Обещание Бога исполняется: Сарра чудесным образом зачинает. Авраам узнает, что новый сын, Исаак, станет отцом его нареченных потомков и что от сына Агари тоже произойдет великий народ. Однако по прошествии нескольких лет начинается самая печально известная история. Бог, некогда сообщивший Аврааму радостную весть, говорит ему нечто невообразимое: он должен взять своего позднего, долгожданного сына, утешение пожилой четы, – того самого сына, которого Бог послал им в награду за постоянную верность, – и принести Богу самую ужасную из всех возможных жертв: «И было, после сих происшествий Бог искушал Авраама и сказал ему: Авраам! Он сказал: вот я. Бог сказал: возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе» (Быт 22:1–2).
Как может Бог, притязающий на то, чтобы обозначать высшее, – точнее, на то, чтобы быть превыше всего, – требовать такого явного нечестия? Именно потому, что Он превыше всего, и смысл этого совершенно ясен, как только мы правильно его поймем: все, независимо от ценности, должно стать жертвой Богу. Гораздо позже этот принцип повторяет и расширяет Христос: «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником; и кто не несет креста своего и идет за Мною, не может быть Моим учеником» (Лк 14:26–27), и это: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф 19:29).
Знаменитая «Пьета» Микеланджело драматизирует эту идею в визуальной форме – ее вполне можно считать женским эквивалентом распятия. Творцу этого шедевра, высеченного из цельной мраморной глыбы и ныне занимающего почетное место в соборе Святого Петра в Риме, было всего двадцать три года. Мы видим, как Мария, вечная Мать Спасителя, в тихом смирении созерцает изломанное тело своего взрослого сына, снятое с креста. В чем послание этого незабвенного творения? Добрая мать приносит дитя в жертву, чтобы его сокрушил ужасный мир. Роль родителя, приносящего верную жертву – в том, чтобы побудить ребенка следовать своей судьбе, независимо от цены, а цена всегда – страдание и смерть, хотя это можно исправить, по крайней мере потенциально, превратив свою жизнь в приключение. Разве для матери не так же больно отдать ребенка миру, как принести саму себя в жертву судьбе и предназначению, – или, может быть, это еще больнее? Есть ли любовь сильнее той, которая готова принести ребенка в жертву поистине высшему? Конечно, так же все обстоит и для отца. И теперь, поставив вопрос и получив ответ, мы можем увидеть в истории Авраама и Исаака предзнаменование идеи смерти Сына Божьего. Мы все – сыновья и дочери Бога; по крайней мере, так утверждают истории, составляющие свод библейских книг. И если эти истории не о нас (а это серьезный вопрос как для атеистов, так и для верующих), тогда о ком они, или о чем? И разве может готовность пожертвовать даже самым дорогим ради того, что еще лучше, не стать антитезой ожесточающей и развращающей обиды, – если учесть, что нет и не может быть более радикального выражения благодарности?
Здесь уместен трюизм, приписываемый психоаналитику Мелани Кляйн: «Хорошая мать непременно терпит провал». Этот «провал» – полная противоположность отношения всепожирающей матери, чей извращенный «успех», сводящийся к тому, чтобы делать все для своего любимого ребенка, легко становится его смертельно опасным врагом. Хорошая мать готова доверить своего ребенка Богу, отчасти потому, что служение высшему для нее всегда должно быть на первом месте, – ведь низшее никогда не должно стоять на высшей ступени, – и отчасти потому, что именно в следовании за Богом (по определению) ее ребенок может найти искупление. Сам Бог делает то же самое со своим сыном: эта жертва воплощается как Страсти Христовы – жертва и преображение, которые кладут конец господству смерти, разрывают ад и примиряют грешное потомство Адама с их Небесным Отцом. Следует также помнить, что Авраам, пожертвовав сына Богу, получает его обратно. Что это значит? Лучший способ по-настоящему обрести и сохранить любимое дитя, давно обещанное Богом, – предложить его духу, зовущему к жизненным приключениям; это вечный совет мудрым; это Логос, который вечно парит над бесконечно глубокой бездной возможностей.
Призыв отказаться ради Бога даже от семьи следует в Евангелии и за другой историей со схожей моралью – притчей о богаче, имеющем все земные блага, но все еще чувствующем безответную тоску в душе: «И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф 19:29). Вопреки распространенному мнению, это не обличительная речь против богатства. Поэтому те, кто следует заповедям Авраама – начиная с Авеля – обычно благословлены материальным благополучием и изобилием, в соответствии с идеей о том, что подобающее жилище мужчины и женщины – это плодоносный сад. Именно любовь к деньгам, а не сами деньги, препятствует восхождению по лестнице Иакова: «Имейте нрав несребролюбивый, довольствуясь тем, что есть. Ибо Сам сказал: не оставлю тебя и не покину тебя» (Евр 13:5).
Деньги сами по себе – лишь символ обмена и обещания, а при честном использовании – позитивное благо. Возведение желания материального богатства в статус высшего блага (именно это делают израильтяне в истории Исхода, когда решают поклониться золотому тельцу) – это совсем другое дело. Интеллект на своем месте, секс – на своем, а богатство и материальное процветание – на своем. Однако при нарушении порядка – особенно при ошибочном вознесении на высший пьедестал – нечто, способное быть хорошим, может стать ужасным господином, и тогда его потенциал, который при соблюдении иерархии и именования мог бы пойти во благо, сохраняет всю свою силу, но обращается во зло.
Здесь звучит и главное обещание: конечная награда соразмерна жертве. Будь все иначе, никакая исключительная жертва не была бы целесообразной. Если бы каждое мучительное и устремленное к высшему приношение отвергалось – зачем тогда добросовестно трудиться, зачем стремиться вперед? Я своими глазами видел, как такая награда проявлялась в жизни многих, за кем мне посчастливилось наблюдать. Я видел и то, что происходило с людьми, которые говорили правду, рискуя своей репутацией и карьерой. Конечно же, за ними приходила толпа, и они платили именно ту нетривиальную краткосрочную цену, которой пытаются избежать те, кто хранит молчание или откровенно лжет. Однако люди, сохранившие веру в правду, неизменно добивались успеха – не сразу, и в этом-то и загвоздка, но в итоге. Иногда награда приходила от людей, впечатленных настоящей жертвой, принесенной на их глазах, и получавших стимул к действию. Иногда она была следствием глубинной душевной перестройки, сопровождавшей встречу с огненной бурей противоречий, источником которых стал отказ от безопасности во имя истины. Иногда было и то, и другое. Это сродни материальному изобилию, которым наслаждались Авраам и Сарра, и обновлению их идентичности, отраженному в обретении новых имен, – а также благотворной судьбе Иакова, ставшего Израилем. Нет в прямом смысле ничего более практичного, чем правильные жертвы, приносимые высшему, – и нет предела требованию жертвы. Поэтому в жертву отдается Исаак, а позже – Иисус из Назарета.
Это прагматичное утверждение можно считать простым вопросом приоритета: главное должно быть главным, несмотря ни на что. Во многом это связано с тем, что в жизни будут ситуации, часто очень трагичные и важные, когда материальное богатство бесполезно. В таких случаях лишь правильная ориентация на стремление вверх, ведущая прочь от отчаяния и горечи, может сыграть необходимую спасительную роль. Богатые разводятся очень часто (впрочем, как и бедные, поскольку в бедности еще сложнее поддерживать надлежащие супружеские отношения), да и от старения с болезнями богатство дает лишь ограниченную защиту. Кроме того, деньги могут напрямую способствовать греху. У меня было много клиентов, которые, получая ежемесячное пособие по безработице или инвалидности, попадали под влияние друзей, паразитов-бездельников, с радостью тратящих этот неожиданный доход, – и слишком часто после трехдневной попойки обнаруживали себя в канаве, где оказывались по воле тех же друзей.
Именно поэтому Христос так настойчиво повторяет: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» (Мф 6:19–20). Земные сокровища ощутимо материальны – даже такие насущные вещи, как еда и вода. Но Христос противопоставляет небесный хлеб его неполноценному материальному эквиваленту и описывает модель приоритетов внимания и действия, представленную Им как источник вечной пищи: «Я хлеб живой, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира» (Ин 6:51).
Как лучше всего хранить ресурсы? Правильный ответ – «в неподдельной репутации», поскольку тогда все придут вам на помощь во время бурь, да и вы сами поможете себе. («Ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» [Мф 6:20].) Это повторение второго обещания, которое дает Авраму дух приключений, когда формулируется первоначальный завет, связывающий их, – когда Аврам решает отказаться от жизни зависимого плаксивого труса и устремиться к высшему: «И благословлю тебя, и возвеличу имя твое» (Быт 12:2). Это небесное хранилище ценностей – нечто более абстрактное и неосязаемое, чем материальное богатство как таковое; нечто большее, чем следствие духовных стремлений более высокого порядка (хотя даже деньги, по сути, не что иное, как обозначение этой небесной реальности, поскольку их ценность – это просто, в конечном итоге, взаимное обещание). Если вы стремитесь относиться к ближнему своему, как к самому себе (Мф 22:29) или даже любить врагов своих (Мф 5:44), эта приверженность проявится в вашем внимании и в ваших действиях, и другие заметят это и ответят тем же. Конечно же, именно эту абстрактную, трансцендентную, «небесную» форму сокровища – нетленного золота, неподвластного порче – стремятся обрести великие пророки и все те, кто живет по самым высоким стандартам.
В истории Авраама и Исаака звучит парадоксальное обещание: если родители готовы принести своего ребенка в жертву Богу и проявляет эту готовность в каждом, даже мельчайшем, взгляде и действии, то ребенок не станет жертвой, и сами родители его тоже не уничтожат (хотя в противном случае могли бы поддаться этому искушению, если бы это каким-то патологическим образом повысило их моральный авторитет). Нередко родители калечат детей, желая показать всем свое мученичество и сострадательную добродетель: «Конечно, я проклят чудовищем, но посмотрите, как хорошо я справляюсь с этой ношей; посмотрите, сколько любви я все еще могу и хочу излить». Это ужасная цель лесной ведьмы, хозяйки пряничного домика – слишком хорошей, чтобы быть настоящей, и замышляющей пожрать Гензеля и Гретель, брошенных отцом. Откормить их и съесть – полный Эдипов кошмар во всей его ужасной реальности. Это катастрофа материнского инстинкта, который пошел вкривь и вкось; это ужас сострадания, неуместно поставленного на первое место; это абсолютное проявление горделивого греха Евы.
Вряд ли можно достаточно ярко драматизировать обе стороны этой истории: ужасно отдать в жертву Богу сына или дочь, но не сделать этого – поистине адское дело, это жертва самой темной бездне. Родитель, оберегающий своего ребенка от всего и любой ценой – и тем самым сохраняющий все более порочный и пагубный инфантилизм дольше положенного срока, – одновременно и часто намеренно ставит под угрозу душу ребенка, обрекая свое дитя на вечную неуверенность, тревогу и безнадежность, на горькую обиду, на ненависть к себе. Если вы, как отец или мать, готовы поступить иначе и доверить своего сына или дочь Богу – судьбе, одновременно истинной и жуткой, – то вам, возможно, повезет, и вы не будете соучастником смерти своих детей, телесной или духовной: «Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал: Авраам! Авраам! Он сказал: вот я. Ангел сказал: не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня» (Быт 22:11–12).
Дух, который есть Бог в истории Авраама, – это не только тихий и кроткий голос, зовущий к приключениям. Это дух единства, требующий от тех, кто встречает его с радостью, идти ва-банк, рисковать всем. Оптимальная адаптация требует не скрывать никакой свет под сосудом; не утаивать ничего внутри в бездействии; собрать для борьбы все потенциальные силы; направить все ресурсы на решение текущих проблем. Разве это удивительно, если учесть предельную серьезность и сложность жизни? Когда на кону сама жизнь, нужно отдать все. Какой камень может остаться неперевернутым, когда мы противостоим дракону хаоса, бремени смерти, вечной реальности зла? Поэтому по необходимости Бог – это Отец, который даже отдаст в жертву своего собственного сына тому, что истинно свято, на вечные времена. И, как ни парадоксально, именно через эту предельную жертву, стойко принятую самим Сыном, вечно совершаются спасение и искупление. Сына исправляет отец, который готов поступать правильно, несмотря ни на что, – даже ценой всего, что он любит. Сын исправляется (и исправляет всех остальных, во многом подавая им пример) своей готовностью подчиниться велению отца, который его любит – и который в силу этой любви готов столкнуться даже с тем, что уничтожит его и увлечет во ад. Итак, Бог действия и приключения – это, помимо прочего, тот, кто требует высшей жертвы, но, как это ни парадоксально, менее всего склонен требовать ее, если она действительно принесена.
Авраам и Сарра стары и богаты. Исаак – их единственный сын, обещанный Богом и родившийся очень поздно, после многих ошибок. Поэтому у них есть все основания любить столь долгожданного наследника бесплодно – и тем самым поглотить его. Они могли бы очень легко оправдать для себя необходимость чрезмерной «заботы» (на самом деле узко эгоистичного желания), которая сделала бы их привилегированного и счастливого сына поистине нарциссическим творением, духовным потомком Каина и Люцифера. Вместо этого Авраам и Сарра с прежней прямотой подчиняют меньшее тому, что превыше. Их жизнь полна и всеохватна, и это дарит им приключение, которое, возможно, оправдывает их страдания – и даже, может быть, искупает великий грех их бытия. Оба они доживают до глубокой старости:
Жизни Сарриной было сто двадцать семь лет: вот лета жизни Сарриной;
и умерла Сарра в Кириаф-Арбе, [который на долине,] что ныне Хеврон, в земле Ханаанской. И пришел Авраам рыдать по Сарре и оплакивать ее.
Дней жизни Авраамовой, которые он прожил, было сто семьдесят пять лет;
и скончался Авраам, и умер в старости доброй, престарелый и насыщенный [жизнью], и приложился к народу своему.
Оправдывала ли их жизнь ужасные ограничения смертного бытия? Таково обещание тем, кто остается верным единому животворящему духу, описанному в великом своде библейских драм. Их приключение – это не просто пребывание в Раю инфантильной пресыщенности. И это не бессмысленное повторение одного и того же проклятого труда. Напротив, это очень сложно устроенная обетованная земля – череда путешествий в места, которые становятся все лучше и лучше, и каждое странствие увлекает все сильнее, а все вместе они создают жизнь, полнота и совершенство которой отдаются эхом во многих поколениях и в далеком будущем. Так могли бы жить мы все – и так должны были бы жить мы все – если бы нам хватило смелости. И, возможно, только в таком приключении наша хрупкость и наша смертная ограниченность могли бы найти оправдание.