Евреи готовятся к явлению божественного на самых вершинах святой горы, и Бог – через Моисея – велит им освятиться и вымыть свои одежды:

И вывел Моисей народ из стана в сретение Богу, и стали у подошвы горы.

Гора же Синай вся дымилась оттого, что Господь сошел на нее в огне; и восходил от нее дым, как дым из печи, и вся гора сильно колебалась;

и звук трубный становился сильнее и сильнее. Моисей говорил, и Бог отвечал ему голосом.

И сошел Господь на гору Синай, на вершину горы, и призвал Господь Моисея на вершину горы, и взошел Моисей.

И сказал Господь Моисею: сойди и подтверди народу, чтобы он не порывался к Господу видеть Его, и чтобы не пали многие из него.

Почему встреча с Богом, пережитая во всей полноте, может стать роковой? Если обратиться к языку Библии, это можно понять на примере херувимов и пламенного меча, который обращается «во все стороны» (Быт 3:24) – стражей, отсекающих и сжигающих все, что неприемлемо в Царстве Небесном. Несовершенному нет места на высших уровнях прямого и узкого пути. Грешным и своенравным людям очень трудно принять эту истину. Если несчастные создания, желающие приблизиться к высшему, творили неправду и тем самым воплощали в себе многое из того, что плохо и неверно, от них, возможно, не останется почти ничего, когда меч свершит свое дело. Соразмерна ли ярость адских огней той отдаленности, которую грешники добровольно установили между собой и Богом? Становятся ли страшные стремительные удары божественного меча погибельным пламенем для тех, кто обрек себя на внешнюю тьму и скрежет зубов? Видимо, о чем-то подобном писали и Данте, и Мильтон, у которых мы во многом заимствовали современное представление об аде, – месте, о котором почти не упоминается в Библии.

Как можно понимать этот ущерб, наносимый соприкосновением с тем, что исправляет, – в материальном плане, психологически и биологически? Мы уже установили, что сокровенное – то, от чего многое зависит, – не отличается от священного практически ничем, а может быть, эти понятия совершенно равнозначны. Во многом это вопрос простого определения: есть категория, применимая к самым фундаментальным предпосылкам во всей их иерархии, и именно она расставляет приоритеты нашего внимания и выстраивает порядок наших действий. Есть соразмерно сильные эмоции, связанные со сдвигами и переменами в этих глубинах, – от невыносимого веселья до дикого ужаса. Так или иначе, есть вещи совершенно нам безразличные, в то время как другие поражают нас до глубины души. И если чему-то удалось достать до самого сердца – если перед нами возникло нечто очень важное, нечто фундаментальное, – неизвестно, сможем ли мы справиться с крахом. Самые серьезные формы стресса могут повлечь постоянный психофизиологический ущерб и даже привести к смерти. В краткосрочной перспективе стрессовая реакция, вызванная воздействием того, что является аномальным, исправляющим, неожиданным и нежелательным, благотворна: она готовит нас к мобилизации ресурсов на случай чрезвычайной ситуации. Однако хроническая активация систем, связанных со стрессовыми реакциями, – их постоянная работа в среднесрочной и долгосрочной перспективе, – влечет за собой множество пагубных эффектов, проистекающих из явления, со временем ставшего известным как «аллостатическая нагрузка»:

Первичные гормональные медиаторы реакции на стресс, глюкокортикоиды и катехоламины, оказывают как защитное, так и разрушающее воздействие на организм. В краткосрочной перспективе они необходимы для адаптации, поддержания гомеостаза и выживания (аллостаза). Однако если их воздействие продолжается на протяжении более длительных периодов, тогда затраты, требуемые для него (аллостатическая нагрузка), способны ускорить течение заболеваний. Главную роль в представлениях об аллостазе и аллостатической нагрузке играет мозг – как интерпретатор проблем, возникающих в окружающей среде; как система, в которой возникают ответные реакции на эти проблемы; и как сама их цель. При наличии тревожных расстройств, депрессивных заболеваний, враждебных и агрессивных состояний, злоупотреблении психоактивными веществами и посттравматическом стрессовом расстройстве (ПТСР) аллостатическая нагрузка выражается в форме химического дисбаланса, а также нарушений суточного ритма и, в некоторых случаях, атрофии мозговых структур. Кроме того, все больше доказательств указывают на то, что депрессивное заболевание и враждебность связаны с сердечно-сосудистыми заболеваниями (ССЗ) и другими системными расстройствами.

Если разрушение аксиом, «главных опор», настолько велико, что приводит к жестоким страданиям – скажем, при ПТСР, – то после этого в мозге наблюдаются рост миндалевидного тела, отвечающего за формирование негативных эмоций. Кроме того, в этом случае сокращается гиппокамп, призванный сдерживать такие эмоции, помещая в знакомый и ясный контекст те события, смысл которых в ином случае остается непостижимым. Резкие глубинные сдвиги ведут и к другим изменениям. Например, из-за них таламус – ключевая структура для интенсивности сознания – становится все более чувствительным к сенсорным стимулам, и эта трансформация усиливает общую тревогу, связанную практически с каждым переживанием. Обжегшись на молоке, дуют на воду – и это особенно верно, если рана была глубока. В принципе, такой ущерб можно исправить при помощи лечения, особенно если на него дается добровольное согласие, а иногда выздоровление даже происходит само собой. Гиппокамп, к примеру, способен восстановиться и снова играть свою сдерживающую роль. Когда впечатления можно упорядочить и предсказать, поскольку мы соглашаемся испытать то или иное чувство по доброй воле, – и по крайней мере при наличии должных талантов или навыков, позволяющих воспринять и осмыслить его как нечто знакомое, безвредное или даже благое, – необходимость в тревоге отпадает, и ее можно предотвратить.

Обряды очищения и освящения, которые совершают израильтяне, – это практики самозащиты от слишком интенсивной встречи с божественным. В стремлении «отфильтровать» свой мир мы, реализуя свою способность, совершаем поступки и возводим структуры для интерпретации. Эту идею можно расширить, охватив само знание: репрезентации, которые мы совершенствуем, повторно сталкиваясь с тем или иным явлением, вписывают его в определенный контекст, в ходе чего значимость этого явления совершенно утрачивается. Если же она остается, то сужается до частностей функции, специфичной для навыка, развитого нами в ходе предыдущего взаимодействия с феноменом, овладения им или, раз об этом зашла речь, его ритуализации. При этом память подавляет интенсивность чудесного. О том же говорил и Юнг, указывая, что организованная религия предоставляет защиту от религиозного опыта и что этому оберегающему процессу, стратегии или традиции могут сопутствовать пагубные, неплодотворные ограничения:

То, что у нас принято называть «религией», в такой степени является подделкой, что я часто спрашиваю самого себя: не выполняет ли такого рода «религия» (я предпочитаю называть ее вероучением) важную функцию в человеческом обществе? Несомненная цель замещения – поставить на место непосредственного опыта некий набор пригодных символов, подкрепленных твердыней догмата и ритуала. Католическая церковь поддерживает их всем своим непререкаемым авторитетом, протестантская церковь (если этот термин еще применим) настаивает на вере и евангельском благовестии. Пока эти два принципа работают, люди надежно закрыты от непосредственного религиозного опыта. Даже если нечто подобное с ними и случится, они могут обратиться к церкви, где им объяснят – пришел ли этот опыт от Бога или от дьявола, принять его или отвергнуть.

Именно поэтому мы понимаем вечную неопалимую купину лишь обобщенно – и истощаем ее смысл, который в ином случае мог бы стать поразительным и непреходящим:

Кто может сказать, выдержат ли наши смертные тела, соприкоснувшись с Абсолютом? Уверенности нет – и ущерб от такой встречи вполне может зависеть от того, сколько мы успели набрать духовного «сухостоя». Очистительное пламя Божьего меча легко обратится в ад для тех, кто склонен к накоплению греха по своей сути.

На горном пике – на верхней ступени иерархии, на вершине системы ценностей, – Моисей получает эксплицитное откровение правил, направляющих социум, от самого Бога. С психологической точки зрения он испытывает глубинное, даже революционное прозрение, которое можно рассматривать как моментальный перевод одной формы знания в другую. Представьте волчью стаю или группу шимпанзе. Их постоянные взаимодействия, обусловленные конкурентной борьбой и стремлением сотрудничать, в конечном итоге укладываются в предсказуемую – даже стабильную на протяжении многих поколений – модель. Она представляет собой иерархическую структуру рассматриваемого общества – такого, где каждая особь обладает относительно постоянным статусом, на основе которого производится сравнение с другими особями и противопоставление им. В стае или группе каждый «знает» свой статус. Создается впечатление, как будто небольшое общество организовано в соответствии с набором социальных правил, – но это не так, потому что «правила» можно установить, а взаимодействие членов группы выстроено в соответствии с характерной иерархической моделью, которая и делает отношения устойчивыми.

Теперь предположим, что члены стаи или группы не только учатся управлять своим вниманием и действиями в соответствии с этой моделью, но и учатся репрезентировать ее в образе – воображать модель традиции и заведенного порядка. Это развитие способности переводить исключительно процедурное знание – воплощенное умение – в изобразительную абстракцию; в некое подобие сказочной грезы, которую можно увидеть, даже если нет актеров, способных ее разыграть, и с которой можно производить манипуляции и даже эксперименты, развив соответствующий талант. Теперь мир можно менять в воображении без прямых практических последствий. Это огромный шаг вперед в эволюции способности к отвлеченному мышлению; ее важнейший преображающий этап. С установлением образа действия – или, в более широком смысле, образа модели действия, – существа, установившие способность к коммуникации и постижению мира на семантическом или лингвистическом уровне, обретают еще одну возможность: совершить последующий перевод образа в слово. Именно так можно создать драматичное изображение обычаев, начавших управлять взаимодействием в обществе, а затем, на этой основе, эксплицитно репрезентировать их в языке. Так появляется закон, одновременно отраженный в основополагающей мечте или образе и в поведенческих практиках, составляющих групповую традицию, ожидание, норму, идеал и табу. Этот перевод формы – эта вспышка интуиции – поражает Моисея, словно божественное откровение. Так и должно быть. Эксплицитное понимание структуры психологической интеграции и социального единства – это настоящий переворот, это веха в развитии высшей, сознательной культуры, и это ее качественная метаморфоза – нечто на уровне фундаментальной биологической мутации.

Кодирование поведенческих моделей в образе придает ему глубину, которой наделена сама такая модель, возникшая, в свою очередь, в ходе взаимодействий, итераций и, в конечном счете, эволюции. Поведенческая модель запечатлевается и распределяется среди многих – она не постигается эксплицитно, и не свойственна тому или иному человеку как таковая. Она создана из взаимодействий всех людей, когда-либо живших и ныне живущих, установивших в группе «традиции» (по большей части – иерархическую структуру интеракций). Нюансы этой структуры явно сложнее, и отдельно взятый представитель группы не сможет даже воспроизвести их, не говоря уже о том, чтобы полностью их понять. Это означает, что модель взаимодействий, описывающая группу, содержит больше информации, чем осознает любой из людей, составляющих эту группу, независимо от того, насколько хорошо они сумели приспособиться к этой модели или создать ее образную или лингвистическую «карту». Этот резерв имплицитных сведений становится сокровищницей, в которой, делая возможным получение дальнейших откровений, «заключены» поведение и фантазия. Но как именно? Модель поведения группы рождается средой, даже если эту среду создала сама группа, как указывалось ранее. Поскольку сложность этой модели со всеми ее нюансами остается за гранью понимания любого представителя группы, то сложность социума просто непостижима, так что мы все можем считать себя антропологами даже в собственном племени. Структуры и процессы воображения, изображающие эту модель в драме и грезах, повторно репрезентируют эти сведения, однако делают это более полно, чем любое эксплицитное семантическое кодирование. Все, что со временем записывается в виде слов, сперва рождается в грезах и хранится в них, словно в ларце. Кроме того, они становятся посредником между их эксплицитным выражением и самим поведением, которое охватывает как модель внимания, так и модель действия. Вот почему сон может сообщить сновидцу то, чего сам сновидец еще не знает. В грезах зашифрована глубина культуры, и способ шифрования выходит за рамки простой констатации фактов.

Вот почему Шекспир и Достоевский могли видеть дальше, чем гениальный Ницше, если обратиться к конкретным примерам из параллельных вселенных, сотворенных писателями и философами. Именно поэтому мир великих литераторов неисчерпаем и непогрешим, и с ними не могут сравниться даже самые прославленные мастера из иных сфер, имеющих более вербальный и эксплицитный характер. По той же причине литературная критика, а также ее близнец, анализ сновидений, не только возможны и необходимы, но и имеют решающее значение. Так философия непременно становится частью нарратива, а он – встраивается в ритуальную и культурную традицию. Так правила, ставшие эксплицитными, сохраняют связь со своей основой – воображением, практиками и даже средой (или мирозданием) людей, уже передавших друг другу весть о принятых нормах, управляющих их личной и коллективной жизнью. Неудивительно, что творцы великой книги Исход репрезентировали это как встречу с Богом на горе Синай.

Сама гора устроена так, что Бог находится на ее вершине; Моисей, пророк Божий, чуть ниже; под ним – священники («священники же, приближающиеся к Господу [Богу], должны освятить себя, чтобы не поразил их Господь» [Исх 19:22]), а у подножия – простые люди. Это очередная репрезентация лестницы Иакова, а также аналог субсидиарной структуры:

Весь народ видел громы и пламя, и звук трубный, и гору дымящуюся; и увидев то, [весь] народ отступил и стал вдали.

И сказали Моисею: говори ты с нами, и мы будем слушать, но чтобы не говорил с нами Бог, дабы нам не умереть.

И сказал Моисей народу: не бойтесь; Бог [к вам] пришел, чтобы испытать вас и чтобы страх Его был пред лицем вашим, дабы вы не грешили.

И стоял [весь] народ вдали, а Моисей вступил во мрак, где Бог.

О чем призваны сказать дым и огонь? О том, что эксплицитное осознание божественного порядка, правящего людьми – пусть даже поверхностное – это великое дело. В конце концов, это не что иное, как начало закона. Разве не должно нечто столь революционное – столь эпохальное – обозначаться драматическим предзнаменованием?

Нюансы правил гораздо сложнее и глубже, чем может показаться при беглом знакомстве с самими Десятью заповедями. В определенной степени они существуют как «очевидные» аксиомы, которые становятся фундаментом – основой правомерности – все более дифференцированных моральных утверждений, причем знакомый большинству Декалог составляет ядро. В этом чувстве очевидности отражена согласованность заповедей с давней поведенческой практикой и культурными обычаями, а также со структурами воображения, которые во вторую очередь репрезентируют и заключают их в себе. Именно факт такой согласованности опровергает любое утверждение о моральной эквивалентности или релятивизме: существует очень немного сложных, устойчивых, плодотворных, щедрых и добровольных социальных игр; есть четкая модель их представления в вымышленных драмах; и есть однозначно опознаваемый и стабильный набор правил или принципов, выводимых из этой базовой схемы и представления. Десять заповедей отражают модели внимания и действия, на которых основаны многие другие модели, – или, иными словами, многие другие правила. Именно из-за этого они сокровенны или фундаментальны – по определению.

Согласно более позднему откровению, под ними, еще глубже, скрыта Великая заповедь, состоящая из двух элементов – отдельных, но единых по сути: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим» (Мф 22:37) и «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф 22:39). Почему они едины? Потому что нет никакой разницы (и на этом, опять же, настаивает монотеизм) между духом Божьим и духом, который призывает каждого из нас относиться ко всем в нашем социуме, как если бы они были продолжением нашего высшего «я». Великая заповедь – это метаправило, в котором выражен основополагающий принцип, или высочайшее стремление десяти отдельных эксплицитных правил.

Великая заповедь также характеризует природу духа и взаимоотношений, порождающих эти правила или возникающих в результате преданного следования им. Христос завершает объединение неожиданными и замечательными словами: «На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Мф 22:40). Что все это значит? Устремите свой взор к наивысшей возможной цели; поймите, что забота о своем «я», по крайней мере в его сложнейшем осмыслении, ничем не отличается от заботы о других (не в последнюю очередь из-за неизбежных взаимных последствий повторяющихся социальных интеракций); осознайте, что нет никакой разницы между этой заботой и верой в Духа Божьего или даже его запечатлением или воплощением. Это фундаментальное единство рождает два элемента Великой заповеди; а из них возникает Декалог – свод дифференцированных правил, эксплицитная семантическая репрезентация традиционных культурных практик, играющих стабилизирующую, регулирующую и поддерживающую роль.

Благодаря этой иерархической структуре второстепенные законы, как правило, более специфичны для определенной культуры, а глубокие принципы носят универсальный характер, поэтому в некоторых моральных вопросах допускается определенный релятивизм (есть очень специфичные правила, ставшие отражением причуд конкретного времени и места), но другие абсолютны (и настолько фундаментальны, что без них люди не смогут сыграть ни в одну игру). Это можно увидеть в отношениях между каноническими Десятью заповедями и многими более ситуативными правилами, созданными на их основе.

I. Да не будет у тебя других богов пред лицем Моим (Исх 20:3).

II. Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли (Исх 20:4).

III. Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно, ибо Господь не оставит без наказания того, кто произносит имя Его напрасно (Исх 20:7).

IV. Помни день субботний, чтобы святить его (Исх 20:8).

V. Почитай отца твоего и мать твою, [чтобы тебе было хорошо и] чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе (Исх 20:12).

VI. Не убивай (Исх 20:13).

VII. Не прелюбодействуй (Исх 20:14).

VIII. Не кради (Исх 20:15).

IX. Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего (Исх 20:16).

X. Не желай до́ма ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, [ни поля его,] ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, [ни всякого скота его,] ничего, что у ближнего твоего (Исх 20:17).

Сравните их с правилами, перечисленными ниже – и в основном связанными с распределением собственности, с элементами социальной ответственности и с частностями отправления правосудия, смягченного милосердием (Исход 21–23):

Если кто раскроет яму, или если выкопает яму и не покроет ее, и упадет в нее вол или осел, то хозяин ямы должен заплатить, отдать серебро хозяину их, а труп будет его.

Если появится огонь и охватит терн и выжжет копны, или жатву, или поле, то должен заплатить, кто произвел сей пожар.

Пришельца не притесняй и не угнетай его, ибо вы сами были пришельцами в земле Египетской.

Ни вдовы, ни сироты не притесняйте.

Если возьмешь в залог одежду ближнего твоего, до захождения солнца возврати ее.

Не следуй за большинством на зло, и не решай тяжбы, отступая по большинству от правды.

И бедному не потворствуй в тяжбе его.

Точное размещение каждого правила в иерархии желательной практики – предмет постоянных споров. Они – неотъемлемая часть теологических, нарративных и философских инициатив человечества, которым нет конца; они – часть строительства вечной пирамиды, вознесшейся к небесам, и ее закалки под давлением; они – часть процесса наречения имен и подчинения мира, непрестанной миссии Адама, возложенной на него Богом. Наличие этих колебаний, о которых можно дискутировать на совершенно законных основаниях, не означает отсутствия центра и совершенно не позволяет утверждать, что все находится на периферии и одинаково подвластно нигилизму, гедонизму или анархии.

Золотое правило – «И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними» (Лк 6:31) – это вариант второй части Великой заповеди, более четко обозначенной в Евангелии от Матфея: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Мф 7:12). Это правило – пример явного утверждения развитой непрямой взаимности: «Я помогаю тебе, а кто-то другой помогает мне». Та же самая модель была создана или наблюдалась теоретиками игр, формально конструирующими итеративные взаимодействия, и они сделали такой обобщающий вывод:

Во-первых, в долгосрочном процессе построения межличностных сетей индивиды склонны выбирать кооперативные стратегии. Во-вторых, более прочное доверие между индивидами приводит к большей сплоченности в рамках стратегий сотрудничества. Наконец, для поддержания межличностных сетей при выбранной стратегии предательства необходимо постоянно добавлять в сеть новые узлы.

В последней фразе ясно говорится о том, что требуется предателям (психопатам; хищным паразитам) для успешного продолжения их невзаимной или узко эгоистичной стратегии: непрерывный поток жертв, наивных и невежественных из-за своей умышленной слепоты или чего-либо иного. Кстати, так ведет себя Каин в своем необходимом, неизбежном и бессознательном скитании. Почему? Потому что все, кто зависит от модели второсортной жертвы – отвергнутые, озлобленные, жаждущие отомстить, – вынуждены перебираться с места на место в поиске новых жертв. Те, кого они предают однажды, дважды или даже трижды, помнят об этом и отказываются становиться пешками, простаками, лакеями или принимать еще более плохую и гадкую роль. Межкультурная распространенность концепции или принципа морального поведения, аналогичного Золотому правилу, отмечена многими авторами и играет роль своеобразного центра для последователей и создателей многих мировых религий. Это не только божественное предписание, но и в равной степени – эволюционная адаптация.

Бог вновь обещает израильтянам окончательную победу, если они последуют Его повелениям:

…служите Господу, Богу вашему, и Он благословит хлеб твой [и вино твое] и воду твою; и отвращу от вас болезни.

Не будет преждевременно рождающих и бесплодных в земле твоей; число дней твоих сделаю полным.

Ужас Мой пошлю пред тобою, и в смущение приведу всякий народ, к которому ты придешь, и буду обращать к тебе тыл всех врагов твоих;

пошлю пред тобою шершней, и они погонят от лица твоего [Аморреев,] Евеев, [Иевусеев,] Хананеев и Хеттеев.

Те, кто последует за ангелом Господним, одержат окончательную победу. В Ветхом Завете, как и в Новом, постоянно говорится о торжестве тех, кто примкнет к имплицитному моральному порядку.

Моисей общается с Богом на вершине горы Синай в течение сорока дней и ночей, что выглядит «пред глазами сынов Израилевых, как огонь поядающий» (Исх 24:17), и получает каменные скрижали с Десятью заповедями. Начертание на камне (как и в случае с надгробием) символизирует постоянство, память, почтение и внимание – поскольку для резьбы по камню требуются время и усердие. После этого пророку даются подробные указания по строительству Ковчега Завета, предназначенного для хранения скрижалей, а также передвижной скинии, или церкви, окружающей Ковчег. Отныне Моисею дан закон и средства его передачи во времени: церковь или храм, которые за последующие тысячелетия заняли центральное или главное положение во все более постоянных поселениях, возникавших повсюду. Закон устанавливается в эксплицитной форме заповедей и сопутствующих правил, а в центр социума помещается невыразимо божественное – это место принесения должной жертвы, устремленной к высшему, и вечного напоминания о ней как о непременной основе психологической устойчивости и социального бытия.

Итак, Бог оказывается в центре социума вместе с установленными Им главными правилами. Его окружают последовательные завесы скинии (еще один признак иерархии и субсидиарности), а вокруг них, в свою очередь, строится общество. Модель устанавливается не только для всего социального устройства, но и для объединенного менталитета, и для восприятия и осмысления – даже в их индивидуальных проявлениях или частностях. Все, что постижимо сознанием – это божественная или небесная идея, окруженная периферией, для которой свойственны возрастание отдаленности от центра и многочисленность. Это так же верно для «объектов» нашего восприятия, как и для наших представлений об этих объектах. Социум, в котором находится идеал, должен предложить нечто ценное (золото, серебро, медь, окрашенные ткани и кожи, масло и ладан, драгоценные камни), чтобы это святилище стало возможным. Так приносятся жертвы, позволяющие существовать плодотворному социальному миру, – те самые, о которых мы говорили выше.

Очевидно, что каждый должен от чего-то отказаться, чтобы можно было получить выгоды от общества. Альтернативный мир, где «все против всех» – это не рай анархического гедонизма, вымышленный хананеями, насельниками Содома и Гоморры и поклонниками золотого тельца, а мир бесконечной войны и лишений. Принесение жертвы ради установления места, воплотившего в себе божественную красоту, – это и основание, и явное освящение практики покровительства искусствам как проявлению главного объединяющего духа в воображении и в игре. Красота и сокровенная история – это пути к божественному, альтернативные и сопутствующие формы поклонения, насколько бы имплицитным оно ни оказалось.

Покрышку Ковчега – седалище милосердия – считали местом или символом искупления; местом примирения между разбитым, испуганным, отчаявшимся грешником и Богом – и в соответствии с этой главной ролью ее делали из чистого золота, благороднейшего из металлов, не желающего даже в качестве эмпирической судьбы «беспорядочно спариваться» с другими металлами и способного сохранять свою чистоту вечно. По обе стороны от этого престола находились херувимы, напоминающие об ангелах, охранителях райских врат. Здесь видно сочетание идеи искупления и жесточайшего различения и суда – возможно, перед нами отражение другой идеи, о сборе пшеницы и сжигании соломы? (Мф 3:12). Является ли покаяние в грехах эквивалентом избавления от «мертвечины» и отсечению того, что неприемлемо на небесах? Достигается ли это принесением предельной жертвы, наивысшей из постижимых?

Седалище милосердия находилось в самом сердце скинии, Святая Святых. Туда дозволялось входить только один раз в год, в День Искупления, и только первосвященнику. В этот день он окроплял престол кровью жертвенного агнца. Это добровольный торжественный отказ от всего низшего ради того, что выше и, в конечном счете, наивысшего – и это искупление, сотворение единого из многих, поскольку все объединено под наивысшим соразмерно степени жертвы. Это нечто внешнее, совершенное и невинное; жертва имущества или другого предмета, наделенного подлинной ценностью. Однако этого недостаточно, как недостаточно и экстернализации зла: хищники действительно существуют – это в прямом смысле слова змеи и хищные звери. Говоря метафорическим языком, змеи есть и в сердцах ваших врагов, и они могут быть еще опаснее. Такое понимание и такая репрезентация – первый этап в преображении идеи хищного зла в нечто более глубокое, сокровенное, психологическое. Но это недостаточная абстракция. Слишком часто зло таится в сердцах даже родственников и друзей. Предательство – обычное дело. Чем ближе отношения, в которых оно проявляется, тем больнее удар. Но самая страшная змея – та, что обитает внутри: самое тяжелое предательство – это когда мы предаем себя сами.

Та же неумолимая логика, рассматриваемая с точки зрения психологии, применима и к добру: трудно богатому войти в Царство Небесное (Мф 19:23–26), потому что он может выбрать удобное, близкое, статусное, а не то, что устанавливает баланс или создает гармонию между настоящим и будущим, человеком и обществом. Поэтому мы все и вечно испытываем соблазн приносить жертвы совершенно противоположного характера и выворачивать правильный миропорядок наизнанку. Мы делаем это, когда ставим превыше нашего истинного блага – с учетом всех обстоятельств – удовлетворение сиюминутных потребностей и влечений или желание обманным путем избежать последствий ошибки; когда отдаем приоритет самым ограниченным желаниям и избеганию ответственности – и забываем о более всеохватном благе общества, которое поддерживает нас и всех остальных.

Мы всегда прославляем что-то, подражаем чему-то и даже поклоняемся чему-то, независимо от того, в какую сторону мы оборачиваемся и что в конечном счете заставляет нас действовать – пагубный эгоизм или плодотворная взаимная щедрость. Мы возносим то или иное на высший пьедестал, и это всегда необходимо – иначе нам не выделить ресурсы внимания и не двинуться вперед. Заниматься чем-то одним или делать что-то одно – значит жертвовать всем остальным, что можно было бы заметить или сделать вместо этого. Расстановка приоритетов – это жертва, а верная жертва – это искупление, которое, по определению, ничем не отличается от приверженности всего низшего тому, что выше. Это вечная альтернатива люциферианской Вавилонской башне – это лиана, соединяющая землю и небо; это лестница Иакова, гора Синай и субсидиарная пирамида.

Необходимость жертвы – причем кровавой жертвы – должна быть действительно очевидна. Связь между отказом от чего-то ценного в попытке установить завет с другом, соседом и будущим «я» идентична честному, плодотворному, щедрому – и искупительному – труду. Если продолжить в том же духе, то жертвы, приносимые в жизни, ничем не отличаются от ее поддержания и продолжения. Это верно сразу на всех уровнях впечатлений и опыта. Социум должен пожертвовать желанием неограниченной выгоды и учесть текущие ограничения естественной среды – иначе его ждет трагедия общин и крах отношений («ресурсов»), которые в противном случае могли бы остаться устойчивыми. Отдельный представитель социума – индивид – должен принести в жертву свое влечение к исполнению мимолетных желаний ради продвижения и поддержания своего будущего «я» – иерархического сообщества брака, семьи, сообщества и окружающей среды. Гармония, которая воцаряется в случае, когда такая жертва максимальна, и построение субсидиарной структуры верности, прав и ответственности не отличаются ничем: один народ под Богом.