропии и хаоса, характерных для экзистенциальной ситуации человека как материального организма – и в какой степени они связаны с моральными дефектами, которые вносят в наши совместные начинания дисбаланс и искажения, а также умаляют нас, принижают и обесценивают, в то время как без них мы были бы намного лучше? И пусть даже ничто из этого не отменяет факта смерти и не вносит в нее коренных изменений, однако разве абсолютная приверженность возвышенной цели, которую представляет собой приключение, не освобождает нас от жала мучительных ограничений и смертности – о чем мы уже говорили? Это тоже форма триумфа над смертью и адом. Все это означает, что мы способны преодолеть ужасы жизни, и никто, в конечном счете, не в силах положить предел нашим возможностям. В практическом плане мы в силах ограничить страдания, физическое вырождение и даже саму смерть и продлить плодотворную жизнь; в психологическом – мы можем поддержать свой дух даже среди худших мыслимых лишений, осмыслив свою жизнь как стремление к подлинному приключению и приняв за нее всю ответственность.
Поэтому обетованную землю следует представлять не как место, куда можно добраться в географическом плане (хотя, помимо прочего, это так), а как обитель, созданную постоянными моральными усилиями, личными и совместными. После того как израильтяне организовались психологически – оставив в прошлом, хотя бы отчасти, нежелание нести ответ за свои действия, а также свои капризные пререкания, неверие и ложную ностальгию по тирании, – и устроили свое общество по принципу субсидиарности, они подошли к самой границе этой земли, сумев различить ее на горизонте, и отправляют разведчиков, чтобы подробно ее осмотреть: «Пошли от себя людей, чтобы они высмотрели землю Ханаанскую, которую Я даю сынам Израилевым; по одному человеку от колена отцов их пошлите, главных из них» (Чис 13:1). Истинные предводители – это провидцы. На новой территории они непременно будут землемерами: такова роль пророка, нравственно чистого и способного ясно видеть правильный путь. Вернувшись, разведчики говорят, что земля обильна, но есть много сложных проблем, с которыми еще предстоит иметь дело (разбираться придется и с тем, что в новой земле есть обитатели).
И высмотрев землю, возвратились они через сорок дней.
И пошли и пришли к Моисею и Аарону и ко всему обществу сынов Израилевых в пустыню Фаран, в Кадес, и принесли им и всему обществу ответ, и показали им плоды земли;
и рассказывали ему и говорили: мы ходили в землю, в которую ты посылал нас; в ней подлинно течет молоко и мед, и вот плоды ее;
но народ, живущий на земле той, силен, и города укрепленные, весьма большие.
На пути в будущее нам противятся бесконечные духи. Слишком часто это – потомки Каина: предположения и привычки, связанные с нашим «я» и с другими людьми и делающие наше будущее не чем иным, как повторением грехов и ошибок прошлого. Это те обитатели, которых нужно победить. Все, что оказывается неплодотворным или недостаточно устремленным вверх, необходимо очистить или преобразить – только тогда сбудется обещание. Это отделение пшеницы от плевел, это стремительный удар сжигающего меча, это суть вечной битвы зла и добра или даже столкновение блага с еще большим благом. Идти в лучшее будущее сложно. Во многих потенциальных обетованных землях уже обитают хананеи, которым не удалось справиться с миссией – это часть задачи и в то же время свидетельство ее сложности. Именно поэтому большинство разведчиков при мысли о проблемах проявляют себя как неверующие пессимисты:
Но Халев успокаивал народ пред Моисеем, говоря: пойдем и завладеем ею, потому что мы можем одолеть ее.
А те, которые ходили с ним, говорили: не можем мы идти против народа сего, ибо он сильнее нас.
И распускали худую молву о земле, которую они осматривали, между сынами Израилевыми, говоря: земля, которую проходили мы для осмотра, есть земля, поедающая живущих на ней, и весь народ, который видели мы среди ее, люди великорослые;
там видели мы и исполинов, сынов Енаковых, от исполинского рода; и мы были в глазах наших пред ними, как саранча, такими же были мы и в глазах их.
Это предостережение лучше всего воспринимать как провал предводителей, а не как искреннюю оценку невзгод и испытаний, по-прежнему выпадающих на долю израильтян. Богоизбранному народу постоянно предписывалось верить в победу подлинной морали и проявлять эту веру. Бог ясно дал понять, что его народ восторжествует вопреки всему, если будет придерживаться истинного завета. Тем не менее робкие предводители преувеличивают грядущую опасность, ложно и манипулятивно изображая своих противников как гигантов и противопоставляя их своим сравнительно насекомоподобным «я». Вряд ли так ведут себя люди, способные шагнуть вперед или побудить к этому других. Так поступают те, кто отказался от ответственности и бремени подлинного поиска пути (и от сопутствующего искупительного смысла). Их слова вселяют ужас и подрывают дух, вместо того чтобы укреплять и обновлять. Трудно не заподозрить в этом тайные причины. Людей можно запугать и подчинить силой, что делает их рабами и позволяет появиться будущим тиранам, – разведчикам, пророчащим беду.
Какой урок мог бы преподать нам этот текст сейчас, когда и наше сознание, и эфир заполнены тревогой за будущее – предвестницей несчастий, пророчащей опасность новых деспотий? На планете слишком много людей! Апокалипсис близок! Возможно, нам следует остерегаться безверия тех, кто постоянно кричит, что небо рухнет, пока мы добросовестно пытаемся идти вперед. Конечно, мы рискуем показаться банальными, однако снова повторим, что вечный узурпатор сеет сомнения и ужас в попытках подорвать силу духа, соблазнить и получить власть. Зачем разлагать людей морально? Потому что сомнения в будущем порождают страх и убивают надежду. Зачем нужны соблазны, которые столь хорошо сочетаются с подрывом духа? Не в последнюю очередь потому, что ужас и его последующая тревога и безнадежность одновременно призывают отказаться от ответственности и вернуться к инфантильным сиюминутным удовольствиям. Вопрос «в чем смысл?» логически предшествует определенному эгоистичному выводу: «Все безнадежно, и жить стоит так, как будто завтрашний день никогда не придет». Это оттенки безбожного и оргиастического поклонения золотому тельцу. В обществе, добровольно построенном на принципе субсидиарности, этот соблазн рабского гедонизма всегда проявляется как знак вырождения в авторитарную полярность раба и тирана.
Деморализующие слухи расходятся как лесной пожар. Народ вновь плачет, сетует, ропщет «на Моисея и Аарона» (Чис 14:1). Люди скорбят даже о том, что они все еще живы, и сокрушенно стенают, говоря, что зашли так далеко, лишь чтобы столкнуться с поражением: «…о, если бы мы умерли в земле Египетской, или умерли бы в пустыне сей! и для чего Господь ведет нас в землю сию, чтобы мы пали от меча? жены наши и дети наши достанутся в добычу врагам; не лучше ли нам возвратиться в Египет?» (Чис 14:2–3). Халев и еще несколько человек пытаются вдохновить их, но паника, охватившая израильтян, столь сильна, что они восстают против верных и искренних оптимистов – отрицающих близкий апокалипсис – и побивают их камнями. Когда люди попадают во власть лжи, порождающей ужас, те, кто говорит правду, зовущую к радости, становятся настоящими врагами. В таком состоянии сама надежда становится преступлением. Оно почти неотличимо от ада.
К этому моменту уже неудивительно, что все это не нравится Богу. Он говорит Моисею, что с Него хватит, что Он устал являть свою искупительную силу и что теперь, во исполнение былой угрозы, Он лишит израильтян наследия, поразит их болезнями и начнет все заново с Моисеем, – как прежде с Ноем. Многострадальный пророк вступает в переговоры, умоляя Бога простить грешных последователей и остаться подателем благ, несмотря на их неверие, – ведь иначе пострадает Его слава (Чис 14:15), поскольку Бог, как известно, согласился навеки отказаться от таких крайних мер (например – когда явил на небе радугу [Быт 9:8–17]). Бог снисходит до милосердия и доброты – но не отказывается от мести. Всем тем, кто решил отвернуться, поджать хвост и сбежать, вход в обетованную землю закрыт – приглашены лишь те, кто сохранил веру вопреки всем сомнениям, столь щедро посеянным интриганами и трусами:
И сказал Господь [Моисею]: прощаю по слову твоему;
но жив Я, [и всегда живет имя Мое,] и славы Господней полна вся земля:
все, которые видели славу Мою и знамения Мои, сделанные Мною в Египте и в пустыне, и искушали Меня уже десять раз, и не слушали гласа Моего,
не увидят земли, которую Я с клятвою обещал отцам их; [только детям их, которые здесь со Мною, которые не знают, что добро, что зло, всем малолетним, ничего не смыслящим, им дам землю, а] все, раздражавшие Меня, не увидят ее;
но раба Моего, Халева, за то, что в нем был иной дух, и он совершенно повиновался Мне, введу в землю, в которую он ходил, и семя его наследует ее.
Более того, всех разведчиков грядущего, проявивших свое неверие, поражает чума (Чис 14:36–37), и в живых остаются только Халев и Иисус Навин, которые сохраняли оптимизм, пока исследовали землю и сообщали обо всем, что удалось узнать.
Это еще один пример действия Логоса; отделения пшеницы от плевел; стремительных ударов ужасного пламенного меча. Гипотетические великаны Ханаана равнозначны чудовищному херувиму, владеющему таким клинком. Факт присутствия этих грозных врагов, даже воображаемых, призван ради того, чтобы отличить овец от козлов. Таким образом, препятствия и враги на пути – терния и волчцы падшего мира (Быт 3:18) – отделяют достойное от недостойного. Лишь поистине верные и мужественные войдут в обетованную землю, о чем мы уже упоминали. Разве иначе эта земля могла бы остаться совершенной? «В пустыне сей падут тела ваши, и все вы исчисленные, сколько вас числом, от двадцати лет и выше, которые роптали на Меня, не войдете в землю, на которой Я, подъемля руку Мою, клялся поселить вас, кроме Халева, сына Иефонниина, и Иисуса, сына Навина» (Чис 14:29–30). Вырождение до состояния трупа начинается с неверных предводителей и распространителей слухов, подрывающих силу духа: «…сии, распустившие худую молву о земле, умерли, быв поражены пред Господом» (Чис 14:37). Именно безнадежность и ужас могли стать этой поражающей язвой.
После этого запрета на движение вперед и умерщвления израильтяне терпят ужасное военное поражение от тех самых амаликитян, которых они считали гигантами. Моисей прямо говорит о том, что евреи не в состоянии сражаться: «…ибо Амаликитяне и Хананеи там пред вами, и вы падете от меча, потому что вы отступили от Господа, и не будет с вами Господа» (Чис 14:43). Настаивать на том, что идти в будущее невозможно – и что обетованная земля непригодна для проживания и отравлена, несмотря на все моральные усилия; подрывать силу духа, распространяя такие пагубные представления; наказывать тех, кто осмеливается сказать что-либо вдохновенное, оптимистичное, требующее мужества и принятия ответственности, – все это неприемлемо для духа великих историй Ветхого Завета. За такое предательство Бог карает жестоко, но реалистично: люди, утратившие веру, не могут достичь конечной цели. До моровой язвы, преграждения пути и поражения в битве верными остались лишь четверо из всего множества Израиля: Моисей, Аарон, Халев и Иисус Навин. Именно на них возгорелась ярость толпы (тени Содома – перед самой его гибелью от десницы Божьей [Быт 19]). Это вечная истина: тех, кто проявляет истинную веру в присутствии трусливых и насмешливых фаталистов, не просто проигнорируют, а будут преследовать за безрассудную смелость. Отчасти именно по такой модели действуют потомки Каина, разрушая идеал. Но это не оправдывает неспособности встать и войти в число достойных, когда приходит время.
Вслед за массовым отвержением завета и после того, как Бог вершит свою кару, а Моисей успешно заступается за народ, законы снова подвергаются пересмотру, особенно те, которые касаются жертвоприношения и соблюдения субботы (Чис 15). Это не единственная мера, направленная на то, чтобы совладать с жалким недовольством и ропотом израильтян. Бог в то же время передает на первый взгляд незначительное указание: «И сказал Господь Моисею, говоря: объяви сынам Израилевым и скажи им, чтоб они делали себе кисти на краях одежд своих в роды их, и в кисти, которые на краях, вставляли нити из голубой шерсти» (Чис 15:37–38). Как и многие правила в библейском повествовании, которые сперва кажутся произвольными, Божий порядок следует более широкой модели предписания – которая, в свою очередь, отражает нечто, сокрытое в глубине самой реальности, по крайней мере настолько, насколько эта реальность воспринята или пережита. Эта заповедь, связанная с одеждой – дальнейшее провозглашение активных и стабилизирующих отношений, в которых по необходимости должны находиться центр, или идеал, и все, что относится к сфере маргинального, или к полю экспериментов. Эта же модель – наличие центра и периферии, признанных и четко обозначенных, – очевидна в заповедях о владении землей и сборе урожая:
Когда будете жать жатву на земле вашей, не дожинай до края поля твоего, и оставшегося от жатвы твоей не подбирай,
и виноградника твоего не обирай дочиста, и попа́давших ягод в винограднике не подбирай; оставь это бедному и пришельцу. Я Господь, Бог ваш.
Закон, непосредственно предшествующий этому, касается природы надлежащего жертвоприношения; следующий запрещает воровство, мошенничество и обман. Тем самым предполагается, что позволение сделать бахрому на краях одежд сродни правильно принесенной жертве и в духе своем противоположно воровству. Если вы чем-то обладаете, тогда вам, по всей видимости, необходимо (чтобы успокоить совесть; утихомирить потенциальный гнев общества; повысить производительность) проявлять щедрость по отношению к периферии – иными словами, не требовать слишком многого и не скупиться там, где границы неясны, а также, возможно, снисходительнее относиться к тому, что еще не стало частью общественного порядка и не может с легкостью процветать. При наличии этого великодушия маргиналы могут существовать без излишних страданий – и, возможно, они не станут неплодотворно негодовать, выступая против того, что неизбежно и даже иногда в силу необходимости находится в центре. Это означает, что успеха можно достичь и без того, чтобы его приравнивали (справедливо или ложно) к воровству; и что человек может подняться наверх и получить за это признание – и при этом не прослыть эксплуататором или тем, кто воспользовался плодами чужого труда. Это оберегает людей, стремящихся к своей цели, и не дает обществу скатиться в патологические отношения «жертва-угнетатель», архетипически представленные в рассказе о Каине и Авеле. Наконец, разумная и щедрая помощь может способствовать продвижению маргиналов вверх, к центру – и это дает возможность обратить во благо общества еще больше знаний и навыков, свойственных каждой личности, а также позволяет социуму обрести устойчивость и расшириться.
Необходимость баланса между идеалом и периферией показана и в книге Руфь, названной по имени ее главной героини. Сама Руфь – моавитянка, а значит, чужеземка. Она выходит замуж за израильтянина по имени Махлон, однако и ее муж, и его брат умирают, оставляя Руфь одинокой вдовой. Ноеминь, ее свекровь, предлагает Руфи вернуться к своему народу и начать жизнь заново, но та заявляет о своей преданности и готовности служить – и вместе с Ноеминью живет в нищете в Вифлееме: «Но Руфь сказала: не принуждай меня оставить тебя и возвратиться от тебя; но куда ты пойдешь, туда и я пойду, и где ты жить будешь, там и я буду жить; народ твой будет моим народом, и твой Бог – моим Богом; и где ты умрешь, там и я умру и погребена буду; пусть то и то сделает мне Господь, и еще больше сделает; смерть одна разлучит меня с тобою» (Руфь 1:16–17). Она собирает колосья на полях Вооза, зажиточного землевладельца, и тот, впечатленный ее преданностью и добротой, берет ее в жены. У пары рождается сын Овид – будущий дед царя Давида. Именно так Руфь, возведенная от периферии в центр или даже в статус идеала, начинает играть решающую роль в развивающейся судьбе израильтян.
У периферии, как и у центра, есть своя ценность. Без центра ничто не удержится, однако лишь периферия дает возможность для экспериментов. Без нее нет места для проявления новых идей, способных в какой-то момент оказаться главными или решающими для поддержания центра. Баланс между стабильностью, или идеалом – врытым в землю столпом, создающим обитаемую землю и даже само представление о ней, – и экспериментом, или вариацией, допускающей исследование и необходимые перемены, очевиден даже на самых сокровенных и фундаментальных уровнях биологического существования, о чем мы уже говорили прежде. Слова о том, что мутация случайна, а вариация, от которой зависит адаптивное преображение (конечно, в тандеме с отбором, как естественным, так и половым), вызвана именно ей, кажутся на первый взгляд банальными – однако это верно далеко не всегда.
Дело в том, что процесс мутации действительно случаен, по крайней мере в некоторых аспектах, – например, он зависит от абсолютно непредсказуемого воздействия космических лучей на ДНК. Однако ДНК очень хорошо восстанавливается. Это оказывается особенно важным, когда гены, которым наносится преображающий ущерб, имеют решающее значение для создания форм и функций, повреждение которых может поставить под угрозу выживание или репродуктивную пригодность. В таких случаях восстановление проходит с почти идеальной точностью. Что же касается вариаций, то они допускаются на периферии в отношении функций, важность которых не столь велика. Таким образом, даже в царстве молекул, от которых зависит сама жизнь, есть оберегаемый центр с допустимыми экспериментами на периферии. Это революционное открытие, меняющее наши представления о гипотетически случайной природе эволюции. Если при всех трансформациях, связанных с мутациями, центр остается неизменным, тогда продвижение вперед вряд ли является случайным – даже на уровне самой мутации. Это особенно верно, если учесть, что сам по себе отбор далеко не случаен (особенно когда речь идет о крайне избирательном половом отборе, допускающем дискриминационное влияние сознательного выбора на эволюционный прогресс).
Именно в динамических отношениях между центром и периферией всегда устанавливается истинная стабильность – метастабильность, способная адаптироваться к изменениям с наименьшими возможными нарушениями. Ее гарантией становится уважение к преображающему Логосу (творческая мысль, свобода слова, исследование и игра) и его кристаллизация в стабилизирующую отеческую традицию (подобие закона и пророков). То, что израильтянам предписано смотреть на внешнюю границу, чтобы помнить Бога, может показаться парадоксальным:
и будут они в кистях у вас для того, чтобы вы, смотря на них, вспоминали все заповеди Господни, и исполняли их, и не ходили вслед сердца вашего и очей ваших, которые влекут вас к блудодейству,
чтобы вы помнили и исполняли все заповеди Мои и были святы пред Богом вашим.
Я Господь, Бог ваш, Который вывел вас из земли Египетской, чтоб быть вашим Богом: Я Господь, Бог ваш.
Разве мы преувеличим, если скажем, что в самом размышлении о периферии вспоминается мудрость центра? Своим клиентам, несчастным в браке и склонным к аморальному поведению – скажем, к любовным романам, которые они вполне могли уже начать, – я всегда советовал очень хорошо подумать. Что вы делаете, нарушая брачные обеты? Отдаете любовнице внимание, по праву принадлежащее жене, не требуя от нее разделить с вами жизненные обязанности, – и, возможно, не желая разделять их с ней? Вы правда видите в этом лишь выгоду – и никаких затрат? А жуткие разговоры, полные слез и истерик, которые непременно будут? Вы просто сбрасываете их со счетов? Как же предательство, влияние на ваших детей, неизбежные судебные тяжбы и издержки? И почему вам кажется, что новая любовь волшебным образом проигнорирует все ваши недостатки, подорвавшие ваш брак? Другими словами, отказываетесь ли вы смотреть на периферию, забыв тем самым о жизненно важной роли центра?
Разве не может оказаться так, что именно пристальный взгляд на периферию и понимание ее истинной природы (в том числе и ее действительно привлекательных сторон, возможностей и неизбежных опасностей) позволит нам наиболее глубоко осмыслить, прояснить и запомнить самое важное? Дурак, в каком-то смысле, призван напомнить нам о мудреце; трагический персонаж – сделать акцент на комедии победителя; злодей – еще ярче высветить роль героя. Периферия, находясь на своем месте, свидетельствует о необходимости и ценности центра. Однако если она пытается захватить центр силой, то становится посредником хаоса, который прежде всего рушит именно ее, поскольку она хрупка и нестабильна. У чудовищ и неудачников есть свое место – но это не центр, и если они там окажутся, даже по просьбе, то для них это намного опаснее, чем для тех, кто занимает гипотетически оспариваемые, но в основе своей более стабильные места идеала или традиции.
Вскоре Моисей сталкивается с очередным вызовом (Чис 16). На этот раз восстание принимает форму эгалитарного популизма. Его возглавляет левитский священник Корей: «И собрались против Моисея и Аарона и сказали им: полно вам; все общество, все святы, и среди их Господь! почему же вы ставите себя выше народа Господня?» (Чис 16:3). Это возражение повторяется позже, когда Моисей упрекает Корея, указывая на то, что сам Бог установил дифференцированную ответственность среди вождей:
неужели мало вам того, что Бог Израилев отделил вас от общества Израильского и приблизил вас к Себе, чтобы вы исполняли службы при скинии Господней и стояли пред обществом [Господним], служа для них?
Он приблизил тебя и с тобою всех братьев твоих, сынов Левия, и вы домогаетесь еще и священства.
Итак ты и все твое общество собрались против Господа. Что Аарон, что вы ропщете на него?
Эти события имеют совершенно четкий смысл – во всей полноте раскрыть то, как именно происходит движение от периферии к центру. Революционный порыв Корея – это попытка маргиналов незаконно захватить власть. Бунтари во всеуслышание кричат, что устроение их нынешнего общества – это лишь итог происков коварных интриганов, желающих утолить свою волю к власти, а весь труд Моисея и Аарона – неприкрытый эгоизм. Кроме того, в тексте, раскрывшемся перед нами, мы видим вариант нарратива «жертвы и угнетателя» или переосмысление истории братьев-антагонистов, в котором жалобщики громко кричат об угнетении, оправдывая свое желание стать узурпаторами.
Моисей искренне желает примириться – но его не хотят даже слушать. Мятежники тотчас отвергают любые его старания. Почему? Им не нужен мир. Они хотят перевернуть порядок, который, по их мнению, зиждется только на силе, и занять все позиции, способные дать им гипотетическое господство. Революционерами редко владеют иные мотивы – сколь бы страстно они ни уверяли в ином.
Но они сказали: не пойдем!
разве мало того, что ты вывел нас из земли, в которой течет молоко и мед, чтобы погубить нас в пустыне? и ты еще хочешь властвовать над нами!
привел ли ты нас в землю, где течет молоко и мед, и дал ли нам во владение поля и виноградники? глаза людей сих ты хочешь ослепить? не пойдем!
Враги Моисея заявляют о своем моральном превосходстве. По их словам, они стремятся свергнуть власть во имя всего народа, ради угнетенных, преследуемых, обманутых – и такое обоснование представляется им достойным. Моисею предстоит выстоять под градом обвинений, на первый взгляд потенциально обоснованных. Действительно, если задуматься: на чем основана его уверенность (и убежденность тех, кого он ведет) в том, что его нахождение на месте предводителя – не итог возвеличивания, нарциссизма, желания власти, привилегий (он – сын фараона) и порочности? Во многом на том, что его совесть чиста. Попытки манипулировать им ни к чему не приводят: «Моисей весьма огорчился и сказал Господу: не обращай взора Твоего на приношение их; я не взял ни у одного из них осла и не сделал зла ни одному из них» (Чис 16:15).
Истинный вождь, воплощающий дух Бога, закон и традицию и при этом наделенный даром пророчества, может оставаться оптимистом даже перед лицом хулы, вражды и порицаний, – именно потому, что сохранил верность и смиренно готов получить откровение. Хорошему человеку нечего скрывать. Он уже пожертвовал своими узкими личными интересами и жаждой наслаждений ради трансцендентного блага. Он следовал призванию и велениям совести, и он может себе доверять – так можно довериться тому, кто остается честным и стойким в любой ситуации, при любом искушении. Именно поэтому – а вовсе не потому, что он якобы слеп к своей вине или греху – он неуязвим для обвинений в неправомерных действиях. Как подлинный приверженец жертвенного поведения и преображающего развития, он постоянно внимателен к собственным недостаткам. Это означает, что человек, который, подобно Ною, «мудр в роде своем» и «ходит пред Богом» (Быт 6:9), может стоять обнаженным перед толпой, решившей читать ему морали, и без стыда смотреть на нее свысока. Именно эта способность к бессознательному – и, следовательно, не затронутому чувством стыда – вниманию, речи и поведению придает ему, как предводителю, доверие и харизму.
Моисей и его соратники отделяются от Корея и остальных мятежников – и со скорбью готовятся к тому, что теперь считают неизбежным. Ужасные последствия вероломного восстания Корея немедленно дают о себе знать:
Лишь только он сказал слова сии, расселась земля под ними;
и разверзла земля уста свои, и поглотила их и домы их, и всех людей Кореевых и все имущество;
и сошли они со всем, что принадлежало им, живые в преисподнюю, и покрыла их земля, и погибли они из среды общества.
Когда периферийное явление претендует на главную роль, то, как правило, гибнет не центр – напротив, умирают именно неправедные узурпаторы. Вот почему так непростительна чрезмерная и в большинстве случаев ложная жалость к обитателям внешней тьмы (как вы помните, это вечный грех Евы). Последствия этого неразборчивого и «милосердного» суда в первую очередь уничтожат именно тех, над кем он вершится. Гиперопека, призывающая малыша навеки остаться ребенком, не погубит весь мир (хотя может грозить спасителю мира, сокрытому в облике святого младенца). Кроме того, мир не будет перестраиваться, чтобы исполнить прихоти ребенка, не умеющего себя вести, – тем более когда тот повзрослеет. Избалованное и перехваленное дитя находится в страшной опасности. Цельность, зрелость психики, возможность настоящего приключения и надежда на развитие – вот что рискует утратить ребенок, которому грозит всепожирающая мать.
В истории о неудавшейся революции Корея и истреблении восставших есть еще кое-что: указание на то, что ложный эгалитаризм не должен разрушить общество, устроенное по принципу субсидиарной ответственности – так, как установил Бог через Моисея. Моисей и Аарон – и, в меньшей степени, предводители колен Израильских и простые люди – действительно приложили немало усилий и обрели власть и способности, необходимые для поддержания порядка и указания пути вперед. Они сохранили завет с высшим и продолжили стремиться вверх, прочь от тирании и рабства, к обетованной земле – вопреки всем испытаниям пустыни. Узурпаторы не в силах по мановению волшебной палочки отменить эту структуру, громогласно крича о праведной революции во имя негодующей толпы маргиналов, которыми так легко манипулировать.
Это всегда остается неизменным.
Даже после кары, постигшей мятежников, и даже несмотря на то, что все, кто безрассудно утратил веру и поднял ропот, уже были поражены моровой язвой и обречены на смерть, а также потерпели военное поражение, израильтяне во всеуслышание выражают свое недовольство Богом, Моисеем и Аароном. Странствие евреев, снова несчастных, продолжается в пустыне Син (еще одна пустыня после приступа неверия и мятежа), где у них заканчивается вода, и их сетования становятся еще громче. Однако их вожди, пророк и политик, заступаются за отчаявшийся народ перед Богом. Божественный голос, в свою очередь, совершенно ясно поручает Моисею в присутствии народа обратиться к камням пустыни – сказать им слово – и извлечь из них живительную воду. Моисей и Аарон уходят и, исполняя повеление, собирают израильтян «к скале» (Чис 20:10).
Однако великий Моисей, столь долго следовавший за Богом, не прислушивается к этим словам – и дважды со всей силы бьет по скале посохом. Это проявление насилия и принуждения (совершенно ненужное) чрезвычайно не нравится Богу – настолько, что наказание, провозглашенное Им, легко счесть непостижимо суровым. Бог отказывает своему непослушному пророку в праве войти в обетованную землю, несмотря на десятилетия, которые он провел, служа народу и божественному: «И сказал Господь Моисею и Аарону: за то, что вы не поверили Мне, чтоб явить святость Мою пред очами сынов Израилевых, не введете вы народа сего в землю, которую Я даю ему» (Чис 20:12). Вход запрещен и Аарону – возможно, потому, что он тоже слышал изначальные указания Бога, обращенные к Моисею, и ничего не предпринял, чтобы увериться в их должном исполнении. Терзала ли его совесть, когда он узнал о намерениях Моисея, – если он о них, конечно, знал? Или он, как истинный политик, считал, что небольшая демонстрация силы как раз смогла бы удержать в узде беспокойный народ?
Посох Моисея – это жезл традиции и порядка. При неверном использовании легко превратить его в дубину насилия. Крепкой палкой можно указать на заманчивую цель – или избить невольного путника, подчинив его: все зависит от цели, воли и искушения того, кто ею владеет. Моисей слишком сильно размахивает посохом и «бьет кнутом», даже когда нужен пряник – когда этого требует сам Бог. Он делает это дважды, и нет никаких сомнений в его намерениях. Кроме того, Моисей и Аарон отказываются с должным смирением вознести славу Богу, а вместо этого открыто говорят, что именно они совершают искупительный акт. Моисей спрашивает: «Послушайте, непокорные, разве нам из этой скалы извести для вас воду?» (Чис 20:10). Оба очень опытны, а до цели подать рукой. Именно в такие моменты искушение стать высокомерным, возможно, становится сильнее всего – и вполне может иметь самые пагубные и унизительные последствия. В решающий миг, когда наивысший успех почти достигнут и когда ему предоставляется подлинная возможность стать новым человеком в новом мире, таким, каким он призван быть всегда, – Моисей, как и его брат, поддается духу гордого узурпатора, в люциферианской манере присвоив себе право устанавливать моральный порядок. Великий предводитель слишком много о себе возомнил – и Аарон шагает с ним в ногу. Это психологическая и социальная катастрофа, если учесть, насколько высоки ставки, о которых сейчас идет речь.
Можно было бы все еще возразить – разве Моисей и его брат не заслужили права быть прощенными за кратковременное отступление от веры и разума, если хоть кто-либо за всю историю был этого достоин? Очевидно, нет – по крайней мере, по мнению того, что вечно остается истинным и суверенным. Разве так неразумно предполагать, что привилегии вождя должны сопровождаться требованием предельной осторожности в нравственном поведении, особенно если проблемы так серьезны, что требуют божественного заступничества? Разве это неправильно, особенно когда цель в том, чтобы избежать установления новой тирании и создать вечную обетованную землю? Эта высочайшая нравственная инициатива столь же требовательна и к поведению. Моисей явно должен был пожертвовать своим желанием обладать силой, преодолеть искушение и сделать следующий шаг в своем личном преображении и как вождь народа. Однако он этого не сделал, поэтому не может развиваться, – и, фигурально выражаясь, становится жертвой карающего меча. Кажется, что непокорность во всем, что связано с самой водой жизни, в сочетании с беспечным и надменным применением силы и страха – это объединенный грех, наличия которого хватит, чтобы лишить даже предводителей, которые в остальном были лучшими из людей, права воодушевить свой народ на завершающий рейд в восстановленный Эдемский сад или Небесное Царство. Наказание для Аарона, политического крыла – окончательная преграда на пути вперед. Он лишается одеяний властителя – своей идентичности как земного вождя – и умирает:
И сказал Господь Моисею и Аарону на горе Ор, у пределов земли Едомской, говоря:
пусть приложится Аарон к народу своему; ибо он не войдет в землю, которую Я даю сынам Израилевым, за то, что вы непокорны были повелению Моему у вод Меривы;
и возьми Аарона [брата твоего] и Елеазара, сына его, и возведи их на гору Ор [пред всем обществом];
и сними с Аарона одежды его, и облеки в них Елеазара, сына его, и пусть Аарон отойдет и умрет там.
И сделал Моисей так, как повелел Господь. Пошли они на гору Ор в глазах всего общества,
и снял Моисей с Аарона одежды его, и облек в них Елеазара, сына его; и умер там Аарон на вершине горы. А Моисей и Елеазар сошли с горы.
И увидело все общество, что Аарон умер, и оплакивал Аарона весь дом Израилев тридцать дней.
Да, это поучительная история: если даже такие люди, как Моисей и Аарон, недостойны совершить последний шаг, кто тогда может спастись?
Кроме Моисея и Аарона, веру сохраняют только Иисус Навин и Халев. Их не страшит ни опасность Ханаана, реальная или мнимая, ни рассказы трусливых разведчиков, посланных в землю обетованную (Чис 13–14). Имя Иисуса Навина очень тесно связано с самим Спасителем христиан. В обоих случаях перед нами варианты имени «Иешуа», «спасение»; более пространный, Иегошуа, означает «Яхве спасает». Именно Иисус Навин принимает бразды правления от Моисея, направляя израильтян на последнем этапе их пути. Христиане традиционно понимают эту историю на более высоком уровне абстракции. Они предполагают, что само искупление зависит от того, что воплощает, олицетворяет или репрезентирует Христос, – и что поданный им духовный пример, достойный подражания, заменяет собой даже предводительство Моисея (предвосхищение этого – и необходимость подобного исхода – видны в том, как завершается странствие израильтян). Аарон, как и сказал Бог, умирает за пределами земли, данной «сынам Израилевым» (Чис 20:24). Политика, развращенная гордыней и властью, никогда и никого не приведет в рай, – несмотря на все ее триумфы и руководящие указания.
Книга Чисел продолжается: израильтяне снова проявляют неверие, распространяют сплетни и устраивают безответственный бунт. Если коснуться глубинных смыслов, то все эти события предстанут перед нами почти как сверхъестественное предзнаменование истории Христа. Невозможно вообразить, как создавались уровни согласованности и «перекрестных ссылок», характерные для последней. В свете этого откровения ее смысл становится совершенно очевидным – но до этого момента остается поразительно неуловимым, имплицитным и сложным. Как это возможно, особенно если учесть, что от начала действия до развязки прошли тысячелетия? Какой гениальный сказитель мог бы совершить подобный подвиг?
Со светской точки зрения достижение такого совершенства в описании характеров и столь глубокой репрезентации – о которых мы вскоре поговорим – можно достоверно объяснить лишь задействованием некоего эквивалента коллективного бессознательного всего человечества, как говорили об этом Карл Густав Юнг и мыслители его школы. Это расширенная версия воображения народа: во-первых – разгадывание сущностной природы адаптации путем проб и ошибок; затем – представление результатов этого мучительного процесса в абстрактном повествовании; наконец – соединение и редактирование этого нарратива на протяжении столетий, устранение внутренних противоречий и создание наиболее убедительной метаистории, какую только можно себе представить. По-видимому, этот процесс практически неотделим от божественного откровения, и все его объяснения кажутся одинаково неправдоподобными и маловероятными. И в том, и в другом лучше всего видеть варианты одного и того же процесса: если мы говорим о бессознательном, то подразумеваем, что он идет снизу вверх; если о божественном откровении – то сверху вниз. В любом случае чудо остается.
После всего, что случилось в пустыне Син, израильтяне продолжают путь, который, должно быть, представляется им бесконечным. «От горы Ор отправились они путем Чермного моря, чтобы миновать землю Едома. И стал малодушествовать народ на пути» (Чис 21:4). Евреи, раздражительные и сварливые – в очередной раз – сетуют на судьбу, уготовившую им столько лишений, и недовольны небесным пропитанием: «И говорил народ против Бога и против Моисея: зачем вывели вы нас из Египта, чтоб умереть [нам] в пустыне, ибо здесь нет ни хлеба, ни воды, и душе нашей опротивела эта негодная пища» (Чис 21:5). Разочарование израильтян вполне понятно: десятилетиями они скитались, ведомые лишь верой и надеждой, а это, безусловно, самое воздушное из блюд. И все же Богу неугодно то, что Его люди видят себя оскорбленными жертвами, однако на этот раз Он иначе наказывает их за непостоянство: «И послал Господь на народ ядовитых змеев, которые жалили народ, и умерло множество народа из [сынов] Израилевых» (Чис 21:6).
Это кажется произволом деспота – как и кара, назначенная Моисею и Аарону (не говоря уже о непрестанном наказании неверных израильтян, а также их врагов). Бедные израильтяне явно думают, и не без оснований: «Тирания и рабство, десятилетия скитаний, пустыня и хаос – это уже слишком. А теперь нас еще и жалят ядовитые змеи, потому что пустыня – по всей видимости – оказалась недостаточно тяжела». Им легко посочувствовать, и, возможно, не без оснований: переход из тирании в бесконечную пустошь – не повод для смеха. В ядовитых змеях можно усмотреть перебор. Есть ли другая интерпретация, более благоприятная для Бога? Конечно, и эта истина вновь окажется невыносимой: в аду нет столь глубокой ямы, чтобы под ней не могла открыться еще более страшная бездна, вызванная вероломным предательством, трусливым поступком или бездействием.
Это верно как для человека, так и для общества: пропасть поистине бездонна. Если вас постигнет несчастье – неважно, справедливое или несправедливое – и вы сохраните веру, то у вас, по крайней мере, будет утешение в виде вашего мужества и веры. Если вы потеряете надежду и встанете на путь, указанный духом обиды, высокомерия и обмана, то ад, который вы уже перенесли, – каким бы плохим он ни был, – будет ничтожен по сравнению с адом, который вы породите. Так даже посреди самых иссушенных, обширных и суровых пустынь рождаются огненные и ядовитые змеи. Это не наказание, а неизбежность: нет такой ужасной ситуации, которую какой-нибудь глупый сукин сын – кто угодно, даже вы или я – не мог бы сделать еще хуже.
Пострадав от укусов, достаточно сильных, чтобы одуматься или, по крайней мере, пожелать исчезновения змей, израильтяне раскаиваются и просят Моисея: «Согрешили мы, что говорили против Господа и против тебя; помолись Господу, чтоб Он удалил от нас змеев. И помолился Моисей [Господу] о народе» (Чис 21:7). Завершиться это могло одним из двух предсказуемых и простых вариантов. Бог мог отказаться и поразить своенравных мятежников – или проявить толику милосердия и избавиться от змей, которых, в конце концов, и сотворил. Но этого не происходит. Вместо этого Бог велит Моисею: «Сделай себе [медного] змея и выставь его на знамя» (Чис 21:8). Мы уже много раз говорили о взаимодействии знамени (жезла, посоха) и змеи в различных формах – это змей на дереве познания добра и зла (Быт 3); это посох Моисея, который превращается в змею, способную поглотить все другие жезлы и всех прочих змей. Эта огненно-медная рептилия – сам хаос, само неведомое во всех его хищных проявлениях, сочетающее в себе, подобно дракону, черты кошки, змеи, птицы и огня (древних врагов человека и других приматов) и в полной мере являющее свою способность сбрасывать кожу и возрождаться.
Возможно, можно представить, что Рай – это место, где все змеи побеждены и где всегда надежно и безопасно. Но как насчет вызова? Или приключения? Или обещания чего-то нового? Возможно, лучше научиться справляться со змеями, чем избавить от них мир. Как относятся к своим детям те, кто их по-настоящему любит? Оберегают их от всех опасностей – или поощряют становиться соперниками драконов и даже драконоубийцами? Когда мы одобряем стремление прилежного ребенка к взрослению и опыту, а не к продолжению инфантильной зависимости, мы выбираем именно последний путь.
Конечно же, этот поиск репрезентирован в истории, которая вполне может оказаться самой фундаментальной из всех, какие созданы человечеством, – истории о битве с драконом. Впервые подробно описанная в месопотамском эпосе «Энума элиш», битва с бессмертным змеем постоянно повторяется в литературе, как древней, так и современной. Ее основная гипотеза – передаваемая ею мораль – заключается в том, что добровольное столкновение с самым отвратительным и страшным дарует богатства, которым никогда не будет конца (золото, накопленное драконом, а также благодарные девы, освобожденные из драконьего логова, жаждущие любви и до глубины души впечатленные своим спасителем). Именно для того, чтобы указать и поощрить этот смелый отклик, Бог не изгоняет змей, а решает укрепить самих израильтян, как хороший отец. После того как медный змей занимает должное место на жезле или посохе традиции, Бог призывает свой своенравный народ добровольно и с верой взглянуть на образ, совместивший порядок и хаос: «И сказал Господь Моисею: сделай себе [медного] змея и выставь его на знамя, и [если ужалит змей какого-либо человека], ужаленный, взглянув на него, останется жив. И сделал Моисей медного змея и выставил его на знамя, и когда змей ужалил человека, он, взглянув на медного змея, оставался жив» (Чис 21:8–9).
Когда даже невротики, привыкшие к зависимости и избеганию, применяют компенсирующую стратегию и осознают свое постепенное приближение к успеху, они яснее постигают явление или ситуацию и все лучше их узнают, благодаря чему обновляют и расширяют представление о себе и начинают считать себя не бессильными, а способными на то или иное дело. Понимание этого общего вывода меняет их поведение – причем в отношении не только конкретного стимула, но и всего класса стимулов, которых они боятся. Меняется сам их характер, и это сродни обучению. Преображающий опыт даже в мельчайших проявлениях всегда происходит на грани, при столкновении с неизвестным, в зоне ближайшего развития – в сфере сокровенного смысла, который служит опорой и движущей силой и существует на линии, разделяющей инь и ян.
Добровольное приближение к опасности и ее исследование, оказывая трансформирующее влияние, делают робких и боязливых по крайней мере частичным воплощением убийц дракона. Если учесть глубины человеческой натуры, то реагировать так гораздо благотворнее и уместнее, чем стыдливо отсиживаться в погребе, свернувшись калачиком, пока крылатый змей сеет разруху и сжигает все вокруг. Можно предложить и другой вариант осмысления: те, кто решает предпринять активные шаги, стремятся освободиться из чрева чудовища, поглотившего их, когда они бежали и пытались найти укрытие. Если же взять еще один вариант нарратива, то они превращаются в тех, кто действительно противостоит тирании и спасается от рабства. Израильтяне смотрят на змея, чтобы вернуть себе веру, обрести смелость, преодолеть свой страх и быть готовыми идти дальше в пустыню, кишащую змеями, поскольку теперь они считают, что могут спокойно смотреть на любой яд, на все, что заставляет оцепенеть, – и способны одержать победу. Так, ободренные Богом (как ни парадоксально, именно от Него исходят и змеи, и смелость, которая лишает их яда), боязливые рабы движутся к вершине, навстречу своей судьбе.
Где же в высшей степени проявлен мотив соприкосновения со змеем, повешенным на древе, и принятия его воздействия? И где так ясно проявляется абсолютная гениальность невыразимого автора текста? Тысячелетия спустя, в Евангелии от Иоанна, обращая внимание именно на эту подробность, которая на самом деле оказывается чем-то гораздо более значительным, Иисус проводит странное сравнение между собой и этим медным змеем: «И как Моисей вознес змию в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому, дабы всякий верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную» (Ин 3:14–15). Как нам понять это невероятно странное и неожиданное сравнение? Как мог благосклонный Спаситель находиться в родстве с самым страшным и ядовитым из змей? Вот первый из концептуальных инструментов, необходимых для разрешения этой загадки: мы находим его в историях о чудесном пропитании и изведении воды, ставших дарами Бога для израильтян, и о насыщении множества народа хлебом и рыбой, которое позже совершает Иисус, – речь идет о метапище, как мы уже говорили. Перед нами не конкретные воплощения пищи и воды как таковых, а символы небесного этоса, указывающие на дух психологической целостности и на совместную цель общества, благодаря которым возникает изобильная жизнь в обетованной земле. Христос также представляет себя – если точнее, то свой зримо явленный пример – как метазмея; как сумму, или сущность, или дух всех ужасов нашей жизни, на которые мы должны смотреть по доброй воле и даже принимать их с благодарностью и радостью. Только так мы сможем в полной мере совершить окончательное жертвоприношение, наиболее угодное Богу.
Дух божественного призвания и совести, стремясь искупить заблудших овец Израиля, настаивает на том, чтобы они встретились со своими страхами и добровольно столкнулись со змеей, порожденной их неверием и трусостью. Являются ли такие змеи, сколь угодно ядовитые, совокупностью или сущностью всего реального и возможного зла? Ни в коей мере. Змей в Эдемском саду – всего лишь представитель Люцифера, а ужас, вызванный пустынными рептилиями – всего лишь проявление смертоносного ужаса. Какой из всех трагических и злонамеренных исходов окажется наихудшим? Самая злая и несправедливая судьба, какую только можно себе представить, постигшая того, кто наименее ее заслуживал. Именно по этой причине Страсти Христовы представляют собой окончательную искупительную катастрофу, абсолютный ужас, скрытый за всеми непосредственными ужасами; образец противостояния смертности и злу как таковым. Именно крест, как союз Левиафана и Бегемота – хаоса и патологического порядка, – это окончательный, предельный, высший дракон; и именно его Логос преодолел еще в начале времен и продолжает побеждать всегда и везде.
Опасность начинается с рождения Христа; Ему, и без того скромному и незаметному, угрожают власти, принуждающие подданных к повиновению (Мф 2:1; Лк 2:1–7), а затем убивающие еврейских младенцев (Мф 2:16). Иисус противостоит самому сатане и его искушениям в пустыне (Мф 4:1–11; Мк 1:12–13; Лк 4:1–13) и отвергнут своей общиной в Назарете (Мф 13:53–58; Мк 6:1–6; Лк 4:16–30). Он отдан на милость лицемеров от религии, науки и юриспруденции – фарисеев, книжников и законников (Мф 21–23; Мк 12; Лк 20). Его предает Иуда, ближайший соотечественник (Мф 26:14–16; Мк 14:10–11; Лк 22:3–6), от Него отрекается Петр – камень, на котором Он основал Свою церковь (Мф 26:69–75; Мк 14:66–72; Лк 22:54–62; Ин 18:15–27). Он добровольно принимает этот ужас – но этого недостаточно, как бы тяжело ни было идти. Ему предстоят несправедливый суд и распятие, выставление напоказ перед мстительной толпой, бичевание и приговор иноземного тирана (причем все знают, что он совершенно невиновен); вместо известного преступника Его отдают на пытки и смерть – причем на самую позорную и мучительную. Он еще молод, Он никогда не был женат, и все это происходит на глазах любящей матери, страдания которой Ему приходится наблюдать (Мф 26:57–27:66; Мк 14:53–15:47; Лк 22:54–23:56; Ин 18:12–19:42). И в довершение всего Он призван разорвать сам ад – а значит, спуститься в самое сердце зловещей тьмы.
Это экзистенциальная катастрофа, с которой мы все – подобно израильтянам, отравленным в пустыне, – пытались добровольно бороться на протяжении двух тысяч лет господства христианства на Западе. Нет худшей и лучшей судьбы, чем судьба Христа. Мы решили поместить распятие, ужасный символ этого, в самый центр наших соборов и церквей – в то место, где вечно приносится Святая Жертва, объединяющая душу и общество. Эти же скинии устроены в центре наших городов, и крест служит посохом традиции и преображения, призванным обозначить идеал и установить психологический и социальный порядок, который хорош, и хорош весьма. Так мы дублируем искупительный ритуал, который Бог предложил несчастным израильтянам, – ритуал, основанный на соприкосновении и добровольном принятии, – и возвышаем Сына Человеческого, чтобы не погибнуть от отчаяния, неся бремя нашей жизни. Кто мог вообразить подобную симфонию идеи и словесного образа? И как могла эта модель идентичности, оставаясь имплицитной на протяжении всех столетий, отделяющих нас от древних евреев, странствующих в пустыне, сохранить свою главную роль до наших дней? Тем, кто совершил этот подвиг образной репрезентации и создания характеров, по праву принадлежит почетное место, подобающее трансцендентному и невыразимому.
Приключения израильтян, еще более суровые, продолжаются после их крещения змеем и Богом. Они постоянно вступают в сражения, описанные в последней трети книги Чисел. Двадцать первая глава повествует о поражениях, которые терпят от евреев некоторые ханаанские племена. Однако мы узнаем, что в земле обетованной обитает широко расселившийся народ, родственный амореям, моавитянам и мадианитянам. Все эти племена тоже уступают вторгшимся израильтянам в битве (наравне с амаликитянами и подданными Сигона и Ога, характер отношений и родственной связи которых с хананеями остаются неизвестными). Многочисленные военные триумфы укрепляют израильтян в вере в то, что они могут добиться окончательной победы над всеми, кто встанет у них на пути, и занять обетованную землю. Их уверенность возрастает после столкновения с Валаком, царем Моава – и эти же события подрывают дух их врагов. Валак спрашивает, может ли месопотамский пророк Валаам проклясть наступающих израильтян. Кажется совершенно ясным, что Валаам, если исходить из нравственной репутации, – истинный человек Божий, и именно по этой причине его призывает царь. Как и следовало ожидать, пророк предупреждает, что скажет правду независимо от того, сколько ему заплатят или кто будет платить за его услуги, однако соглашается отправиться в путешествие с князьями Моава, чтобы оценить ситуацию. Царь принимает его предложение.
По дороге Валааму является ангел, разрешая ему продолжить путь – и снова напоминая, что он должен произносить только слово Божье, хотя и служит царю. Четыре раза пророк наблюдает за израильтянами. Четыре раза он благословляет их вместо того, чтобы проклясть, указывая при этом на благосклонность, которую они обрели у Бога, и отмечает их многочисленность, отсутствие у них беззакония и разврата (Чис 23:21), обилие их шатров (Чис 24:5) и их будущую победу:
говорит слышащий слова Божии, имеющий ведение от Всевышнего, который видит видения Всемогущего, падает, но открыты очи его.
Вижу Его, но ныне еще нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова и восстает жезл от Израиля, и разит князей Моава и сокрушает всех сынов Сифовых.
Едом будет под владением, Сеир будет под владением врагов своих, а Израиль явит силу свою.
Происшедший от Иакова овладеет и погубит оставшееся от города.
Даже несмотря на попытки Валака соблазнить его ценными дарами, Валаам благословляет израильтян. Впрочем, они по-прежнему сбиваются с пути, останавливаясь в Ситтиме, – части царства Валака, – чтобы «блудодействовать с дочерями Моава» (Чис 25:1), которые искушают их поклоняться Ваалу. Эта неверность, как и следовало ожидать, вызывает недовольство Бога – и евреев вновь поражает моровая язва, еще одно наказание, назначенное божественными силами, которым так небрежно воспротивился избранный народ.
В двадцать шестой главе мы становимся свидетелями второй переписи (первая приведена в начале книги). Здесь шире рассмотрены и социология, и технический потенциал государства, а кроме того, здесь подробно рассказывается о разделении труда и социальной организации израильтян – описана их сегрегация, специализация и разделение на рабов, земледельцев и пастухов, солдат, торговцев, ремесленников, музыкантов, судей и священников, составляющих государство. Это определение и тщательное рассмотрение – часть развивающегося самосознания; начало формальной типологии и анализа личности и общества; как указывалось ранее, это первые ростки формально аналитического способа наблюдения, описания, мышления и записи, принимаемые в современном мире как должное. Кроме того, все это часть непрерывного развития субсидиарного устройства нового народа, и в том числе – его способности репрезентировать и контролировать самого себя.
В двадцать седьмой главе Бог в последний раз вознаграждает Моисея за верное служение, хотя тому и не позволено войти в землю обетованную. Похоже, что дар был дан в ответ на прямую просьбу Моисея, которую мы еще увидим во Второзаконии: «Дай мне перейти и увидеть ту добрую землю, которая за Иорданом, и ту прекрасную гору и Ливан» (Втор 3:25). Бог велит пророку подняться на гору Аварим – последнюю из вершин, на которые Моисей восходит в своей легендарной жизни, – чтобы посмотреть «на землю [Ханаанскую], которую Я даю сынам Израилевым» (Чис 27:12). Радостный миг слегка омрачен, поскольку Бог одновременно извещает своего пророка о его неминуемой кончине. Можно ли представить, что Моисей доволен всем, что сделал? Он уничтожил тирана; показал своему народу, что значит свобода и ответственность; вел израильтян через пустыню; наказывал их, защищал, заступался за них, когда они поддавались искушению; он помог им создать действительно функциональное и победоносное государство. Может быть, перед нами пример той самой возможности, о которой мы упоминали, сказав, что жизнь, прожитая во всей полноте, оправдывает себя, – пусть даже она может быть полна трагедий и ошибок и заканчивается неизбежной смертью?
После того как Бог показывает ему обетованную землю, Моисей назначает верного и мужественного Иисуса Навина своим преемником – перед священником Елеазаром и всем собранием (Чис 27). Именно так великий пророк обеспечивает успешную передачу власти, после чего, как и должно быть, рассматриваются частности закона (Чис 28–30). Так устанавливается преемственность традиции и договора, призванных определять срок пребывания нового правителя у власти, – как было и при Моисее. Сразу же начинается ужасная война с мадианитянами, столь беспощадная, что ее трудно оправдать (Чис 30). Израильтяне возвращаются с добычей, в том числе захватив многих мадианитянок, – и пророк полыхает на них гневом: «И сказал им Моисей: [для чего] вы оставили в живых всех женщин? вот они, по совету Валаамову, были для сынов Израилевых поводом к отступлению от Господа в угождение Фегору, за что и поражение было в обществе Господнем» (Чис 31:15–16). Он призывает евреев предать мечу всех пленниц, кроме девственниц, и делает то же со всеми мадианитянскими мальчиками. Именно такое разделение, вслед за умерщвлением трех тысяч мятежников, гибелью Корея в разверзшейся земле и приходом моровой язвы, поразившей тех, кто вступал в общение с блудницами Моава, вводит в ступор современного читателя, убежденного в своей относительной нравственной добродетели. Является ли это насилие не чем иным, как явным указанием на мстительность и ревность архаичного Бога, возникшего в воображении суеверного народа? Доктор Ричард Докинз без колебаний уверяет именно в этом:
Ветхозаветный бог является, возможно, самым неприятным персонажем всей художественной литературы: гордящийся своей ревностью ревнивец; мелочный, несправедливый, злопамятный деспот; мстительный, кровожадный убийца-шовинист; нетерпимый к гомосексуалистам, женоненавистник, расист, убийца детей, народов, братьев, жестокий мегаломан, садомазохист, капризный, злобный обидчик.
Эволюционный биолог явно сознательно трактует этот фрагмент неверно – по крайней мере если взглянуть на благожелательные и точные современные толкования (не говоря уже обо всей истории иудейской и христианской апологетики). Однако нравственные проблемы, которые ставит перед нами текст, по-видимому, остаются в любом случае.
Достаточно ли будет сказать, что угроза от вхождения в народ многих чужестранок – способных, в чем мы уже убедились, соблазнять израильтян, обольщать их и обращать в свою веру, – была слишком велика и что Моисей ясно это видел? Можно ли утверждать, что такая же потенциальная опасность исходила от мадианитянских мальчиков? Стали бы эти пленники будущей «пятой колонной», разрушителями опор? Неясно, при каких условиях мы можем справедливо применять наши гипотетически более высокие моральные стандарты к нашим предкам, проводившим свои дни в трудах и лишениях, среди опасностей, почти (и к счастью) невообразимых для нас. Нам очень легко считать себя лучше них, проклинать их за порочные наклонности и предполагать, что мы бы на их месте повели себя лучше. Однако есть и другой легкий путь: отвергнуть все рациональные объяснения действий, подобных тем, что предприняли евреи в войне против мадианитян, и допустить, что описанные события не следует воспринимать буквально. Поступив так – и отбросив критическое мышление – мы сможем настаивать на том, что ими двигала просто слепая, оправдывающая саму себя «вера» в необходимость соблюдения слова Божьего, насколько бы жестокими и несправедливыми ни казались заповеди, и что именно так они обходным путем решали вечную проблему различения духов, чтобы определить, – в присутствии многих ложных пророков и пророчеств, – от Бога ли они (1 Ин 4:1). Но мы пытаемся извлечь из этих древних историй универсальную нить морального золота, а значит, мы должны вкушать не только сладость Библии, но и ее горечь.
При каких условиях убийство оправдано, необходимо или даже обязательно с точки зрения морали? Как быть с тем фактом, что война и все жестокости, которые неминуемо ее сопровождают – это универсальная черта нашей прошлой и настоящей борьбы и нашего развития? Как нам считать себя морально ответственными людьми, достойными восхищения – изначально хорошими – с учетом нашей всеобщей склонности к межплеменному конфликту и мощных мотивов, которые влекут нас взяться за меч, когда наши границы, наши аксиомы – наши семьи, наши племена – находятся под угрозой или когда нас, по крайней мере, в этом настойчиво убеждают? Почти каждый понимает, принимает и защищает право на самооборону, а также аналогичное и расширенное право и обязанность заступаться за родных и близких. В каком случае обязательства перед местным, семейным, племенным заменяют обязательства перед чужаком – врагом или бывшим врагом, будь то человек или народ? Не умерщвление, а именно предумышленное убийство, совершенное со злым умыслом, запрещено шестой заповедью, и именно оно с незапамятных времен считалось отличным от войны. Такие вопросы – одни из самых сложных, с которыми мы сталкиваемся в борьбе с божественным.
Классические оправдания умерщвления мадианитян предстают в двух традиционных формах. Первая гласит, что такие действия были типичны для эпохи, когда побежденных врагов вырезали под корень, чтобы уберечься от влияния, которое они могли бы оказывать в ином случае. В основе подобных деяний (а также их понимания или рационального обоснования) лежит допущение, согласно которому присутствие иностранцев и их идей представляется опасным для целостности менталитета и государства. Почему? Потому что конфликт фундаментальных аксиом завоевателей и жителей завоеванных земель – это и есть война богов, способная подорвать устои любой страны и разрушить ее до основания. Именно поэтому чужеродные идеи кажутся нам патогенами, которые могут вторгаться, распространяться и убивать, – возможно, такое восприятие даже «вшито» на биологической основе. Например, в местах, где господствует стойкий консерватизм, наблюдается повышенное присутствие трансмиссивных болезней – этот факт свидетельствует о том, что наша психика, в сущности, рассматривает незнакомую идею как нечто, идентичное хищнику или паразиту. Второе оправдание более тонко: мадианитяне рассматриваются как союзники моавитян, призывавших израильтян «блудодействовать с дочерями Моава» (Чис 25:1) и «к жертвам богов своих», в том числе и Ваала, – причем израильтяне поддались искушению в обоих случаях (Чис 25:2) Что их ждало? «И воспламенился гнев Господень на Израиля» (Чис 25:3).
У нас есть причины испытывать тревогу при соприкосновении с чужеродным, и они настолько глубоки, что мы биологически адаптировались к их присутствию. Однако столь же верно и то, что нечто чужое и новое – например доброжелательный чужеземец, о котором мы уже говорили – может оказаться спасительным и благодатным как в практическом, так и в метафизическом плане. Немаловажно, что Иофор, любимый тесть Моисея, спасший его от превращения в тирана, а израильтян – от возвращения в рабство, тоже происходил из племени мадианитян, представленного в книге Чисел как смертельная угроза. Это еще один случай парадоксальной конечной реальности сокровища, которое сторожит дракон. Так что же делать с фактом, который мы замалчиваем так часто – с тем, что в присутствии внешних угроз, реальных или мнимых, в нас пробуждаются неодолимое желание хаоса, стремление броситься в бой, самодовольство, убийственная жажда крови и что в такие мгновения мы исступленно демонизируем любого, кто осмелится призывать к миру?
Как отделить право на самооборону в его прямом и более широком смысле от каинова желания найти себе желанную мишень – и выплеснуть на ней все сдерживаемое разочарование от жизни, всю обиду, всю горечь, всю нашу надменность и жестокую мстительность? Как осмыслить и искупить зверства и территориальные экспансии, без которых непредставимо историческое наследие почти любого народа? Как примириться с тем, что и мы, и наши предки вели войны, которые изуродовали наш бедный мир и сделали его таким, каким мы его видим? Как искупить привилегию, дарованную нам, пусть и отчасти, пролитой кровью как виновных, так и невинных? Как нам правильно, по отдельности и сообща, приносить жертвы за грехи тех, кто жил до нас, – за грехи, которые, скорее всего, совершатся снова, со страшной внезапностью, как только сложатся условия? Именно в попытке найти ответ на такие вопросы и скрыта суть ужасной необходимости нашей борьбы с Богом.
Впрочем, о древнем Боге иудеохристианской традиции, описанном в Торе, можно говорить не только с осуждением, свойственным современности, – есть и иной взгляд. Реальность, описываемая им, сурова и проста, хотя несомненно горька и из-за этого, наверное, еще более правдоподобна. Представьте, что есть миллион ложных и окольных дорог, ведущих в провалу, а таких, которые позволяют эффективно и в едином порыве идти вперед, к плодотворному изобилию, очень мало – может быть, даже одна. А теперь подумайте, что наказанием (или даже «естественными последствиями») за такое отклонение могут быть катастрофические страдания и массовая гибель. Если говорить прагматично, без оглядки на теологию, то почему запечатление этой жестокой истины в описании Бога следует толковать как проявление злой воли? Путь, выбранный национал-социалистами, советской властью и маоистами, мягко говоря, серьезно отклонялся от предписаний иудеохристианской традиции. Судьба, постигшая народы, разделившие эти культуры, была настолько ужасна, что ее можно сравнить с местью разгневанного ветхозаветного Бога. Игры, в которые нельзя играть, сначала вырождаются в хаос, а затем в ад – вот к чему ведет нарушение самих основ морального порядка, в соответствии с которым устроен космос.
Неужели так удивительно и так морально неприемлемо то, что неизбежные последствия событий – исходы, составляющие часть причинно-следственной модели, которая, особенно с научной точки зрения, вернее всего описывает мир, – можно осмыслить и изобразить как «ревность» Бога? А кроме того – или если взглянуть иначе – можно ли усмотреть в этом репрезентацию Его настойчивого уверения в том, что ничему и никому, кроме Него, нельзя присваивать наивысший статус? Если все непременно и неминуемо рушится в бездну при нарушении определенных ограничений, разве в заблаговременном указании на это стоит видеть злой умысел, а не акт милосердия? И разве может быть по-другому в мире, где есть свободная воля, подлинная реальность и истинный смысл человеческих действий, не поддающийся упрощению? Если нам нужно сделать нечто важное, и если мы свободны сами решать, приступим ли мы к этому делу или нет, и если этот выбор определяет то, как будет меняться реальность и проявится ли в ней порядок, хороший или даже хороший весьма, то наша ошибка приведет к последствиям настолько же ужасным, насколько хороши они будут в том случае, если мы изберем верное служение.
Моисей принимает ужасное решение: он запрещает вводить пленных мадианитян в израильское общество, сочтя, что риск не оправдан. Их предают мечу, и израильтяне продолжают свой долгий, трудный и важный путь. Ошибка ли это, и если да, то чья? Самих странников, их врагов-мадианитян, греха или самого Бога? Этого мы не в силах понять по сей день. Может быть, дилеммы «угроза или возможность» либо «защита или угнетение» можно было бы решить, поставив возвышенную цель и сделав устремление к ней неуклонным. Нам всегда придется судить о том, кем считать чужеземца: желанным и необходимым избавителем – или окончательным врагом, и в поисках ответа лучше всего обратиться к мудрости. Вечная надежда религиозного борца заключается в том, что те, кто заключит завет с высшим и божественным, со временем обретут мудрость – и, опять же, смогут лучше всех отделять пшеницу от плевел и овец от козлов. Видимо, лучшее, на что мы можем рассчитывать, когда приходится определять, что уместно в наших отношениях с чем-то чуждым, – это то, что мы развили в себе проницательность и рассудительность тех, кто ходит с Богом, и, как следствие, примем правильное решение в должный час.
На этом, по сути, и заканчивается книга Чисел. Второзаконие начинается с пересказа истории, свидетелями которой мы уже стали в двух предыдущих библейских книгах. Моисей, уставший от раздоров, перед концом пути произносит перед народом пространную речь, подводя итоги своей эпохи и учения (Втор 1–30), и в завершение говорит о том, что дни его сочтены: «Теперь мне сто двадцать лет, я не могу уже выходить и входить, и Господь сказал мне: “Ты не перейдешь Иордан сей”» (Втор 31:2). Он говорит израильтянам, что они продолжат свой путь в обществе Бога под началом нового предводителя: «Господь Бог твой Сам пойдет пред тобою; Он истребит народы сии от лица твоего, и ты овладеешь ими; Иисус пойдет пред тобою, как говорил Господь» (Втор 31:3). Моисей призывает их хранить веру, несмотря на смену предводителя: «Будьте тверды и мужественны, не бойтесь, [не ужасайтесь] и не страшитесь их, ибо Господь Бог твой Сам пойдет с тобою [и] не отступит от тебя и не оставит тебя» (Втор 31:6). Затем он прямо обращается к преемнику, передает ему бразды правления и произносит напутствие: «И призвал Моисей Иисуса и пред очами всех Израильтян сказал ему: будь тверд и мужествен, ибо ты войдешь с народом сим в землю, которую Господь клялся отцам его дать ему, и ты разделишь ее на уделы ему; Господь Сам пойдет пред тобою, Сам будет с тобою, не отступит от тебя и не оставит тебя, не бойся и не ужасайся» (Втор 31:7–8). Это еще один знак того, насколько превосходным вождем был престарелый пророк: он всеми силами стремится к тому, чтобы человек, которому предстоит занять его место, был достоин, готов и благословлен предшественником.
Бог говорит Моисею, что израильтяне снова потеряют веру в грядущее, нарушат божественный завет, и их страдания будут ужасны. Он велит пророку написать песню, которую будут петь в будущем, чтобы напомнить избранному народу, который слишком часто сбивался с пути, об их вере и вечном существовании обетованной земли: «И когда постигнут их многие бедствия и скорби, тогда песнь сия будет против них свидетельством, ибо она не выйдет [из уст их и] из уст потомства их. Я знаю мысли их, которые они имеют ныне, прежде нежели Я ввел их в [добрую] землю, о которой Я клялся [отцам их]. И написал Моисей песнь сию в тот день и научил ей сынов Израилевых» (Втор 31:21–22). В этой песне мы слышим последние слова Моисея, обращенные к народу, вождем которого он был так долго. Она начинается с таких памятных строк:
Внимай, небо, я буду говорить; и слушай, земля, слова уст моих.
Польется как дождь учение мое, как роса речь моя, как мелкий дождь на зелень, как ливень на траву.
Имя Господа прославляю; воздайте славу Богу нашему.
Он твердыня; совершенны дела Его, и все пути Его праведны; Бог верен, и нет неправды [в Нем]; Он праведен и истинен;
но они развратились пред Ним, они не дети Его по своим порокам, род строптивый и развращенный.
Сие ли воздаете вы Господу, народ глупый и несмысленный? не Он ли Отец твой, Который усвоил тебя, создал тебя и устроил тебя?
Вспомни дни древние, помысли о летах прежних родов; спроси отца твоего, и он возвестит тебе, старцев твоих, и они скажут тебе.
С этими словами величайший из ветхозаветных пророков еще раз смотрит на землю, обещанную его народу, с равнин Моавитских, и уходит на встречу с Создателем.
И взошел Моисей с равнин Моавитских на гору Нево, на вершину Фасги, что против Иерихона, и показал ему Господь всю землю Галаад до самого Дана,
и всю [землю] Неффалимову, и [всю] землю Ефремову и Манассиину, и всю землю Иудину, даже до самого западного моря,
и полуденную страну и равнину долины Иерихона, город Пальм, до Сигора.
И сказал ему Господь: вот земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: «семени твоему дам ее»; Я дал тебе увидеть ее глазами твоими, но в нее ты не войдешь.
И умер там Моисей, раб Господень, в земле Моавитской, по слову Господню;
и погребен на долине в земле Моавитской против Беф-Фегора, и никто не знает места погребения его даже до сего дня.
Моисею было сто двадцать лет, когда он умер; но зрение его не притупилось, и крепость в нем не истощилась.
И оплакивали Моисея сыны Израилевы на равнинах Моавитских [у Иордана близ Иерихона] тридцать дней. И прошли дни плача и сетования о Моисее.
И Иисус, сын Навин, исполнился духа премудрости, потому что Моисей возложил на него руки свои, и повиновались ему сыны Израилевы и делали так, как повелел Господь Моисею.
И не было более у Израиля пророка такого, как Моисей, которого Господь знал лицем к лицу,
по всем знамениям и чудесам, которые послал его Господь сделать в земле Египетской над фараоном и над всеми рабами его и над всею землею его,
и по руке сильной и по великим чудесам, которые Моисей совершил пред глазами всего Израиля.