«И вот Алжир. Пароход встречали с музыкой – он доставил сюда партию освободившихся из немецкого плена французов. Я видел, как они сходили на берег, каждому вручали букет цветов. Все остальные прибывшие должны были пройти пограничный и таможенный контроль. Я вошел в комнату, где за длинным столом сидело человек десять военных, сел на стул напротив одного из них, показал свои бумаги… Меня попросили показать содержимое рюкзака, после чего предложили пересесть к офицеру довольно высокого звания. Он окинул меня внимательным взглядом и стал расспрашивать – откуда я, в каких частях Советской армии служил и в каком звании, как попал на Корсику, а затем неожиданно произнес: “Я предлагаю вам вступить в наш иностранный легион, зачем возвращаться в Советский Союз, вас там ничего хорошего не ждет, тогда как у нас вы будете чувствовать себя прекрасно”. Я ответил отказом и, несмотря на долгие уговоры, согласия не дал. Офицер был явно раздосадован.

Мне дали направление в военную гостиницу, объяснили, как ее найти (она находилась неподалеку от порта) и выпустили в город. В гостинице я предъявил направление дежурному, меня зарегистрировали, проводили в большой зал, тесно уставленный кроватями, и указали свободное место. В зале звучала английская речь – преобладали английские, американские и канадские военнослужащие. Столовая работала круглосуточно, каждый мог бесплатно пользоваться ею без всяких ограничений, выбирая себе любые блюда по вкусу. Плату брали только за вино и виски. Я прожил в этой гостинице два или три дня. При регистрации я объяснил, что мне нужно попасть в советское посольство, но никто о нем ничего не знал, дежурный офицер сказал: “Подождите, пока живите, узнаем – сообщим”.

Я не форсировал события, – продолжает Фридман. – Город оказался очень интересным. Он состоит из двух частей: европейская часть – это широкие проспекты, красивые здания, нарядная толпа, шикарные магазины, рестораны, кафе, и арабская часть – ветхие постройки, узкие улочки, грязь, женщины с закрытыми лицами. Группа канадских солдат случайно узнала, что я русский. Они бурно приветствовали меня, сейчас же потащили в ресторан и устроили большую попойку. Пришлось в следующие дни избегать их, так как выдержать такую выпивку вторично я бы не смог.

Не могу вспомнить, что этому предшествовало, но вижу, как мы с поляками, моими спутниками по пароходу, в сопровождении французского солдата идем по улицам Алжира – нас переводят в какое-то другое место. Это новое место походило на казарму, а может быть, это была военная комендатура города – не знаю. Меня поместили в комнату, где находились несколько французских солдат. Поляков я больше не видел. Каждый день я справлялся у дежурного офицера, когда меня передадут в советское посольство, но ответа не получал. В одной из соседних комнат я обнаружил русского. Мы познакомились. Его звали Василий – высокий крепкий парень лет тридцати, ленинградец, по профессии шофер, тоже бежавший из немецкого плена и тоже побывавший на Корсике. Он сказал, что находится здесь уже две недели, живется тут неплохо, и нет смысла так уж спешить с переходом в наше посольство.

Дни шли, и я уже стал тревожиться – не есть ли это форма давления на меня, чтобы вынудить согласиться на вступление в иностранный легион. Добился приема у местного начальника (это было нелегко) и потребовал, чтобы меня незамедлительно передали в посольство СССР. На другой день меня посадили в машину, рядом сидел Василий, впереди – французский офицер. Мы подъехали к роскошного вида отелю, поднялись на второй этаж. Возле одного из номеров офицер предложил нам подождать и, постучавшись, вошел. Я был в некотором волнении: предстояла первая встреча с представителем советской власти, как нас примут? Минут через пятнадцать дверь отворилась, и человек в штатском на русском языке пригласил нас войти, предложил сесть и принялся расспрашивать. Тут же сидел сопровождавший нас француз, больше в комнате никого не было. Мы с Василием ответили на вопросы: фамилия, имя, место жительства в Советском Союзе, когда попали в плен и некоторые другие. “Да, это наши люди”, – по-французски сказал офицеру спрашивавший нас человек и расписался в ведомости, которую тот ему протянул. Офицер попрощался с ним и, не удостоив нас даже кивка, вышел.

– Ну, теперь здравствуйте, – обратился к нам хозяин номера и пожал каждому руку. – Я первый советник посольства СССР, Аваев Иван Иванович, будем знакомы.

Это был высокий, статный, элегантно одетый человек лет сорока пяти».

Алжир в ту пору считался заморским департаментом Франции, а фактически был ее колонией. Там находилось временное правительство Свободной Франции во главе с генералом де Голлем, при котором и было аккредитовано посольство СССР. По свидетельству Б.И. Фридмана, советские дипломаты и жили, и работали в гостинице. Штат посольства состоял всего из четырех человек. Посол, Александр Ефремович Богомолов (1900–1969), был опытным дипломатом. В самом начале войны он возглавлял полномочное представительство СССР во Франции, а когда французские войска капитулировали, Богомолова перевели в Лондон, послом при находившихся там в эмиграции правительствах захваченных Германией стран. В 1943 году, вслед за правительством де Голля, он переехал в Алжир и работал послом СССР во Франции и после изгнания оттуда оккупантов, вплоть до 1950 года. Кроме Богомолова и Аваева, в штат посольства входили военный атташе и шофер. Фридман встречался только с Аваевым.

«Советским правительством Аваев был уполномочен собирать советских военнопленных, освободившихся из немецкого плена, и направлять их на родину. Основой служило соглашение между советским и английским правительством. Последнее обязалось обеспечивать этот контингент продовольствием, одеждой и транспортировать до города Басра (Иран), где их передавали советскому командованию».

Здесь автор допустил неточность: Басра находится в Ираке, а не в Иране.

«В осуществление этого соглашения, – пишет далее Б.Н. Фридман, – в 25-ти километрах от города Алжира был создан транзитный лагерь, где люди жили, ожидая отправки на родину. Транспорт предоставлялся в случае, если в отъезжающей партии было не менее восьмидесяти человек.

Но вернусь к моей встрече с Аваевым. После ухода французского офицера наш разговор продолжился. Сразу хочу сказать, что Иван Иванович Аваев остался в моей памяти человеком высоких душевных качеств. Он проявил ко всем нам предельную доброжелательность и трогательное внимание. После возвращения в Москву в 1946 году у меня была мысль найти его, чтобы выразить ему свою признательность и глубокое уважение. Но, подумав, я с горечью отказался от этого намерения: на мне в то время было клеймо подозрительного человека, и это могло ему повредить. В первом же разговоре выяснилось, что оба мы москвичи, живем в одном районе – Замоскворечье, оба принадлежим к одному социальному слою – интеллигенции. Он сразу отнесся ко мне с доверием».

Аваев отвез Фридмана и Василия на машине в транзитный лагерь. По дороге он сказал Фридману, что назначает его старшим по лагерю.