Я шел пешком к поезду, и думал о том, что мне надо успеть на шестичасовый, а времени осталось одиннадцать минут, и надо идти быстрее. На улице было тихо и холодно. И это ощущение тишины, быстрой ходьбы по только начинающим просыпаться улицам и утреннего холода, многократно испытанное ощущение, было связано с миром армии. Мир армии начинался по дороге на вокзал, и втягивал в себя, гигантской воронкой, тем сильнее, чем ближе к центру.

Чем ближе к вокзалу, тем больше становилось людей в форме, парней и девушек, шедших в одном направлении со мной. В нескольких метрах передо мной шла крошечная девушка в серой форме, с огромным, раздутым рюкзаком на спине. Она шла, наклонившись вперед, неуверенно переставляя тоненькие ножки в черных ботиночках. Я обогнал ее, и стал подниматься по ступенькам, на перрон.

Как всегда, в воскресенье утром, вокзал был запружен людьми, в основном солдатами. Я скинул рюкзак и расправив плечи, почувствовал, как хрустнули позвонки изломанной тремя годами службы в пехоте спины. Рядом со мной стояла «русская» девушка, с эмблемой артиллерии на плече. Она была с мамой, пришедшей проводить её. Мама поминутно протягивала к ней руку, чтобы поправить воротничок или одернуть складку на форме. Девушка округляла глаза и сердито шипела: «Мама!». Мама испуганно одергивала руку, но тут же тянулась опять исправлять какие-то дефекты во внешнем виде дочери, по-видимому, просто испытывая непреодолимую потребность дотронутся до нее еще раз перед разлукой. Девушку это смущало. Было видно, что она стесняется своей матери и того, что она пришла проводить её.

Поезд должен был подойти с минуты на минуту. Я поднял сумку и подошел к краю платформы. Весь фокус был в том, чтобы угадать, где именно остановится поезд, чтобы оказаться прямо напротив дверей и зайти одним из первых. Тогда был шанс занять сидячее место.

Раздались протяжные гудки и шум подходящего поезда. Все зашевелилось, засуетилось и подвинулось к краю перрона. Со скрежетом и скрипом замедляя ход, поезд въехал на вокзал. Когда он, наконец, остановился, я оказался ровно посередине между двумя входами, которые тут же были облеплены людьми. Я подбежал к тому, перед которым толпа была меньше, понимая, что мне придется стоять всю дорогу до Тель-Авива. Поднявшись в вагон, я увидел, что не только сидеть, но и стоять было почти негде. Межвагонное пространство, где можно было сесть на пол и прислониться к стене, было уже занято. Я протиснулся в середину вагона, и там мне удалось завладеть неплохим местом, возле одного из сидений – я мог держаться за ручку, и при желании, прислониться к спинке сидения.

Устроившись, я посмотрел в окно, и увидел на перроне, прямо напротив, ту женщину, которая провожала стеснявшуюся ее дочку. Она жадно всматривалась в окна вагона. Я почувствовал раздражение. Тоже мне драгоценность! Это армия, пусть привыкает. Можно подумать, она отправляется на фронт, а не в кондиционированный офис… Поезд медленно тронулся. Женщина осталась стоять, все так же, с мучительным беспокойством вглядываясь в окна вагонов.