Мы обсудили то, что делает нас единым целым – ту драму и историю, которую воспринимаем одинаково. Но что нас разделяет – при этом в самой сокровенной глубине? Подобные конфликты, внешние и внутренние, лучше всего осмыслить как битвы историй, которые нас заполняют, овладевают нами по нашей доброй воле, становятся нашими «окнами в мир». Люди вовлекаются в конфликт, поскольку способы, при помощи которых мы обусловливаем свое внимание, различаются, и иногда очень значительно. Это не просто следствие различных мнений, скажем, о гипотетически одном и том же множестве фактов. Это гораздо более серьезная основа, поскольку факты – или, если точнее, их ряд, открывшийся вам, – это функция истории, наложенной вами на источник полученной информации. История – это описание структуры, посредством которой определяются приоритеты в мире; и конфликты, разделяющие нас – это вопрос различий в цели или воле.
С учетом этого можно спросить: «Какие истории в корне противостоят друг другу?» Или, если сказать иначе: «Какое противостояние можно назвать самым главным?» Или: «Каких героев и какие характеры можно назвать непримиримыми антагонистами?» Именно в истории Каина и Авеля мы находим первое «прицельное» описание этого конфликта, войны или внутреннего разделения. Вспомним, что Каин и Авель – это еще и первые настоящие люди, поскольку Адам и Ева сотворены Богом в раю, до грехопадения, а не родились в нечестивом мире уже после того, как началась его история. Поразительно, что братья живут в абсолютном конфликте – так перед нами предстает ужасная драматизация человеческой участи. Вот как выразил это Александр Солженицын:
Линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, – она проходит через каждое человеческое сердце – и черезо все человеческие сердца. Линия эта подвижна, она колеблется в нас с годами. Даже в сердце, объятом злом, она удерживает маленький плацдарм добра.
Отчасти этот неотъемлемый братский конфликт носит социальный характер. В своем наиболее базовом проявлении он присутствует в семье, а в более широком плане порождается относительно абстрактной общественной формацией. Борьба и на том и на другом уровне – вот сущность первых братьев:
Адам познал Еву, жену свою; и она зачала, и родила Каина, и сказала: приобрела я человека от Господа.
И еще родила брата его, Авеля. И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец.
Невероятно, как много могут выразить несколько строк. Чтобы в полной мере понять их, мы должны учесть не только частое соперничество братьев, но и более широкий социальный конфликт интересов, постоянно возникающий, например, между фермерами и пастухами. Соперничество родных детей в семье – совершенно обычное дело, его даже можно назвать нормальным, хотя оно очень легко может перерасти в патологически экстремальное. Когда оно становится хроническим и интенсивным, детям грозит «ряд негативных последствий, в том числе тревожность, депрессия, низкая самооценка и трудности в межличностном общении», а также «сниженный уровень достижений в академической и общественной деятельности». Более того, внутрисемейный конфликт может повысить коэффициент встречаемости и серьезность пограничного расстройства личности (особенно у женщин), нарциссизма и психопатии (хотя направление причинности в таких случаях не до конца ясно и процесс, по всей видимости, двунаправленный).
Эта склонность к соперничеству, в свою очередь, является отражением сравнительно беспомощного и зависимого состояния младенца. Поскольку люди рождаются раньше, чем млекопитающие (даже приматы) с сопоставимой массой и размером тела, мы проходим уникально долгий период послеродовой зависимости, которая длится до достижения взрослого возраста. Младенцы и дети требуют огромных вложений в плане внимания, и очень возможно, что в семье будет вестись борьба за этот редкий ресурс, причем более ярко выраженная, если речь идет о погодках, поскольку их периоды максимальной зависимости совпадут. Рекомендуемое время ожидания между рождением детей – два-три года, хотя, несомненно, такой интервал влечет другие затруднения. Вероятность конфликта особенно высока, когда дети одного пола – и, следовательно, соперничают за похожие доступные ресурсы.
В истории Каина и Авеля как минимум по умолчанию предполагается, что братьев разделяет именно такой малый интервал, поскольку за время, отделившее рождение одного брата от рождения другого, не происходит ничего (или, по крайней мере, ничего достойного внимания). Если новый ребенок рождается, когда другому еще нет года или двух, последний автоматически перестает быть младенцем и определенно утрачивает статус главного младенца. Мать в таком случае по необходимости жертвует частью внимания, прежде всецело отданного старшему, и уделяет его новорожденному, а первому брату приходится смириться с тем, что он уже не малыш. Конечно, можно с осторожностью вовлечь старшего ребенка в принятие радостей расширенного взросления, однако дети могут отнестись к нарушителю монополии с ревностью, и это проявится в форме очень сильного гнева. Нет никакой гарантии того, что подобные семейные конфликты со временем смягчатся или исчезнут. Они могут оставаться очень интенсивными даже во взрослом возрасте.
Похожее расхождение интересов мы видим и в сравнительном положении земледельца (Каин) и пастуха (Авель). Это то же самое соперничество братьев – звучащее, словно эхо, на более отдаленном социальном уровне в спорах о праве собственности, о доступе к пастбищной земле и (в современном мире) об использовании пестицидов или других химических веществ. Такие конфликты происходят как в традиционных, так и в современных обществах. В истории Каина и Авеля эти более «периферийные» формы социальной борьбы представлены как варианты модели, которая, возможно, в более общем смысле установлена братьями, сражающимися с момента появления на свет, – даже в утробе матери, как делают это (позже) Исав и Иаков: «Еще во чреве матери запинал он брата своего, а возмужав боролся с Богом» (Ос 12:3). Иаков, о чем сказано прямо, рождается, держась рукой за пяту Исава (Быт 25:26). Даже само его имя, происходящее, вероятно, от древнееврейского акев, означает «тот, кто стремится поставить подножку или хитростью занять чье-то место». «[Он] как будто изначально жаждет оттянуть брата назад и вырваться вперед, став первым… Его характер предопределен с рождения… обмануть или перехитрить, замыслив коварство». Двум братьям суждено биться друг с другом; двое героев сражаются в наших сердцах; два духа разделяют нас внутри наших обществ; два стремления, направленные вверх и вниз, ведут извечную борьбу за наши души.
Вероятно, мотив смертельного противостояния занимает главное место среди архетипических тропов, характерных для популярной литературы и других форм драматического развлечения, особенно боевиков и приключенческих романов. Хотя стоит заметить, что противоборство двух братьев, воспринимаемых как единое целое, или их эквивалентов может стать отличительной чертой романтических произведений – вспомним, например, диснеевскую «Красавицу и чудовище». Гарри Поттер в детстве и юности противостоит Драко Малфою (хотя по сути своей, в окончательном облике супер-волшебника он – соперник Волан-де-Морта, Того-Кого-Нельзя-Называть). Как становится ясно в дальнейшем, во многом Драко опасен потому, что Волан-де-Морт проник в его душу, – так закончилась их битва, проходившая на самых глубинных уровнях. Отчасти эта одержимость характерна и для самого Гарри, который невольно служит крестражем для своего заклятого врага и несет внутри себя частичку души Темного Лорда. Этот мотив «тени внутри» очень хорошо развит в серии фильмов про Бэтмена, особенно в «Темном рыцаре», где Джокер, вечный антагонист, непрестанно искушает героя, призывая его ослабить контроль, принять свою темную сторону и уступить анархическим желаниям – во многом для того, чтобы одержать верх над самим злодеем.
Мы видим тот же троп в противостоянии таких героев, как Супермен и Лекс Лютор из вселенной DC Comics, Тор и Локи из вселенной Marvel и Фродо и Голлум в трилогии Джона Толкина «Властелин колец». Героическая скромность, воплощенная в протагонисте-хоббите, контрастирует с надменностью и гордыней Саурона, хозяина Кольца Всевластия (чего же еще?), и герои, в некотором смысле, связаны так же, как Гарри Поттер и Волан-де-Морт. Это указание на модель одного из враждующих братьев – того, чье стремление ведет его вниз – на архетип Люцифера, Сатаны, духа, который, в полном смысле слова, таится в глубине, за всеми непосредственными или личными проявлениями архизлодея.
И вовсе не случайно главный антагонист таких историй – это надменный интеллектуал и поклонник технологий. Не будем забывать, что на протяжении веков в одном контексте с разумом упоминался Люцифер (у Мильтона он – «светоносец», высочайший ангел Божий, павший ниже всех, горделивый разум; у Гёте Мефистофель – искушение, представшее перед Фаустом, величайшим из мудрецов). В популярной культуре эта взаимосвязь отражена в характере таких персонажей, как злодей Шрам в «Короле Льве» – враг как традиции (Муфаса), так и молодого, возродившегося и законного короля (Симба); Фелониус Грю из анимационной франшизы «Гадкий Я»; Джафар в «Аладдине»; Синдром в «Суперсемейке» и уже упомянутый Саурон, создатель Кольца Всевластия, заводчик чудовищных орков и архитектор Барад-дура – подобия Вавилонской башни со всевидящим темным оком. Гордые и дерзкие интеллектуалы склонны исправлять несправедливость бытия при помощи исключительно технологических решений. Это не значит, что строительство – зло по своей сути. На своем месте оно хорошо или даже хорошо весьма – но только не тогда, когда самонадеянные строители, ложно возгордившись порождениями своей фантазии, пытаются приписать себе талант, благодаря которому способны делать свое дело. Мы вернемся к этому мотиву, когда будем изучать связь между потомками Каина и возведением Вавилонской башни.
Вероятность сущностного конфликта постоянна – это отражение нашей биологии на ее глубочайшем уровне, нашей гиперсоциальности, нашей зависимости от общества и нашего стремления определять свое положение относительно других. Именно поэтому очень короткая история Каина и Авеля обретает смысл тотчас же, при первом прочтении, даже если мы не можем ясно обозначить причину. У конфликта есть модель, извечно возникающая в семьях среди братьев и сестер и у не столь близких, но все же схожих соперников. Лейтмотив враждующих братьев репрезентирует и в характерах, и в сюжете нескончаемую битву между противоположными видами жертвы, формами труда и способами жертвоприношения – а также тем, как они соотносятся с единством будущего и с представлением о том, чем может оказаться это единство. Следует уточнить, что авторы историй, затрагивающих сокровенные смысловые пласты, не обязательно будут разделять враждующих братьев на отдельных персонажей – они склонны изображать взаимодействие противоположных видов жертвы в душе каждого индивида, как протагониста, так и антагониста.
Поэтому верно и то, что наиболее реалистичные и правдоподобные герои ни в коем случае не похожи на идеальных людей (и тем самым в них, рождая интерес, в необходимой мере проникает дух Каина), в то время как самые интригующие злодеи – это, как правило, те, в ком еще осталось нечто хорошее. Хороший пример последней категории – мафиози или иные персонажи, связанные с организованной преступностью, образы которых так успешно воплотили в драме американские кинорежиссеры (вспомним, например, Тони Сопрано из «Клана Сопрано», а также Уолтера Уайта или, даже более того, Джесси Пинкмана из телесериала «Во все тяжкие»). Таковы и многие герои Достоевского – самыми яркими примерами, возможно, станут Родион Раскольников из «Преступления и наказания», очень непростая семья, изображенная в «Братьях Карамазовых», и различные поклонники абстрактных идолов в «Бесах». Самые драматичные репрезентации подобного конфликта составляют душу великой литературы.
История Каина и Авеля – это попытка коллективного человеческого воображения доискаться до сути, передать новым поколениям и навсегда запечатлеть сущность добра и зла в одном-единственном повествовании. Что заставило нас предпринять такие усилия? «Божественное откровение»? Это хороший ответ, на уровне анализа очень высокого порядка. Есть и другой, на самом деле – вариант первого. Он заключается в том, что люди вечно рассказывали друг другу истории – и, возможно, еще до этого они эти истории разыгрывали, и некоторые были проникновеннее и интереснее других. Конкретные реализации добра и зла привлекали внимание и оставались в памяти. Потом происходила «дистилляция» историй – они обретали форму, призванную как можно лучше отразить их главную тенденцию или суть. Величайшие предания, рассказанные лучшими сказителями, увлекали настолько, что их было невозможно забыть, и оставались в воображении и общих представлениях, как коллективных, так и личных. Можно сказать, что так образ и слово (Логос), завладевшие вниманием, действовали наравне с образом и словом (Логосом), запечатлевшимися в памяти, на протяжении десятков и даже сотен тысяч лет. Истории, запомненные нами, становились все лучше и все сокровеннее. Никто не сочинял их и не придумывал – в строгом смысле этих слов – или, если еще точнее, их, вероятно, сочинили и придумали мы все: так проявилось действие коллективного бессознательного, столь блестяще описанного Карлом Юнгом.