На польской части английского военного кладбища в Восточной Кантаре тоже похоронены наши бывшие военнопленные. Это я выяснил уже в другом архиве, внешней политики Российской Федерации, ознакомившись с дипломатической перепиской того времени.
13 мая 1943 года военные действия в Северной Африке прекратились. Итало-германские войска были разгромлены, их остатки сдались в плен в Тунисе. Вскоре после этого союзники высадили десант на Сицилии, а затем и на юге континентальной Италии. По мере продвижения на север союзные войска освобождали военнопленных различных национальностей. В январе 1944 года среди них оказалась первая группа советских граждан – всего девять человек. Поскольку отправить этих людей на родину кратчайшим путем не представлялось возможным, британские власти решили доставить их сначала из Италии в Египет, а затем уже репатриировать оттуда через страны Ближнего Востока и Иран.
8 июля 1944 года в Порт-Саид из порта Таранто на юге Италии доставили группу бывших советских военнопленных в составе 1997 человек. Они находились во власовских частях и немецких трудовых батальонах и были переброшены немцами на итальянский фронт. Все сдались союзникам добровольно и потребовали отправки в СССР.
Разместили эту группу в транзитном лагере № 307, расположенном в местечке Гинейфа (Джинейфа), на берегу Большого Горького озера в южной части Суэцкого канала. К нему примыкал лагерь с немецкими военнопленными. Поначалу английское командование отнеслось к вновь прибывшим так же, как и к их соседям. Это вызвало энергичные протесты.
Бывшие красноармейцы потребовали от администрации лагеря немедленно снять часовых, отказались от немецкой формы одежды и вообще протестовали против размещения их рядом и на одинаковых условиях с немецкими военнопленными, «подкрепив свои требования отказом от пищи и постельных принадлежностей», – сообщала в Москву советская дипмиссия, учрежденная в Каире в конце 1943 года.
Протесты, поддержанные советскими дипломатами, возымели действие. Англичане стали относиться к репатриантам как к освобожденным военнопленным союзной армии. Охрана лагеря была снята, его обитателям выдали английскую военную форму. Репатрианты были разбиты на взводы, роты и батальоны и подчинены выделенным из их же среды командирам.
«За несколько дней до отправки военнопленных, якобы по указанию, полученному из Лондона, английские военные власти потребовали от военнопленных письменного заявления об их желании отправиться на родину, – сообщала в Москву советская миссия. – В результате такого опроса 14 человек из 1997 военнопленных отказались вернуться на Родину». Их оставили в немецком лагере.
Когда я знакомился с документами (дела из описи 6 фонда 9526 Государственного архива Российской Федерации были рассекречены лишь в 2012 году), то в первую очередь обратил внимание на практически единодушное стремление репатриантов вернуться на родину. 14 человек из 1997 – это же всего полпроцента! А ведь среди этой группы было немало тех, кто входил во власовские части. Эти люди не могли не понимать, что родина не встретит их цветами, что за свое сотрудничество с врагом им придется отвечать по всей строгости законов военного времени. И все же они рвались в Советский Союз, возможно, надеясь на то, что им удастся как-то объяснить свои поступки, что Родина-мать простит своих заблудших сыновей…
С 3 по 6 августа репатрианты тремя группами в количестве 1980 человек (трое находились в госпитале) были отправлены в Тегеран. Из документов неясно, каким маршрутом они следовали. Предыдущие, сравнительно небольшие, группы отправляли обычно грузовиками через Палестину в Ирак, а оттуда по железной дороге через Тегеран в Бендер-Шах на берегу Каспийского моря, где они ожидали отправки непосредственно на Родину.
В конце августа 1944 года в лагерь № 307 прибыла из Италии еще одна крупная группа бывших советских военнопленных в составе 2289 человек. 4 и 5 октября – еще 2061 человек. Примечательно, что в этой группе, согласно сообщению британского посольства, находились 80 человек, сражавшихся вместе с итальянскими партизанами. Вероятно, среди них был и азербайджанский писатель Сулейман Велиев.
В Москве понимали, что чем дальше будут продвигаться в Италии союзники, тем больше они будут освобождать из плена советских людей. Поэтому было принято решение отправить в Каир офицера связи по делам репатриации военнопленных. Им стал уже известный нам майор Анисим Васильевич Карасов. В середине октября он прибыл в Египет.
Сулейман Велиев, репатриированный из Италии через Египет, в своих воспоминаниях так характеризовал Карасова: «Он принадлежал к числу тех людей, которые сразу располагали к себе. В выражении лица, глаз удивительно сочетались сосредоточенность, строгость с приветливостью. С первого же знакомства Анисим Васильевич завоевал наши симпатии». Когда репатрианты покидали Египет, Карасов дал некоторым из них свой московский адрес. В 1955 году Велиев во время поездки в Москву встречался с Карасовым, между ними завязалась переписка.
«В конце Второй мировой войны в Италии оказались тысячи советских военнопленных, вывезенных сюда во время оккупации Крыма и Кавказа, – вспоминал А.В. Карасов. – Немцы содержали их в Италии, как и в других странах Европы, в лагерях, за колючей проволокой. Англо-американское командование при захвате немецких лагерей с советскими военнопленными на освобождаемой ими итальянской территории оставляло их в тех же лагерях и содержало под своей охраной. Бывших советских военнопленных, ранее бежавших из этих лагерей и принимавших участие в партизанских отрядах в борьбе с фашистскими войсками, союзное командование сразу же изолировало от местных партизан и также снова направляло в лагеря военнопленных, за колючую проволоку. Спецслужбы союзников сразу же начали проводить среди наших военнопленных агитацию и склонять наших людей к невозвращению на Родину.
Советское командование потребовало от союзников репатриировать всех советских людей, вывезенных немцами, на Родину. Чтобы организовать их защиту и репатриацию, в Италию прибыла специальная военная миссия во главе с генерал-майором Судаковым.
В это время, так как основные военные действия теперь переносились в восточную часть Средиземного моря, на о. Крит, Кипр и Грецию, советское командование приняло решение о моем возвращении в штаб союзных войск на Средний Восток, в Каир…
В Каире я уже действовал в составе нашей дипломатической миссии, – вспоминает Карасов, – и был аккредитован при штабе британских войск на Среднем Востоке как офицер связи Советской армии. Помимо представительских функций, основное, чем мне пришлось заниматься в Египте, – это репатриацией наших бывших военнопленных и гражданских лиц, угнанных немцами с оккупированных ими территорий СССР во время войны. В Египте репатриацией наших людей занимались британские военные власти, которые не желали решать эти вопросы с нашими дипломатами, и поэтому вся эта работа была поручена мне как советскому военному представителю.
В штабе британских войск на Ближнем и Среднем Востоке всеми вопросами по репатриации советских граждан занимался 5-й отдел, возглавляемый полковником Бейли и его заместителем подполковником Торрелем. Работать с ними было нелегко».
С переходом Советской Армии границ СССР и переносом военных действий в Восточную Европу число освобожденных из плена стало расти, как снежный ком. Их содержание и репатриация представляли собой отдельную задачу, которую действующая армия решить не могла. Поэтому 23 октября 1944 года Совнарком принял решение о создании специального органа – Управления уполномоченного при СНК СССР по делам военнопленных и интернированных. Управление, в свою очередь, сформировало несколько миссий по репатриации, направленных в государства, на территории которых военные действия уже кончились или подходили к концу. В Египет такая миссия прибыла лишь в январе 1945 года. До этого майору Карасову пришлось крутиться одному.
«Начиная с июля 1944 года по апрель 1945 года через Египет были репатриированы в Советский Союз более 15 тысяч советских бывших военнопленных и гражданских лиц, – вспоминает Карасов. – Они прибывали в Египет на кораблях партиями и иногда застревали на длительное время в лагерях из-за отсутствия транспорта. Было несколько крупных лагерей, где содержались наши военнопленные и гражданские лица: лагерь № 307 в Джинейфе, где одна группа около 2000 человек находилась в течение 4-х месяцев, и вторая из 5000 человек – около пяти месяцев. В Суэце был лагерь № 157, в Александрии лагерь № 190 и лагерь в Порт-Саиде № 147. Несколько групп по 2–3 тысячи человек прошли транзитом через египетские порты в Иран. Мне приходилось много ездить по стране, находиться непосредственно в лагерях, подолгу общаться с нашими людьми, которые по два-три года были совершенно оторваны от происходящих в мире событий. Они ничего не знали о положении на советско-германском фронте, о ситуации в нашей стране. Необходимо было снова вернуть их к нашей действительности, к нашему образу жизни. Так как в основном это были наши военные лица, я начал возвращать их к военным порядкам, формировать из них взводы, роты, батальоны, подбирал и назначал командный состав из числа бывших командиров, вводил уставные порядки. Начала проводиться культурно-массовая работа. К этим людям возвращалось чувство востребованности, самоуважения. Но главное, такая организация дала возможность защищать интересы наших людей перед администрацией английских лагерей, где находились наши люди и оградить их от серьезных попыток союзников склонить наших людей от невозвращения на Родину.
В лагерях работали английские офицеры, занимавшиеся вербовкой наших бывших военнопленных в разведшколы. Этим занимались капитаны Дрей, Фетслан и Стивенс и старший лейтенант Скаротт. Для вербовки они использовали белых эмигрантов, покинувших Родину во время революции. Так, например, в лагере № 190 работали супруги Карбоненко. Он – бывший министр в правительстве Керенского, работал в то время в британской фирме “Бритиш коттон бей”, а его жена – в бюро по прокату английских кинофильмов в фирме “АНО”. Им помогал бывший военнопленный Гуревич Владимир Владимирович, носивший в лагере форму английского лейтенанта и выступавший под именем Депермана. Но надо сразу отметить, что эти попытки успеха не имели. Наши люди, прошедшие ужасы фашистских лагерей, перенесшие мучения и издевательства, как можно скорее стремились возвратиться домой и не верили басням о том, что в Советском Союзе всех военнопленных расстреливают.
Английское командования особо тщательно подбирало офицерский состав для работы в лагерях, – отмечает Карасов. – Примером может служить офицерский состав в лагере № 307 в Джинейфе, через который в Египте прошла большая часть наших бывших военнопленных. Начальником лагеря был английский подполковник Шанд Кидд, немец по происхождению из Саара. Контрразведовательной работой там занимался лейтенант Гросс, тоже немец из Южной Америки, явный расист. Непосредственно с нашими людьми вели работу лейтенант Нобель, сын известного до революции владельца нефтяных промыслов в Баку, а также лейтенанты Свэнсон и Дзуппен. Они руководили группой специально подобранных переводчиков, в основном палестинских евреев, выехавших в свое время из России и специально подготовленных для работы с нашими бывшими военнопленными. Англичанами проводилась практика арестов наших людей, например, бывшего старшину – пограничника Даиляна и бывшего старшего лейтенанта Султанова за якобы нарушения правил внутреннего распорядка. Но они были изолированы специально для проведения с ними вербовки. Во время так называемого ареста их тайно возили в Каир, где они встречались с представителями американской и английской разведки, которые пытались их завербовать. Только после моего вмешательства их освободили из-под ареста, и они вместе с другими нашими людьми были репатриированы в Советский Союз. В январе 1964 года я получил письмо от Султанова. По возвращении в Советский Союз он закончил университет и успешно работал в Баку. Такие письма (а оно было не единственным) были настоящей наградой и радостью за спасенную человеческую судьбу».
Поскольку части репатриантов пришлось ждать транспорта на родину до трех месяцев и даже больше, то, как указывалось в письме советской миссии в Управление по репатриации от 16 декабря 1944 года, «встает вопрос о необходимости постоянного обслуживания этих лагерей культурно-массовыми мероприятиями». Миссия попросила присылать хотя бы по 10 экз. газет «Правда», «Известия», «Красная звезда», «Комсомольская правда», минимум по 5 экз. журналов «Война и рабочий класс», «Огонек», «Крокодил», а также по библиотечке в каждый лагерь. Предлагалось прислать еще и кинопередвижку, направить концертные бригады, которые можно было бы использовать и для выступлений перед египтянами. На письме резолюция: «Исполнено 29.12».
А вот любопытное свидетельство несколько иной возникшей проблемы. Из письма заместителя Наркоминдел С. Кавтарадзе председателю Комиссии по репатриации Ф. Голикову от 15 декабря 1944 года: «Как известно, из Египта до Тегерана наши военнопленные сопровождаются представителями английского командования и обслуживающей командой. Члены этой команды, возвращаясь в Египет и общаясь здесь с новыми партиями наших военнопленных, рассказывают последним о том, как встречают военнопленных представители советского командования в Ираке.
По имеющимся у нас сведениям, в то время как англичане на всем пути следования, а особенно в крупных пунктах, как Хайфа, Дамаск и Багдад, нарочно устраивают для наших военнопленных гостеприимные встречи, вплоть до устройства банкетов офицерскому составу, представители советского командования принимают наших военных несколько сухо, неприветливо, без наставительных речей; иногда же, сразу на виду у англичан окружают военнопленных конвойной командой и уводят их в наши лагеря как арестованных.
Эти факты используются англичанами для антисоветской агитации среди последующих групп военнопленных в целях вербовки на английскую службу наиболее податливых.
В связи с вышеизложенным было бы целесообразно дать соответствующие указания в Иран о необходимости несколько перестроить процедуру приема наших военнопленных». На письме резолюция: «Для срочного исполнения». Подпись неразборчива.
Репатрианты, отправлявшиеся из Египта как по суше, так и по морю, прибывали в иракский город Басра. Их встречали советские представители. Западнее Басры в конце 1944 года был оборудован специальный лагерь под названием Шайба. В этом лагере репатрианты задерживались на срок до 6 суток для регистрации, дообмундирования и санобработки. Лагерь был оборудован палатками на 10–12 человек. Из Басры отправлялись по железной дороге в Бендер-Шах. В дорогу англичане выдавали сухой паек. По пути в Тегеран делались остановки для приема горячей пищи. Типичное меню, по данным советских представителей, выглядело следующим образом. Завтрак: каша, копченая свиная грудинка, сосиски, хлеб, чай, масло, варенье. Обед: жареное мясо или тушенка, картофельное пюре и овощи, фрукты, чай и хлеб. Ужин: мясные оладьи, луковые и картофельные котлеты, тартинки с вареньем, чай, хлеб и сыр. В Тегеране поезд останавливался всего на 3–4 часа (обед, переучет и получение в генконсульстве виз на въезд в СССР). В Бендер-Шахе же, в специальном лагере, репатрианты 5–6 суток ожидали пароход на Баку.
Но я забежал вперед. Вероятно, именно из лагеря № 317 попали в польский госпиталь в Кантаре скончавшиеся там в октябре 1944 года два советских военнослужащих. Причем, разбирая архивные документы, я обнаружил, что фамилия одного из них – вовсе не Кракси, как значится на надгробной плите, а Красин. В дипломатической переписке сработал «испорченный телефон». В первом сообщении британских властей, о его болезни, написано “Kracin”. В следующем сообщении, о смерти, потерялась последняя буква, “п”. Ну, а в последнем сообщении, о причине смерти, кто-то добавил второе “с”, и получилось “Kracci” – Кракси. О своей находке я тут же сообщил в Комиссию по военным захоронениям Британского содружества в английском городе Мейденхед. Там обещали исправить ошибку. Но когда в ноябре 2008 года я вновь побывал на английском военном кладбище в Восточной Кантаре, на надгробии Красина все еще было написано: “Kracci”.