Новое место работы Савелию нравилось, хотя некоторые коллеги отговаривали его от перехода туда. После окончания вуза Савелий несколько лет трудился фтизиатром в городском противотуберкулёзном диспансере. Нагрузка огромная, народ нервный, здание ветхое, того и гляди развалится. Казалось бы, последний фактор никого значения не имеет: не жить же тут, на несколько часов в день пришел и ушел.

Однако Савелий был иного мнения. На работе мы проводим огромную часть жизни, справедливо полагал он, и проводить эту часть, глядя на обшарпанные стены, сидя на разваливающемся стуле за шатким столом в кабинете размером с собачью будку – это издевательство над собой.

Новый кабинет был светлый и просторный, вид из окна – потрясающий, а сама работа – не в пример более спокойная, к тому же зарплата выше и должность перспективная: за несколько лет можно дорасти до заведующего отделением.

Так в чем же подвох? Почему, как только Савелий заявил о своем желании сменить место работы, его пытались остановить? Минус заключался в удаленности. Трудиться предстояло не в больнице, а в санатории для туберкулезных больных, и расположен он был в сосновом лесу.

Добираться необходимо почти час на машине, а если без машины – на автобусе, который ходил редко, к тому же до остановки следовало плюхать минут двадцать пешком. Как можно догадаться, по безлюдной дороге. Были еще и некие слухи касательно санатория, но от них можно отмахнуться.

Оторванность от цивилизации вкупе с мрачными тайнами отпугивала многих, поэтому желающие занять вакантное место в очередь не выстраивались. Савелий же увидел в этом свой шанс и согласился немедленно.

И не пожалел. С июля работал в санатории и благодарил бога, что не стал слушать пустые сплетни и предостережения. Санаторий, как уже говорилось, стоял посреди леса, территория была окружена забором. Широкие аллеи для прогулок, скульптуры, скамейки, беседки, цветники – красота!

Само здание – затейливое, с башенками, витражными окнами, галереями и причудливыми лестницами – было старинное, кажется, восемнадцатого века, а то и раньше, просторное, в три этажа. Это вам не безликая современная постройка! Бывшая барская усадьба, к которой в более поздние времена пристроили два больших крыла, несколько исказив первоначальный облик, но все же не изуродовав. В общем, эстеты бы, может, поморщились, но Савелию здесь было по душе.

В правом крыле – женское отделение, в левом – мужское, а в центральной части располагались кабинеты врачей, управление, столовая, библиотека, комнаты отдыха и прочее.

Молодой доктор приезжал каждое утро, парковал автомобиль на стоянке для персонала, проходил через прохладный холл, поздоровавшись с дежурным охранником, поднимался к себе на второй этаж по широченной мраморной лестнице, мельком пробегая взором по портретам докторов, которые прежде трудились здесь, мысленно приветствуя их, как старых друзей, сворачивал направо, проходил по коридору – и вот он, чудесный просторный кабинет.

Пролетел июль, закончился август, началась осень. Казалось бы, еще вчера было лето, особенно жаркое в этом году, но уже к десятому сентября зарядили дожди, листья стали облетать с деревьев, сильно похолодало. Здание хорошо протапливалось, но все же сквозняки гуляли по коридорам, дорогу (не заасфальтированную, обычный проселок) размывало, проехать порой было сложно.

Однако Савелий не унывал. Даже простудившись к концу месяца, пробыв на больничном пару недель – до полного выздоровления на работу выходить нельзя, не изменил мнения: это место его устраивало.

Все случилось в первый рабочий день, когда Савелий, выздоровев, появился в санатории. Наступил октябрь – мрачное, сырое, беззвездное время. Темнеть стало рано, не успеешь оглянуться, как день пролетел. Дел было много, доктор забегался, не заметил, что за окном – темень, еще и дождик накрапывает.

Мысленно обругал себя: как добираться по ужасной дороге, еще и в плохую погоду? С другой стороны, машина у него, как Савелий любил говорить, вездеходная, бездорожье ей не страшно. Он оделся, вышел в коридор, спустился по лестнице.

Нужно было сдать ключ, расписаться в журнале, и Савелий приготовился это сделать, но увидел, что стеклянный закуток, где сидят дежурные, пустует, входная дверь заперта и холл тоже пуст.

Впрочем, из служебной комнаты, где собирался младший персонал, доносились разговоры и смех. Ага, все ясно: междусобойчик после окончания рабочего дня. И охранника тоже позвали, вот он и ушел, и запер входную дверь.

Савелий оказался прав. В небольшой комнате был накрыт стол, на расставленных вдоль стен диванах и в креслах сидели человек семь: охранник, медсестры, медбратья, санитар по имени Тарас, которого все называли Тарантасом. Савелий не каждого знал по имени, не успел запомнить всех коллег. На столе стояли бутылки, стаканы, закуска, пироги.

Собравшиеся чуть смущенно поприветствовали Савелия, он улыбнулся, поздоровался в ответ.

– У нас праздничек небольшой, – сказала одна из медсестер, – Инне Степановне шестьдесят шесть стукнуло.

Инну Степановну Савелий, разумеется, знал. Она была одной из старейших, опытных сотрудниц, многим молодым врачам могла запросто дать фору. Днем ее поздравляли в ординаторской: пришел главврач, подарок подарили, именинница торт принесла, все чин по чину. Но основной праздник, оказывается, сейчас.

Савелий еще раз поздравил разрумянившуюся Инну Степановну. Остальные смотрели слегка выжидательно, и Савелий подумал, что помешал им, они ждут, когда же он уйдет, только куда ему идти, если дверь закрыта?

– Ой, доктор, – наконец встрепенулся охранник, но сказал совершенно не то, чего ожидал Савелий. – А вы чего это – в пальто?

Чудной вопрос.

– В каком смысле? Домой собираюсь ехать. Примите у меня ключ от кабинета, я распишусь и больше не стану вам докучать.

Хотел пошутить, но прозвучало малость сердито. Люди отреагировали странно. Принялись переглядываться, две женщины склонились друг к другу, зашептались, громкие разговоры стихли, никто не смеялся – улыбки стекли с лиц.

Савелий не понимал, в чем дело.

– Я думал, у вас ночное дежурство, – вымученно проговорил охранник. – Видел, что ключ не сдали, сидите у себя. Вот и думал…

– Нет, у меня нет сегодня дежурства, я просто задержался немного. Но на самом-то деле еще совсем не так поздно, даже восьми нет.

Тишина набухала, утяжелялась, и Савелий не мог понять, в чем причина повисшего в комнате напряжения.

– Может, вы объясните, что происходит?

– Так вам не сказали, что ли? – спросила одна из медсестер.

– Чего не сказали?

Охранник и Инна Степановна переглянулись, она вздохнула и произнесла:

– Когда становится темно, из здания нельзя выходить. Никому. Все уходят до темноты – так принято, все это знают. У нас даже часы посещения больных под данное правило подстроены. Неужто не приметили? Летом долго светло, поэтому вы могли задерживаться, а осенью и зимой нужно уходить затемно. А если кто не успевает, остается ночевать. Можно у себя в кабинете, в ординаторской, в комнате отдыха. Есть места. Все знают, начальство с пониманием относится, проблемы никому не нужны.

Савелий ничего не понимал: его разыгрывают?

Не похоже. Лица серьезные, встревоженные.

– Проблемы? А какие могут быть проблемы – выйти, сесть в машину и уехать?

Он еще договаривал фразу, а в голове уже всплывали слова одного из коллег, который говорил что-то подобное: нельзя быть на улице в темноте, в зимнее время все уходят, пока не стемнело. Коллега говорил вроде и серьезно, но вместе с тем смущенно, словно не надеясь, что ему поверят, или же боясь неудобных вопросов.

Сказал он об этом давно, когда Савелий только устроился, но тогда было лето, а потом он долго сидел на больничном, и лишь сейчас тот разговор вспомнился.

– Не понимаю, – медленно произнес Савелий, – вы хотите сказать, что я сейчас должен уйти к себе и торчать там до рассвета? Вы меня не выпустите?

Ответили ему сразу несколько человек, разом.

– Если вы голодный, так садитесь с нами, еды полно, всем хватит.

– А что такого? Переночуете спокойно!

– Нет, мы вас выпустим, держать не станем, только зря вы это.

– Не надо выходить – смертельно опасно!

Последнюю фразу произнес охранник, и прозвучала она особенно громко. Савелий заморгал и спросил:

– Почему опасно?

Люди снова поглядели один на другого, будто безмолвно совещаясь, договариваясь, кто расскажет Савелию правду, а потом виновница торжества проговорила:

– Здешние места испокон веку плохими были. Моя бабушка, бывало, говорила: хорошая земля родит полезное для здоровья да вкусное, а гнилая – мертвые плоды. Местная земля, видать, по какой-то причине произвела на свет нечто темное, дурное. Спроси жителей окрестных деревень, так они, даже если и не знают, что к чему, скажут, что к психбольнице (так они санаторий зовут, по старой памяти, но об этом чуть позже) после наступления темноты приближаться не надо, никогда этого не делают. Почему? Кто хоть немного местной историей интересовался, скажет: все зло пошло от помещика, что жил здесь когда-то. Я про помещика расскажу, но только уверена: не в нем дело. Помещик и сам жертвой стал, как и многие до него и после.

– Так что с помещиком? – спросил Савелий.

– Вы бы присели, доктор, чего стоять-то, – сказала пожилая женщина, сотрудница архива и по совместительству – завхоз.

Савелий послушался. Инна Степановна продолжила рассказ.

– Помещик был вдовец, сожительствовал с гувернанткой своей дочери. Богатый, но проматывал состояние безбожно – пил, кутил, а пуще всего обожал охоту. То была его страсть: все деньги, не жалея, не думая, что оставит дочери, просаживал на собак, лошадей и прочее. Как гласит предание, во время охоты все и случилось. Помутилось у помещика в голове, свело его что-то с ума, когда он был в лесу. Перестрелял тех, кто с ним был – егерей, соседей-помещиков, словом, всех. Скакал, обезумев, по лесу, стрелял в каждого, кто пытался спастись. Но этим не кончилось. Прискакал домой, в усадьбу, продолжил охоту. Всех убил – слуг, гувернантку, собственную дочь. Кого застрелил, кого зарезал, кого задушил. Если сопротивляться пытались, лютовал еще хуже. Один мальчишка выжил, спрятался, не нашел его безумный барин. Он и видел, какие творились зверства. А после, рассказал выживший, барин встал на верхней площадке, на лестнице – и словно пелена с глаз упала. Озирается по сторонам, ничего понять не может. Руки к лицу поднес – они в крови. Кругом трупы людей, которых он долгие годы знал, у ног его – дочь, у подножья лестницы – гувернантка. Заревел, как дикий зверь, перевалился через перила, бахнулся, голову разбил. Помер. Одни говорят, шестьдесят человек погубил, а другие говорят, что и сто. Точно никто не скажет, но и без того ясно – зверство страшное; непонятно, кто внушил барину сотворить этакую жестокость, но очевидно, что не сам додумался. Репутация у усадьбы, ясное дело, стала хуже некуда. Никто тут поселиться не захотел, ближние деревни захирели постепенно. Наследники барина, дальние родственники, и сами не жили здесь, и продать никому не могли. Так и стояло здание, ветшало. Потом случилась революция. Большевики пришли, земля и усадьба стали общие, народные.

Савелий слушал с возрастающим интересом: он, надо сказать, любил ужастики, хотя ни во что потустороннее не верил. Слушал и думал, как будет об этом Любе рассказывать, девушке, с которой недавно начал встречаться.

– Место на отдалении находится, в лесу, поэтому клуб, школу, сельсовет какой-нибудь, как часто бывало, в усадьбе не разместить. Потому устроили приют для сирот, примерно до Отечественной войны он здесь был, про тот период мало известно. Разве что – дети часто пропадали, но они отовсюду из подобных мест убегали, этому значения, наверное, особо не предавали. Во время войны был в здании гитлеровский штаб. Чуть дальше, возле оврага, людей расстреливали – снова смерти, снова боль. Здешние места пропитаны страданием, жестокостью. После войны была психиатрическая лечебница, в последние пятнадцать лет – наш санаторий. Говорю же, местные до сих пор санаторий то дурдомом, то психбольницей называют.

Инна Степановна перевела дух, и Савелий воспользовался паузой, чтобы спросить:

– После войны плохое происходило? Откуда боязнь темноты? Все боятся призрака помещика, убитых им и расстрелянных нацистами?

На него недовольно покосились, кто-то покачал головой. Видимо, сочли вопрос чересчур скептичным, неуважительным.

– Тьма вокруг здания живая и злобная, – ответила Инна Степановна. – В ней обитает нечто, неподвластное человеческому разуму. То, что вынудило барина стать убийцей, то, что забирало людей – одного за другим. Все знают об этом, никто не рискует проверять, что становится с людьми, покидающими здание после наступления ночи. А случаи бывали: пациенты психиатрической лечебницы сбегали или сотрудники пропадали – те, кто не верили. Лет пять назад один врач пострадал. Бывали и случайно забредшие люди. Их больше не находили ни живыми, ни мертвыми, никто их не видел.

– Что в точности… – начал Савелий, но Инна Степановна его прервала.

– Я знаю старую историю о комнате часов, которая есть в одной из больниц, мне ее давным-давно рассказала коллега. Той комнаты нет ни на одном из планов, ни на одной из схем здания. В ней пусто – только на стене висят большие круглые часы с простым циферблатом. Когда кто-то находит эту комнату – а она попадается на глаза не всем, всегда только ночью! – так вот, когда человек входит в комнату часов, некий механизм включается, приходит в движение. Человеку, который попал в комнату, кажется, что проходят минуты, а на деле – годы. Выйдя из комнаты часов, он меняется. Перестает спать, стремительно стареет и вскоре умирает. Я рассказала об этом затем, что здешние места, когда наступает темнота, становятся чем-то вроде той комнаты часов. Время перестает существовать, пространство искривляется и исторгает из себя монстров. Что в точности происходит, никто не знает, ведь если человек вышел во тьму, то уже не вернется. Никогда! Но даже внутри здания, в безопасности, мы слышим всякое.

– Например?

– Зло многолико. Тьма давит снаружи на стены здания, на стекла окошек. Снаружи движется что-то – неясные тени, черные фигуры чернее окружающей ночи. Иногда слышатся пронзительные вопли, стоны, кто-то скребется в окна (не только первого этажа). Поэтому лучше закрывать их шторами и не выглядывать, мало ли, с кем можешь встретиться взглядом. Порой мы слышим звуки, похожие на выстрелы. В такие моменты в здании лопаются лампочки, разлетаются на осколки, словно по ним стреляют!

Люди закивали.

– Перепады напряжения, – сказал Савелий, но прозвучало это глупо, и всем, в том числе ему, стало неловко. Он поспешно спросил: – А если в здании отключится электричество? Что тогда? Внутри станет темно, как снаружи!

– Есть запасной генератор. Мы тщательно следим, чтобы он работал отменно, это вопрос жизни и смерти. Более того, здесь колоссальный запас свечей, фонариков, ламп, работающих на солнечных батареях, все это всегда под рукой.

– Мы готовы к нашествию тьмы, – сказал охранник. – Тут ведь как? Предупрежден, значит, вооружен, люди готовы, поэтому спокойны.

– Скажу честно, несколько лет не было ничего плохого, – улыбнулась Инна Степановна. – Я хочу не напугать вас, а предупредить. Соблюдайте правила, не выходите за дверь, когда стемнеет, и все будет хорошо.

– Идите к себе в кабинет, доктор, ложитесь спать, а до того – выпейте с нами, посидите, пирогов попробуйте, – подмигнул охранник.

Все выжидательно смотрели на Савелия, и ему пришло в голову, что его попросту разыгрывают. Он слышал, такое бывает, старожилы издеваются над молодыми сотрудниками. Купится дурачек или нет? Расскажем ему сказочку, а после будем на всех углах рассказывать, как молодой доктор в штаны наложил. То-то повеселимся!

– Спасибо. Все это очень интересно, – сухо произнес он, – однако я не останусь. – Савелий посмотрел на охранника. – Примите ключи, дайте журнал, я распишусь. И дверь отоприте, будьте любезны. Иначе я докладную на вас напишу, что выпиваете на рабочем месте и пренебрегаете служебными обязанностями.

Развернулся и вышел. В ответ – ни слова, гробовая тишина за спиной.

Подошел к стойке охраны, швырнул ключи. Журнал лежал тут же, рядом, Савелий взял авторучку, написал время ухода, поставил подпись. Уже половина девятого, проторчал с этими шутниками, столько времени потерял.

– Доктор, не надо, – тихо сказал подошедший охранник. – Зря вы это.

– Пить надо меньше, – бросил Савелий. – Дверь откройте.

Мужчина, кряхтя, вздыхая и качая головой, сунул ключ в скважину, повернул. Путь был свободен.

– Грех на душу беру, – сказал охранник, – не ходите! Если пойдете, кричите или нет, а никто помочь не выйдет. Оставайтесь!

Савелий уже отворил дверь. Тоска, прозвучавшая в голосе мужчины, едва не заставила его передумать, но он сказал себе, мол, я взрослый, образованный человек. Даже если это не розыгрыш, а бабушкины сказки, суеверия, все равно не стоит поддаваться всеобщему психозу. Наоборот, нужно доказать, что это полная чепуха.

– Все будет хорошо, поверьте, – уже мягче сказал Савелий охраннику. – Легкого вам дежурства и простите, если был резок. Увидимся утром.

Савелий шагнул в ночь, дверь за ним немедленно захлопнулась, но напоследок охранник сказал:

– Нет. Не увидимся.

Савелий снова рассердился, но постарался подавить злость. Суеверия сильно влияют на впечатлительных людей. Стоянка для служебных автомобилей была справа, неподалеку. Крыльцо и территория рядом с больницей, включая и стоянку, освещалась уличными фонарями, свет лился и из окон санатория, поэтому Савелию не было страшно, постепенно он стал успокаиваться, к тому же ничего не происходило.

Он преспокойно добрался до стоянки, открыл дверцу машины. Осмотрел задние сиденья (именно там прячутся злоумышленники и монстры в аналогичных случаях). Никого не было, и Савелий уселся, захлопнул дверь, завел двигатель.

Выруливая со стоянки, подъезжая к открытым воротам, которые, видимо, на ночь не запирались, он думал: «Хорош бы я был, если бы послушал эти бредни».

Мысль оборвалась. За воротами, по дороге, что вела к шоссе, бодро шагал невысокий человек, мужчина в длинном пальто, с портфелем в руке. Кто-то из врачей, судя по всему. Услышав шум приближающегося автомобиля, он обернулся, щурясь в свете фар, и замахал руками, прося Савелия остановиться.

Тот затормозил, опустил стекло.

– Вы уж меня извините, – виновато проговорил мужчина, – я Колосков, Дмитрий Петрович. Мы с вами коллеги.

Надо сказать, Савелий еще не успел перезнакомиться и начать общаться не только в целом со всем персоналом санатория, но и с коллегами-врачами: коллектив большой, многим он лишь кивал при встрече, здоровался. У этого мужчины было знакомое лицо, Савелий его определенно видел: короткие темные волосы, нос крупный, чуть вздернутый, глаза широко расставлены.

Савелий улыбнулся и назвался в ответ.

– У меня машина в сервисе, вот, пешком пришлось, – вздохнул Колосков, – пошел, а время не рассчитал. На автобус опоздал уже.

– Садитесь, подвезу, – сказал Савелий. – Вы в каком районе живете?

– Правда? Вот спасибо-то! А вам не сложно? Вы меня только до станции метро подкиньте, я заплачу!

Колосков поспешно обежал машину и уселся на пассажирское сиденье, не уставая благодарить Савелия.

– Да перестаньте. И платить ничего не нужно.

Машина тронулась с места.

– А знаете, вам повезло, – весело сказал Савелий. – Я мог и не поехать сегодня, не смог бы тогда подобрать вас. Меня такими небылицами напугать пытались!

– Небылицами? – переспросил Колосков.

Голос его прозвучал глухо и невнятно, будто во рту что-то было, мешало говорить. Устроившись, он сразу умолк и притих. Савелий поглядел на Колоскова и ответил:

– Легенды местные. Про то, что выходить из здания не стоит, когда темно. Вы не слышали?

– Слышал, – медленно проговорил Колосков, – а как же. Меня тоже отговаривали, только я не послушал, все равно пошел. Думал, добегу, не так еще и поздно, успею на автобус.

Он умолк.

Савелий почувствовал, что ему не по себе. Что-то не так было в словах, в голосе, в интонации. Он покосился на спутника, и ему показалось, тот будто бы стал крупнее. Краем глаза Савелий видел, что фигура на соседнем сиденье более массивная, чем Савелию изначально виделось, словно Колосков почему-то стал выше ростом. Хотелось обернуться, посмотреть, но было страшно.

Колосков молчал. Савелий решил сосредоточиться на дороге, но в какой-то момент перевел взгляд на пассажира и не увидел портфеля у него на коленях.

«Куда он делся? Точно был, на заднее сиденье Колосков его не забросил».

Тьма за окнами машины была густая, тяжелая – ни огонька кругом. Фары освещали дорогу, но это лишь усиливало общее ощущение непроглядности.

– Вы давно работаете в санатории? – спросил Савелий, потому что молчать было невыносимо.

– Посмотри на меня, – мягко, но вместе с тем требовательно проговорил Колосков, и это было столь неожиданно, что Савелий послушно повернул голову.

Человек рядом с ним и вправду изменился – раздулся, занимал почти все пространство, с трудом помещаясь на сиденье. Да и не человек это был вовсе, даже одежда пропала. Грубая, толстая, похожая на слоновью кожа свисала складками, по всему телу виднелись отвратительные наросты. Конечностей было множество, как у насекомого, на затылке – нечто напоминающее гребень. Однако лицо твари пока еще оставалось прежним и, взглянув на него, Савелий почувствовал, что в голове у него полыхнуло ярким светом.

Он и вправду видел Колоскова, только они не встречались на лестнице, не сталкивались в коридоре. Нет. Фотопортрет Колоскова, его простоватое, курносое лицо Савелий видел каждое утро на стенде, где висели снимки бывших сотрудников санатория. Он вспомнил, как каждое утро проходил мимо, скользил взглядом по лицам, даже кивал им.

«Лет пять назад один врач пострадал», – прозвучали в голове слова Инны Степановны, а потом вспомнилось, как Колосков сказал про опоздание на автобус.

– «Зло многолико. Тьма вокруг здания живая и злобная», – голосом Инны Степановны сказало чудовище, а затем кожа на его лице треснула, а само лицо развалилось надвое.

Колоскова больше не было, на Савелия смотрело существо, кошмарнее которого несчастный доктор ничего в своей недолгой жизни не видел: многоглазая отвратительная морда, пасть с рядами длинных зубов, провал вместо носа.

Савелий отпрянул, вжался спиной в сиденье, но это, конечно, не могло помочь ему, когда щупальца существа потянулись, обхватили, впились в беззащитную плоть. Крика Савелия не услышал никто, даже он сам.

Охранник оказался прав, больше они с Савелием никогда не встретились: утро для молодого доктора не наступило. Машину его нашли на дороге – брошенную, пустую, с открытыми дверцами.

Разумеется, Савелия больше никто не видел – по крайне мере, живым. Но память почтили, и теперь он, как и другие его коллеги, грустно смотрит со стенда возле лестницы, словно бы предостерегая коллег от опрометчивого решения покинуть здание, когда за окнами клубится тьма.