Видавшая виды «девятка» несется в сторону Кривого Рога. Машин на шоссе мало. «С бензином плохо», – комментирует Николай. Федор Решетицкий объяснил в письме, что сначала надо добраться до села Веселые Тёрны. Найти его не составило большого труда. От Тёрнов свернули направо, и уже через несколько минут въехали в село поменьше, Каменное Поле. Здесь в доме № 91 и живет Прохор Никанорович Решетицкий.

Остановились у ворот. От дома на нас бросилась дворняга, но не зло, а так, для порядку. Дверь оказалась заперта на висячий замок. «Надо спросить соседей», – предложил Николай.

Старушка в доме напротив не сразу поняла, кто нам нужен. «Решетивський? – переспросила она на украинский манер. – Так он тут не живет, его хата через две от моей!»

Пришлось нам вновь залезать в машину и ехать еще метров пятьдесят. Дом, на который указала нам старушка, оказался под номером 92. Ошибся Федор, что ли? Собака на дворе была покрупнее прежней, и Николай на всякий случай вооружился палкой. Маленькая беленькая хата стояла в глубине сада. Заслышав собачий лай, хозяин вышел на крыльцо. Невысокого роста, худощавый, в кепке и домашних тапочках.

– Прохор Никанорович?

– Я!

– Беляков я, корреспондент «Правды» в Египте! Это я вам писал!

– Ну-ну! – неопределенно молвил старик.

– Можно с вами поговорить?

– Давай!

Мы сели на табуретки в тени раскидистой шелковицы, возле умывальника. Только было начали разговор, как, привлеченная стоящей у ворот машиной, заглянула соседка. Она затараторила по-украински, и если бы не Николай, мне бы так и не узнать, что восемь лет назад у старика умерла жена, и с тех пор он остался один. Правда, тут же, в Каменном Поле, живет один из его сыновей, Владимир, но у него своя хата, жена, дети, так что к отцу заходит редко. А ухаживает за стариком его племянница – кормит его, стирает, убирает. Что ж такого, вскинула руки соседка, у племянницы детей нет, что же ей не помочь дядьке!

В продолжение всего разговора Решетицкий слушал с отсутствующим видом, будто не про него идет речь. Я обратил внимание, что, несмотря на почтенный возраст, заметный во всем его облике, в волосах старика почти не было седины.

– Прохор Никанорович, как вы попали в Египет?

– Как в Египет попал? – переспросил старик. – Был на фронте, воевал, а там и в Египет попал. А кончили воевать, оказывается, все плохо! Приехал домой: «Ты был в Египте – в Сибирь!» В Сибирь приехал голый. Лес там грузил краном. Зарабатывал хорошо.

– Ну а в Египет-то вы все-таки как попали? Война началась – вы где были?

– В Египет? – вновь переспросил старик. – Да позабывал все, черт побери! Как попал… Был я в польской армии… – И вдруг задекламировал:

Червоны маки на Монте-Кассино,

За них лили польскую кровь…

Две следующие строчки Решетицкий промямлил, и как потом ни старался я разобрать магнитофонную запись, так и не смог. Зато второе четверостишье прочитал четко, даже с пафосом:

Да, видно, здорово засело у старика в памяти Монте-Кассино. Отправляясь в Каменное Поле, я как следует полазил по справочникам, чтобы узнать, что это за гора такая в Италии, чем знаменита она в дни войны. Ведь Федор Прохорович упоминал ее в своем письме. И вот что я обнаружил.

В начале 1944 года немецкие войска, отошедшие из Южной Италии, закрепились на заранее подготовленном рубеже Кассино – Ортона, в 120 километрах от Рима. В районе Кассино союзники трижды – в январе, феврале и марте – пытались прорвать оборону противника, но безуспешно. Следующее, четвертое наступление готовилось более тщательно. Началось оно 11 мая – тогда, когда в горах вовсю цветут маки. Наступление развивалось медленно, трудно. Главный опорный пункт фашистов, Кассино, был очищен лишь через две недели, в основном усилиями 2-го польского корпуса. Путь на Рим был открыт…

– Эх, время было такое, много чего было, да позабывал все! – рефреном повторил старик, закончив декламировать слова боевой песни. – Как у пирамид был – помню. Помню, как жили в пустыне, палатки поставили. К палаткам приходили пацаны такие маленькие: «Бакшиш, бакшиш!» Значит, дай что-нибудь! Гоняли мы их от палаток… Да, там было – ой! – нехорошо! Такую жару терпеть! Днем 40–45. Рубашку намочишь – ив палатку. А вечером занятия…

– Так вы в польской армии были?

– В польской.

– Наших-то много было с вами?

– Много, много.

– Как много – тысяча, две или поменьше?

– Да нет, тысячи не было…

– А сколько – сто, двести? – не унимался я.

Старик наморщил лоб. Было видно, что он силится вспомнить, но память уже не подчинялась ему.

– Больше, чем двести, – сказал он, помолчав.

– Жили в палатках вместе с поляками или отдельно?

– Отдельно!

– А командиры кто были?

– Командиры – поляки. Руководитель у них был Сенкевич – грозный такой! Генерал.

– А в каких частях служили?

– Был я в пехоте. Потом мы получили танкетки. Не танки, а танкетки. Танк воюет, а танкетка его обслуживает.

– Прохор Никанорович, а кто с вами на той фотографии? Наши или поляки?

– Не знаю, позабывал все… – вновь затянул свой рефрен старик.

Ну что тут поделаешь! Ведь полвека прошло! Эх, как жаль, что у Решетицкого такой сильный склероз! У меня ведь столько вопросов…

Продолжать разговор было бессмысленно. Старик смотрел невидящим взглядом куда-то вдаль – может, в свое далекое прошлое, и мне даже показалось, что вид у него был немного виноватый. Но я все же осмелился задать ему еще один вопрос.

– Прохор Никанорович, а фотографии военных лет у вас остались?

– Не-е-е-т! – протянул он. – Отобрали еще в Сибири! Только эта и осталась…

Значит, надо прощаться. Когда садились в машину, Решетицкий, провожавший нас до ворот, вдруг опять начал декламировать: «Червоны маки на Монте-Кассино…»

Вернувшись в Каир, я рассказал о встрече со стариком полковнику Юрченко. Написал и Джо Суини. Приглашать Прохора Никаноровича в Эль-Аламейн было уже поздно. Мы опоздали лет на десять.