В родной город Тарас возвращался с тяжелым сердцем. Похороны отца – тяжелое испытание, а если не видел его последние десять лет, то и подавно.

Тарас узнал о смерти вчера вечером. Предупредил начальство, выехал около одиннадцати утра, рассчитывая к вечеру добраться. На подступах к городу, где прошли его невеселое детство и юность, Тарас сбросил скорость: небо потемнело, ветер пригнал серые тучи, начался дождь.

Погода под стать настроению, невольно подумалось Тарасу.

Внезапно остро, до боли захотелось развернуться и уехать обратно, в свою с трудом налаженную жизнь, где у него были жилье, небольшая, очень уютная (разумеется, купленная в ипотеку) квартирка. Полгода назад Тарас начал встречаться с девушкой, и их отношения перерастали в нечто серьезное, основательное, что немного пугало, но вместе с тем и радовало парня, у которого никогда не было длительных отношений.

Не складывалось.

Нынче модно в собственных неудачах и нескладной жизни винить родителей и детские травмы, но у Тараса (хотя он этого и не делал!) в самом деле были основания полагать: его молчаливость, замкнутость, граничившая с угрюмостью, неспособность доверять другому человеку родом из детства.

Он ехал, следил за дорогой и пытался быть честным с самим собой, понять, что в действительности сейчас испытывает. Горе? Пустоту в сердце? Стыд за то, что не общался с родителем, отделывался парой формальных звонков на Новый год и день рождения, никогда не приезжал навестить престарелого отца?

Честность так честность: ни горя нет, ни чувства вины. Ужасно, на первый взгляд. Ведь умер человек, к тому же самый близкий по крови, никого ближе нет, должна быть скорбь! Но о мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды (так звучит высказывание целиком). А правда в том, что единственными чувствами, которые Тарас всегда испытывал по отношению к отцу, были страх и неловкость.

Отец был сложным человеком. Пожалуй, всякий человек, занятый творческой работой, по определению непрост. Но есть люди светлые, а бывают, как отец Тараса. Темные.

Иван Шелестов был талантливым, щедро одаренным природой художником. Тарасу достались от отца хороший художественный вкус и чувство пространства, зоркость и внимание к деталям, что позволило успешно работать в сфере дизайна.

Дар отца был куда глубже.

Когда-то в юности, окончив художественное училище, Иван Шелестов работал оформителем, писал картины, которые нравились людям. Мог бы, наверное, преуспеть: галереи, выставки, портреты на заказ. Однако Иван увлекся искусством создания диорам – живописных картин с передним предметным планом.

Само по себе это прекрасное занятие, и отец нашел применение своему таланту, работая в городских театрах и музеях, создавая великолепные диорамы, реконструируя исторические события, батальные сцены, древние здания, сказочные сюжеты, театральные постановки ушедших эпох и многое другое.

Получалось отлично, вскоре имя Ивана Шелестова стало широко известно, ему то и дело поступали заказы от всевозможных организаций и частных лиц. Он мог выбирать, с кем работать, за что браться, прилично зарабатывал, а еще успевал создавать диорамы для себя, по собственным сюжетам.

В трехкомнатной квартире, где Иван жил к тому времени с женой и сыном Тарасом, под мастерскую была выделена отдельная комната. Семья жила счастливо, в достатке, но те времена Тарас не помнил, с трудом верил старым фотографиям, на которых отец был полноватым крепышом с густой шевелюрой, улыбался, обнимал жену и сына, выглядел довольным и счастливым.

Все изменилось еще до того, как Тарас пошел в первый класс. Пожалуй, спуск во тьму начался с всероссийского конкурса диорам, на который Иван Шелестов представил свою работу.

Надо отметить, что для души отец создавал диорамы по библейским сюжетам, по книгам и фильмам. Постепенно реконструкции становились все более мрачными и зловещими, Шелестову нравилось воспроизводить смертельные исходы, катастрофы, кровавые сражения и сцены, маньяков, убийц и их жертв. На его диорамах были изображены зомби и вампиры, оборотни перегрызали глотки женщинам и детям, Иван удивительно точно и ярко изображал мертвые тела, искаженные ужасом лица, горе и смерть.

Одну из наиболее натуралистичных диорам художник, уверенный в своей победе, и отправил на конкурс. На тот момент о нем уже хорошо знали в профессиональных кругах, восторгались потрясающей техникой и реалистичной манерой.

Однако вышло иначе.

Работу отца сняли с конкурса, вдобавок разразился страшный скандал. Ивана клеймили за нарушение этики, за вызывающую натуралистичность, смакование физиологических подробностей. Критики говорили, что художник маскирует нехватку вкуса изображением увечий и потоков крови, писали, что работам Шелестова не хватает аллегоричности, тонкости и смысловой наполненности.

Художник был раздавлен, замкнулся в себе, обозлился на весь свет. Поток заказов сильно сократился, чаще всего они поступали от неоднозначных личностей, которым все, за что клеймили Шелестова, приходилось по душе.

От кошмарных сюжетов он отходить и не думал, и чем более жуткими становились диорамы, тем сильнее портился характер художника. Он похудел, поседел, высох, стал резким и грубым, часами просиживал в мастерской, срывался на жену, орал на сына. Тарас часто слышал, как родители ругаются, как плачет мама.

Прекратились совместные ужины и обеды, поездки в отпуск и на речку, выходы в театр или зоопарк; давно забыты были доброе общение, смех, шутки, посиделки на даче (да и дача была продана). Разбитая однажды Иваном на пьяную голову машина ржавела в гараже, жена искала третью подработку, чтобы прокормить семью, потому что большая часть заработков Ивана шла на материалы для создания новых диорам.

Год от года дела шли хуже и хуже. А потом трагически погибла, утонула мама, и из-под ног Тараса выбили последнюю опору, из жизни исчез единственный близкий человек, любящий его и любимый. В ту пору Тарасу было всего тринадцать лет.

Следующие годы, прожитые под одной крышей со все более теряющим рассудок отцом, были сплошным кошмаром. Едва дождавшись окончания школы, поступив в университет, Тарас уехал из отчего дома, из родного города, чтобы никогда не возвращаться. Как уже говорилось, время от времени писал и звонил через силу, но не навещал отца. И только сейчас, когда тот умер, был вынужден приехать.

Автомобиль проехал по мосту, миновал центр города. Спальный район, куда нужно Тарасу, был уже близко. Город почти не изменился, точно Тарас уехал отсюда вчера. Появилось несколько новых торговых центров, обновились некоторые фасады, а в целом все то же: свинцово-серая река, которая когда-то забрала маму, равнодушно несла свои мутные воды; нахохлившиеся дома, скверы и фонари, люди, ныряющие в подземные переходы, спешащие по дорогам машины.

Девятиэтажный дом, на четвертом этаже которого находилась квартира отца, высился на фоне стремительно темнеющего неба. Вдали извивались змеи молний: кроме дождя, будет и гроза. Непогода загнала всех по домам, двор был пуст. Но Тарасу родительская квартира вовсе не виделась надежным пристанищем: он бы охотнее остался на улице, под дождем, чем идти в берлогу полоумного отшельника.

Вспомнились дерганые жесты, холодный, раздраженный голос, взгляд из-под бровей, оскорбительный смех.

К счастью, тела отца в квартире нет, оно в городском морге. Привозить его домой Тарас не собирался, прощание состоится в траурном зале, а дальше – кладбище. Никакого отпевания: отец к месту и не к месту говорил об этом, запрещал. Что ж, его воля.

Слава Интернету и предоставляемым им возможностям: Тарас еще вчера связался с похоронной конторой, перевел аванс, высказал все пожелания. Свел к минимуму собственные действия, пусть работают профессионалы.

Тарас вставил ключ в замочную скважину, повернул. Дверь отворилась, изнутри пахнуло знакомым, въевшимся в стены ароматом химии – красок, растворителей, клея, к которому примешивался запах чего-то затхлого, сладковатого. Тарас поморщился, зажег свет и прикрыл за собой дверь – тихонько, по устоявшейся с малых лет привычке двигаться бесшумно, говорить вполголоса, не мешать отцу.

Однажды второклассник Тарас уронил тарелку, та разбилась с оглушительным звоном. Отец выскочил из мастерской с перекошенным от злости лицом, оттаскал сына за вихры, дал подзатыльник; мальчик долго рыдал от боли и (в большей степени) от унижения.

Тесная прихожая, чуть приоткрытая дверца встроенного шкафа, никогда не закрывавшаяся плотно. Кухня со знакомыми шкафчиками и кухонным уголком: все поверхности в жирных разводах, ткань диванчика выцветшая, покрытая пятнами. Все та же мебель и шторы в гостиной, все тот же протертый ковер. Раскладной диван, на котором в одиночестве спала в последние годы мама: отец и дневал, и ночевал в мастерской.

Запущенность, грязь, пыль, отваливающиеся обои, немытые полы – сразу видно, здесь жил одинокий немолодой человек, которому не было дела до поддержания порядка. Или же не хватало сил.

Должна была поднять голову совесть, но она молчала. Тарасу было все равно, жить в этом месте он не собирался. Избавиться от всего отцовского барахла, сделать косметический ремонт и продать квартиру – вот чего он хотел.

Дверь в его комнату была открыта. Это была самая маленькая комната в квартире, и Тарас пытался сделать ее уютной, наполнить своей энергией, тем, что ему нравилось: вешал постеры на стены, ставил на полки любимые книги и диски, подставку для ручек и карандашей, которую собственноручно вырезал из дерева. Помогало это мало: атмосфера дома был отравлена.

Тарас почувствовал, что его замутило. Он не ел весь день, но аппетита и не было. Захотелось выпить, но он сомневался, что если отправится в магазин, то у него достанет сил вернуться сюда второй раз.

Ладно, поголодаем. Завтра трудный день: похороны, Тарас увидит мертвого отца в гробу. Надо выспаться. Лечь и заснуть.

За окном громыхнуло – гроза подходила все ближе. Адова будет ночка.

На ум пришли сотни ночей, проведенных в детской. Эта ночь не может быть хуже, ведь мастерская пуста, монстр покинул ее.

Кстати, о мастерской. Тарас подошел к двери, взялся за ручку и понял, что не может открыть дверь. Он ненавидел эту комнату. Входить туда мальчику строго запрещалось.

Но он давно взрослый мужчина! Пересилив себя, Тарас решительно отворил дверь и вошел внутрь.

Каждый клочок свободного пространства был занят: готовые диорамы, отдельные детали, фигурки на рабочем столе, инструменты, светильники. Одна стена занята книгами; многие тома, судя по корешкам, – старинные. Тарас решил заняться библиотекой отца позже.

Кресло в углу, возле стола, выглядело так, словно отец вот-вот вернется и усядется в него. Похоже, он работал до последнего дня. Умер отец не здесь: упал в магазине, скончался мгновенно, сердце отказало. Тарасу подумалось, если бы это случилось в квартире, отец мог пролежать много дней, прежде чем соседей начал бы беспокоить трупный запах. Он, Тарас, раньше шестого ноября, когда у отца был день рождения, и не позвонил бы.

Гроза за окном бушевала вовсю, но Тарас этого не замечал, разглядывая работы отца. Бредущие по кладбищу мертвецы, торчащие в черепах топоры, горы разлагающихся трупов, горящие на кострах ведьмы и улюлюкающая толпа; воспроизведение катастроф и дорожных аварий; жестокие баталии, умирающие от чумы и проказы больные, монстры, пожирающие женщин, колдуны, убивающие младенцев – отвратительные маленькие фигурки были выполнены с ужасающей детальной точностью, можно было разглядеть каждую черточку исковерканных страданиями, ужасом, похотью или злобой лиц.

Фигурки-трупы. Фигурки-убийцы. Фигурки-чудища.

Тарас смотрел, как завороженный, в голове стучала мысль: «Что за человек мог часами напролет, день за днем, год за годом мастерить эту гадость?»

Воспоминания хлынули, он не успел, как делал это всегда, выставить защитный блок. Вспомнилось, как часто ночами он лежал без сна, и ему слышались странные звуки за стеной. Началось это после смерти мамы – и продолжалось до самого отъезда Тараса.

Он слышал голос отца – бормочущий, слишком низкий, ниже обычного, глухой. Что отец делал ночами? С кем говорил? Но хуже голоса были шорохи, невнятный шепоток, шаги (не отцовские!) Мальчик таращил глаза в темноту, обливался холодным потом от ужаса и представлял, как отцовские уродливые фигурки покидают диорамы, перемещаются по мастерской, трогают, передвигают вещи крошеными ручками.

Могут ли они пробраться сюда? Это мучило Тараса.

Замка на его двери не было, и мальчик подставлял к ней стул. Боялся засыпать, закрывать глаза, приучился спать с ночником, никогда не выходил по ночам в туалет. Это была пытка! Кажется, не было ни одной ночи, когда он заснул бы спокойно с вечера и проснулся поутру. Даже если в комнате отца и было тихо, тишина была предгрозовая, угрожающая, она могла в любую секунду разродиться таинственными звуками.

Спрашивать отца, что происходит, было бессмысленно. Они практически не разговаривали, не общались, а за лишние вопросы можно было получить выволочку.

«Забудь ты об этом! Выкинь из головы!»

Комната содрогнулась от грозового раската. Тарас повернулся и вышел.

Все-таки сходил в магазин. Купил выпивку, кое-что из еды, чтобы не пить на голодный желудок. Тарас пил мало, не любил алкоголь, но понимал, что на трезвую голову ему эту ночь не одолеть.

Гроза отгремела, но дождь, похоже, зарядил надолго. Его успокаивающий шепот вкупе с несколькими рюмками водки сделали свое дело: около одиннадцати Тарас заснул прямо в одежде на диване в своей старой комнате, не забыв прикрыть дверь.

Проснулся внезапно – снился беспокойный, дурной сон. Он не понял, что его разбудило, и с сожалением увидел, что еще только час ночи. Вся ночь впереди.

Голова была ясная, сна – ни в одном глазу.

Внезапно в соседней комнате послышались шаги – тихие, но отчетливые. Затем застонало-заскрипело кресло. Будничные звуки сами по себе не были страшными, если не знать, что никого в мастерской быть не может, садиться в кресло некому, как некому и ходить!

Тарас замер, вслушиваясь в ночь. Сердце, готовое проломить грудную клетку, грохотало в груди. Он вытер мокрые ладони о джинсы, чувствуя, как холодеет в желудке. Снова чувствовал себя перепуганным до смерти ребенком, подростком, которому предстоит всю ночь трястись от страха в собственной кровати, чтобы утром встать, умыться, почистить зубы, прийти в школу, прикинувшись, что все у него хорошо, все как у всех.

«Мне не десять и не пятнадцать, я взрослый человек. И я выясню, что происходит в мастерской по ночам».

Боясь передумать, он пересек комнату, вышел в коридор, рывком распахнул дверь в святая святых отца. Протянул руку к выключателю, но люстра не вспыхнула светом. Тарас нащупал выключатель в прихожей, тот сработал, и в следующее мгновение в мастерской стало почти светло. Немного успокоившись, Тарас вошел внутрь.

Фигурки-уродцы, до омерзения похожие на людей, торчали на своих местах. В кресле сидел человек. Тарасу не почудилось, когда он решил, что туда кто-то сел. А когда увидел, кто именно, ему показалось, что его ударили.

В отцовском кресле сидела женщина. Его мать.

– Мама? – проскрипел Тарас. – Это ты? Правда ты?

На матери было любимое платье, в котором ее похоронили. Волосы струились по плечам – темные, густые. Бледное лицо было красивее и моложе, чем ему запомнилось. Тарас осознал, что на момент смерти матери было примерно столько же, сколько и ему сейчас. Только ей теперь всегда будет тридцать три.

– Но как, мама? Ведь ты умерла!

Он бросился к ней, хотел обнять. Почему-то не было страшно, разве можно бояться матери? Но некая сила удерживала его, Тарас не мог подойти ближе, коснуться мамы. Стоял, чувствуя, как слезы закипают в глазах, и смотрел на нее, не мог насмотреться.

– Он вернул меня, – негромко сказала она. – Твой отец работал над этим долгие годы. Тренировался на своих мерзких фигурках.

«Вот что за звуки я слышал! – пронеслось в голове. – Эти твари и вправду оживали по ночам».

– Примерно четыре года назад у него получилось, с тех пор каждую ночь я обречена приходить. Я не могу выйти за пределы комнаты, не могу перестать приходить: некротические колдовские заклинания вытаскивают меня из мира мертвых. Так что я обречена каждую ночь общаться, – она сделала небольшую паузу, – со своим убийцей.

Тарас думал, что после того, как он увидел покойную мать, его ничто уже не сможет поразить, но эти слова…

– Ты утонула, – прошептал он.

Тарас был в спортивном лагере. О случившемся рассказал отец.

Неподалеку протекала речка, жители района летом ходили купаться на городской или на дикий пляж. По словам отца, мама решила пойти туда вечером после работы и не вернулась. Ее тело нашли на следующий день.

– Мерзавец утопил меня. Держал мою голову под водой, пока я не умерла, – произнесла мать. – Была ночь, никто ничего не видел. Он убил меня, вернулся домой, заявил о пропаже и стал ждать известий.

– Зачем? Зачем он это сделал? Почему ты пошла с ним ночью на пляж?!

– Я хотела уйти от него. Развестись, забрать тебя и уйти. Ему ничего не говорила, боялась, готовила наш отъезд тайно. Но Иван как-то узнал, возможно, рылся в моих вещах. В тот вечер я пришла с работы, а он вдруг стал вести себя так, будто ему жаль, он раскаивается, сожалеет о том, во что превратил нашу жизнь. Говорил, что был неправ, осознал, теперь все будет иначе, умолял простить, просил поверить, что мы сможем начать заново. И я поверила. Иван накрыл на стол – романтический ужин! Мы ели, пили, разговаривали, как раньше, а потом он – будто бы спонтанно – предложил прогуляться по берегу. Было почти одиннадцать, я помню, как голова моя кружилась от выпитого шампанского, как счастлива я была, думая, что жизнь наладится. Все случилось быстро. Иван ударил меня, оглушил, подтащил к воде. Я не могла сопротивляться. Этот человек убил меня, но и после смерти не давал покоя. Говорил, что уж теперь-то я точно никуда не денусь.

Сердце Тараса разрывалось от любви к матери, жалости, тоски, от ненависти к человеку, который отобрал у него маму, исковеркал его жизнь. Ему хотелось так много рассказать ей, поговорить! Но даже сейчас он не мог приблизиться к матери, обнять: она пояснила, что только некромант, тот, кто вернул ее с того света, может это сделать.

– Скоро рассветет, я уйду – и вернусь завтра снова. Ивана уже нет, но его заклятие все еще действует.

– Я могу помочь? – спросил Тарас. – Могу сделать так, чтобы ты освободилась, мама?

Она ответила, пристально глядя на сына, и лицо ее, прежде такое подвижное, живое, окрашенное эмоциями, выглядело застывшим, словно лицо статуи. Потухшие глаза, белая кожа – мама тоже напоминала куклу, игрушечную фигурку, и это было невыносимо.

На миг пришла мысль: пусть бы продолжала приходить! Они могли бы наверстать упущенное! Но только на миг. Ясно было, что возвращение причиняет матери боль. А она уже достаточно настрадалась.

Летом солнце восходит рано, поэтому вскоре вызванная из мира мертвых женщина пропала. Тарас сделал то, о чем она сказала: нашел фигурку, которую изготовил отец, ту самую, в которой был заключен ее дух или что-то в этом роде. Тарас не понял и не хотел вникать. Главное – фигурка должна быть уничтожена огнем, тогда мама останется в мире мертвых, не будет вынуждена возвращаться ночь за ночью.

Перед Тарасом была диорама, воспроизводившая сцену убийства матери, и, если бы даже Тарас усомнился в правдивости ее слов, теперь он увидел все своими глазами. Руки его дрожали, он задыхался от слез, глядя на родное лицо.

«Я помогу тебе, мама».

«Подумай хорошенько! Ведь это огромная власть – умение управлять мертвыми, – пришла в голову мысль. – Ты мог бы научиться. У отца наверняка сохранились записи, вполне можно узнать, как возвращать умерших с того света».

Мысль была ясная, искушающая, она словно бы пробралась в мозг против воли Тараса.

«Нет уж! Не нужно мне такой власти. Я не хочу превратиться в чудовище, каким был мой отец».

В одиннадцать часов Тарас отправился проститься с ним. Никто, кроме него, не явился. Собственно, никто и не знал о смерти. Родных и друзей у отца не было.

Тарас посмотрел на худое, изможденное лицо, обрамленное тонкими седыми волосами, понимая, что ничего не чувствует, даже ненависти.

– Надеюсь, ты ответишь за все, – негромко произнес он. – Гори в аду. А мне предстоит кое-что важное.

Целое утро Тарас складывал в большие мусорные мешки все, что было в кабинете отца. Ни одну из книг даже не раскрыл: боялся пусть и ненароком прочесть богопротивные тексты. В мешки полетели все диорамы – готовые, недоделанные, а также отдельные фигурки и заготовки. Большие диорамы Тарас разломал на куски, маленькие засунул в мешки целиком.

Мешков набралось много и, вернувшись с кладбища, Тарас вызвал грузчиков. Ему удалось договориться, немало заплатив, чтобы все это было сожжено в печи крематория.

Лишь одну диораму он сжег собственноручно, придя с нею на берег реки, к месту давней трагедии.

– Отныне ты свободна, мама, – сказал Тарас, когда диорама сгорела. – Люблю тебя. Покойся с миром.

Ему казалось, вместе с диорамой сгорела темная часть его самого – боль, отчаяние, страх. Он тоже был свободен – свободен от своего прошлого.