Самыми тяжелыми, за все время моей службы, были четыре месяца, проведенные в Хевроне. Крохотная армейская база, в сердце еврейского квартала Тель Румейда, тонущего в море арабского Хеврона. Несколько контейнеров, в которых мы спали, ели и держали снаряжение, было втиснуто в узкое пространство, обведенное, как магическим кругом, колючей проволокой. Стиснутость и скученность давили физически. Но еще больше давил жесткий служебный ритм: восемь-восемь. Что означало: восемь часов дежурство, восемь – перерыв, который включал в себя еду, работы по базе и несколько часов сна. Потом побудка, еда, сборы – и очередные восемь часов на плоской крыше одного из домов. Сутки сжимаются до шестнадцати часов, следуя не естественной смене дня и ночи, как на всем остальном пространстве земного шара, а восьмичасовой пульсации дежурство-перерыв-дежурство. Уже за несколько дней в этом удушающем мирке ощущение времени безнадежно деформируется, и тебе кажется, что ты вечно стоишь на крышах, борясь со сном, вскакиваешь по звуку учебной, или боевой тревоги, выдергивающему тебя из короткого глубокого сна без сновидений, наработанным движением застегиваешь бронежилет. И уже далеким и неправдоподобным кажется все то, что было до и вне магического круга колючей проволоки, плоских крыш, узких зловонных улиц.

Из всех заданий наибольшей популярностью пользовалось патрулирование – все же хоть какое-то движение внутри привычных декораций. А утренний патруль мог насладиться единственным доступным в этих краях зрелищем: забоем молодого верблюда в мясной лавке хевронского рынка, которая открывалась раньше остальных. Вид насильственной смерти возбуждал, будил смутные, но сильные чувства.

Мне довелось сходить в патруль только один раз, и как раз в утреннюю смену. Извилистыми, спящими переулками вышли мы к безлюдным крытым улицам рынка, глядящим на нас слепым металлом закрытых дверей. То и дело дорогу нам перебегали крысы со слипшейся от грязи шерстью, волочащие за собой длинный, омерзительно голый хвост.

Одна из дверей была открыта. На залитом кровью керамическом полу неподвижно лежало что-то большое, покрытое короткой светлой шерстью. Мы немного опоздали, и пропустили самое интересное – верблюжонок был уже мертв, и короткие, смуглые руки мясника хозяйничали во вспоротом животе, выгребая внутренности. Когда сердце, легкие, кишки и прочие отходы были спущены в небольшое отверстие в полу, хозяин с помощником опустились на колени и стали снимать шкуру широкими кривыми ножами. Шкура отходила с коротким треском, обнажая бледно-розовые мышцы. Вскоре представление было окончено, и мы продолжили обход, удивляясь тому, как быстро живое, дышащее существо может быть превращено в аккуратно развешанные куски глянцевого мяса.