Ну, а теперь обратимся к воспоминаниям Сулеймана Велиева о репатриации из Италии через Египет, страны Ближнего Востока и Иран. Они, не в пример воспоминаниям Ширяева, значительно более подробны. Это и понятно: все-таки Велиев – писатель. Да и созданы они лет на сорок раньше, чем письма Савелия Яковлевича, так что события военных лет были еще свежи в памяти. Но сначала – о том, как мне удалось найти эти воспоминания.

Весной 1990 года, находясь в Каире, я получил письмо от своего бывшего начальника по редакции «Правды» и предшественника на посту ее корреспондента в Египте Павла Епифановича Демченко. За три года до этого, во время краткой командировки в Каир, Демченко рассказал мне интересную историю.

– В 1944 году я служил в Иране, – вспоминал Павел Епифанович. – Однажды на станции остановился английский воинский эшелон. Солдаты были одеты в британскую военную форму, но без знаков различия. На англичан они не были похожи. Прислушался: говорят по-русски! Один из них спросил меня, где взять кипятку. Пока бегали вместе набирать чайник, он рассказал, что в эшелоне следует из Северной Африки домой батальон, сформированный из бывших советских военнопленных.

В письме Демченко продолжил ту же тему. «Недавно по радио передавали отрывки из автобиографического романа писателя с мусульманской фамилией, – сообщал он. – Так вот, этот писатель после освобождения из плена был репатриирован через Египет и Иран. Можно было бы попробовать его найти».

Можно, конечно, если знать его имя. Но есть и другой путь. До «Правды» я много лет работал на Московском радио. Написал бывшим коллегам, попросил поискать эту передачу. Но куда там! Вроде как искать иголку в стоге сена. Ведь я даже примерно не знал время выхода передачи в эфир, а передач – тысячи.

Но, может, Демченко вспомнит фамилию? Позвонил ему в Москву. «Кажется, фамилия того писателя – Валиев или Велиев, – сказал Павел Епифанович. – Я слушал передачу в машине и фамилию его записать не мог».

Это уже что-то! Летом, во время отпуска, я отправился в Ленинскую библиотеку. Задача оказалась не из простых. Авторов и с той, и с другой фамилией было немало, и каждый из них опубликовал несколько книг. Я просматривал том за томом. И в конце концов нашел то, что искал. В сборнике азербайджанского писателя Сулеймана Велиева «Жемчужный дождь», изданном в Москве в 1963 году, я обнаружил его воспоминания «Путь на родину».

Велиев, как до него и Ширяев, после освобождения союзниками из плена в Италии был доставлен на сборный пункт в Неаполь. После нескольких дней ожидания группу репатриантов отправили на военном транспорте в Египет, как пишет сам Велиев, на землю «юного континента». На пятый день они прибыли в Порт-Саид, а оттуда поездом были отправлены в транзитный лагерь № 307 в местечке Гинейфа в южной части Суэцкого канала, на берегу Малого горького озера. Репатриантов встретил майор Карасов. «Познакомившись и побеседовав с нами, он сообщил то, что нас больше всего интересовало, – вспоминает Сулейман Велиев. – “Задержитесь вы здесь ненадолго. Как только добьемся транспорта, сейчас же отправим вас на родину. Но пока не будем терять времени. Помните: отныне вы снова воины Советской Армии. Займемся военным делом, культмассовой работой. Стенгазету – обязательно! Художественная самодеятельность? Литературные и прочие кружки? Пожалуйста! Организуйте, организуйтесь!..”

Трудно передать, как радостно было слышать из уст нашего, советского человека эти когда-то столь привычные, даже порой казавшиеся нам стертыми слова: “Стенгазета, самодеятельность…” Сейчас, казалось, лучше этих слов не было на свете.

– На одно хочу обратить ваше особое внимание, хотя уверен, вы поймете меня с полуслова, – продолжал Карасов. – Будьте бдительны. Я знаю, таким людям, как вы, прошедшим, что называется, огонь и воду и медные трубы, трудно попасть в ловушку врага. И все-таки повторяю: глядите в оба! Вы снова советские солдаты. Мы с вами должны сделать все, чтобы ни один не поддался на уговоры остаться тут. Все, как один, должны вернуться на родину!

Эти слова Анисима Васильевича были покрыты громом оваций, криками “ура”.

Мы – снова советские солдаты!

У нас было такое ощущение, будто мы вновь родились на свет. На миг мы забыли, что находимся на чужбине. Словно не было войны, не было стольких мучений, тяжких испытаний…

Карасов говорил, что до нас в этом лагере уже бывали советские граждане. Анисим Васильевич рассказал о шестидесяти пяти морских офицерах, прибывших сюда с острова Кипр, куда они были доставлены из Севастополя в цепях, скованными по двое. Потом с помощью патриотов Кипра они бежали и совместно с партизанами-киприотами героически сражались против фашизма. В Африку они явились вооруженные, а когда англичане потребовали сдать оружие, наотрез отказались…».

В тот же день в лагере был сформирован полк. Командиром Карасов назначил Г. Пешкова, комиссаром – В. Багратяна, начальником штаба —

С. Велиева. «Все мы – бывшие партизаны, – пишет далее автор, – и по-партизански оперативно приступили к своим обязанностям.

Не забывали мы и культурно-массовой работы, о которой говорил Карасов. Организовали кружок художественной самодеятельности. Решили поставить известную музыкальную комедию Узеира Гаджибекова “Аршин мал алан”. Но вот беда – никак не могли подобрать исполнителя на роль Гюльчохры. Нелегко найти мужчину, которому пришлась бы по душе роль женщины. Наконец и эта проблема была решена. Нашелся парень по имени Гасан, оказавшийся великолепной Гюльчохрой. Наша постановка “Аршин мал алан” имела шумный успех не только среди своих, но и среди арабов. На наши спектакли приходили жители из близлежащих деревень. Мы слышали, как на улицах арабы распевали арии Аскера и Гюльчохры. Даже ребятишки мурлыкали себе под нос мелодии популярной азербайджанской оперетты. Как нас это радовало!

Мы старались поближе познакомиться с жизнью арабов. Она была тяжелой. Мы глубоко сочувствовали им, и они это понимали и были за это глубоко признательны нам. Мы полюбили этих людей, простосердечных, гостеприимных. Они говорили, что мы для них – это советский народ и, выказывая свои добрые чувства к нам, они выражают свою любовь к советскому народу, к нашей стране».

В конце Второй мировой войны интерес к СССР был в Египте очень большим, а отношения египтян к советским людям отличались искренней симпатией. 15 мая 1944 года показом документального фильма «Сталинград» в каирском кинотеатре «Опера» был дан старт кампании по сбору средств в помощь гражданскому населению СССР. На просмотре присутствовал весь цвет египетской политической элиты во главе с королем Фаруком. «Распространенное среди европейцев ощущение, что Россия выиграла войну практически в одиночку, присуще и египтянам», – писал в номере от 17 февраля 1945 года каирский корреспондент американского журнала «Кольере».

«Седьмое ноября. Великий Октябрьский праздник! Где бы ни были в этот день мы, советские люди, разве можно его не отметить! Даже в самые тяжелые для нас времена, в лагере военнопленных, мы находили способ отпраздновать годовщину Октября, – пишет далее Сулейман Велиев. – Задолго до нее начинали вести подготовку. Урывали крохи из своих и без того мизерных пайков. И когда наступал этот долгожданный день, отдавали свои запасы лагерному повару (это был наш человек, украинец, не помню теперь его фамилии). И он мобилизовал все свое мастерство, готовя нам из наших скудных запасов праздничный ужин. Мы торжественно поедали его и пели революционные песни, рискуя навлечь на себя страшный гнев лагерного начальства, вызвать новую волну репрессий и издевательств…

А сейчас?! О, сейчас мы могли безбоязненно отпраздновать этот день! Мы могли петь свои песни во весь голос. Мы могли даже у входа в штаб полка устроить иллюминацию. А на площади перед штабом провели настоящий торжественный парад – наверно, первый парад на африканском материке по случаю годовщины Октябрьской революции. Рота за ротой проходили мимо импровизированной трибуны, на которой стояли сияющий, одетый в парадный мундир со всеми регалиями, орденами и медалями Анисим Васильевич Карасов и командование полка. Роты шли с песнями, как положено, чеканя шаг, держа равнение на начальство… С трибуны кричали: “Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!” “Да здравствует Ленин!” “Ура!”

По рядам прокатывалось: “Урра-а! Урра-а!..”

И откуда-то издалека вторило эхо: “Урра-а… Урра-а…”

Арабы во все глаза смотрели на наш парад. Их было немало…

С любопытством взирали на него собравшиеся вокруг площади американские и английские солдаты, которые, впрочем, вскоре были прогнаны появившимися невесть откуда своими же офицерами…

Ничего не скажешь, 27-ю годовщину Великого Октября мы отметили достойно. И пусть наш праздничный стол был сколочен из нетесаных досок и не застелен скатертью, но зато нам было что подать и было что разлить по чаркам!

За что мы пили?

Конечно, за родину.

Конечно, за наш народ, за своих близких, за скорое возвращение на родную землю!

Одним словом, в Африке у нас пошла уже совсем другая жизнь. Жизнь, полная предчувствия близкого счастья…»

Во время парада 7 ноября немцы из находившегося по соседству лагеря военнопленных кричали и бросали в участников парада камнями. Карасов отправился к коменданту немецкого лагеря, американскому офицеру, и через несколько минут пленные успокоились. После парада состоялся концерт художественной самодеятельности. На нем присутствовали англичане и американцы.

Впрочем, отношения с союзниками были далеко не безоблачными. Сошлюсь вновь на мнение каирского корреспондента американского журнала «Коллиерз», высказанное, впрочем, три месяца спустя, 17 февраля 1945 года. «Страх и подозрение в отношении России так велики, – отмечал он, – что иной раз невольно возникает вопрос: с кем мы воюем – с Германией или с СССР?»

Несмотря на то, что союзники взяли на себя заботу по репатриации бывших советских военнопленных, временами они позволяли себе в их отношении совсем не дружественные акты. Так, незадолго до прибытия в лагерь в Гинейфе группы Велиева «отсюда исчезли около ста советских офицеров. Они были схвачены, увезены куда-то и посажены в тюрьму американскими агентами. И только благодаря энергичному вмешательству советской военной миссии во главе с Карасовым похищенные офицеры были разысканы и освобождены…»

Но особенно докучали репатриантам союзники своими уговорами не возвращаться на родину, как это было за год до этого с Фридманом. «Как-то один из американских “переводчиков” подошел к группе наших людей и, услышав, что речь идет о возвращении на родину (все наши разговоры вертелись вокруг этого), с места в карьер, без обиняков, принялся за “обработку”:

– Зря торопитесь, господа… Но, если уж вам так приспичило возвращаться, вы хоть обогрейтесь как следует под лучами африканского солнышка, запасайтесь калориями. Сибирь – ведь она… уф!.. Ну что вы за упрямцы! А то, может, еще подумаете? Да вы не слушайте этих ваших… донкихотов. Поверьте мне, сибирских морозов вам не миновать! Пожалеете, да поздно будет…

Этот “агитатор” едва унес ноги…

Однако, как ни боязно было вести с нами подобные беседы, провокаторы не унимались. Находились у них помощники. Однажды к нам пожаловали “гости”, оказавшиеся бывшими польскими офицерами из армии генерала Андерса. Что они здесь забыли? Чего хотели от нас? “Загадка” была быстро разгадана. Они прибыли сюда для того, чтобы попытаться убедить нас не возвращаться домой (особенно они рассчитывали на людей из Западной Украины). Аргументация этих “польских друзей”, американских провокаторов, была предельно наивна и пошла. Прикидываясь бесшабашным рубахой-парнем, такой “гость” верещал:

– Мы не интересуемся политикой! Нам на все наплевать! Что есть хорошего в жизни? Красивые женщины, вино… Надо уметь жить в свое удовольствие…

Даглы Аскер перебил:

– Послушайте, зря стараетесь. Если вы такой знаток по женской части, то, наверно, можете оценить, каковы, например, итальянские женщины. А? Феи! Но даже и они, представьте себе, не могли нас заворожить…

Эти слова Аскера были покрыты дружным хохотом.

“Гости” тихо-тихо смылись…

После этого случая мы категорически заявили высшему лагерному начальству, что, если у нас еще хоть раз появятся подобные непрошеные “гости”, за последствия мы не ручаемся.

С этого дня нас никто больше не навещал».

Возможно, обитатели транзитного лагеря в Гинейфе догадывались, что Родина встретит их вовсе не цветами и шампанским. Но их совесть была чиста. Бояться возвращения могли лишь те, кто сотрудничал с врагом.

В этой связи Велиев вспоминает такой эпизод. «Были ли среди нас люди, вызывавшие подозрение? – пишет он. – Был один такой. Высокий, худой человек, всегда хмурый, молчаливый. Собственно, он казался не столько подозрительным, сколько странным, вроде бы не от мира сего. Во всяком случае, видно было, что его что-то гложет, что-то не дает ему покоя. И вот однажды ночью один из солдат нашего полка вбегает в палатку с криком:

– Повесился! “Этот” повесился!..

Я и еще несколько человек вскочили и побежали по указанному направлению.

Когда мы подбежали к дереву, на котором повесился этот человек, он был еще жив. Мы вынули его из петли. Садыхов стал делать ему искусственное дыхание. Человек захрипел:

– Не хочу умирать… A-а… Не послушался вас, и вот… Они…

Садыхов заработал еще энергичнее, сделал ему укол, но все напрасно…

Позднее мы узнали кое-что о самоубийце. Оказалось, его не зря терзали угрызения совести: в свое время он служил фашистам, исправно нес полицейскую службу на оккупированной врагом территории. И вот – сам себя казнил».

Шли дни за днями. Обитатели транзитного лагеря в Гинейфе, по словам автора воспоминаний, не скучали там. Они организовали военные занятия, по воскресеньям же устраивали вечера художественной самодеятельности, а иногда и литературные вечера. «Каждый день пребывания здесь приносил что-то новое, наполнял память свежими впечатлениями, – пишет Сулейман Велиев. – И все же мы с нетерпением ждали – когда же прибудет пароход, который увезет нас к родным берегам? Кажется, если бы нам сказали: “Идите пешком”, – пошли бы, забыв, что нам, простым смертным, не дано перешагивать через моря-океаны. Когда мы поделились своими мыслями с Карасовым, он засмеялся и сказал:

– Вы хотите двинуться пешком, как паломники в Мекку?

Удивительная и вместе с тем знаменательная метаморфоза произошла

в это время с союзной администрацией. Сперва, как мы видели, она делала все возможное, чтобы воспрепятствовать нашему возвращению домой, из кожи вон лезла, чтобы убедить нас в “необходимости” изменить родине. А то вдруг мы стали замечать, что хлопоты американцев принимают совсем другое направление. Они вроде бы даже начали стараться, чтобы мы как можно скорее убрались восвояси. Сперва мы удивлялись, а потом поняли, в чем дело: оказывается, переводчики, которым было поручено “обработать” нас, не только не могли этого сделать, но сами постепенно стали подпадать под наше влияние, которое, кстати сказать, быстро начало распространяться и на местное население. Арабы, как я уже говорил, питали к нам большие симпатии. Они ежедневно приходили в одиночку и группами, завязывали с нами беседы, забрасывали нас вопросами». Велиев приводит, к примеру, свой разговор с египетским учителем, интересовавшимся положением мусульман в СССР. Среди репатриантов было немало бывших бойцов интернациональных партизанских отрядов в Италии, нахватавшихся там разных языков. Ну, а в Египте распространены французский и английский, так что языкового барьера собеседники не чувствовали.

Велиев не пишет о том, что представлял собой лагерь. Он упоминает только, что репатрианты жили в палатках. Не нашел я описания лагеря и в архиве. Зато в одном из документов отмечалось, что союзники обеспечивали бывших советских военнопленных питанием по норме британских солдат и английским военным обмундированием в зависимости от времени года.