"Фару" в Мариуполе тоже накрыло. И как оказалось – больше, чем меня. Ночью в располаге он долго возился, писал чё-то в телефоне. Я ему говорю:

– "Фара", чё не спишь? завтра с утра опять на полигон ехать, «Проня» гонять будет.

– "Луч", иди нах..й! – ответил он мне.

Вообще у нас не принято тут друг друга нах..й посылать. Может в ответку прилететь, за слова в армии быстро учат отвечать. Но я простил "Фару" – он все-таки мой кореш и явно был не в себе. Но утром, по дороге на полигон, он мне дал свой телефон – оказывается, он, мудила, ночью стихи написал. Вот эти:

Здесь стреляют, когда просыпаешься.

Здесь стреляют, когда ты спишь.

Здесь дети на велосипедах катаются

Когда город – горит.

Здесь с закатами и рассветами

Канонада вслепую бьет.

Здесь уже не пригибаются,

Когда рядом сосед умрет.

Небо – синее. Желтый ковыль

На обочинах с минами ждет

Здесь никто никогда не теряется

Ведь иначе – убьет.

Не бывает правды для каждого

Там, где брат против брата встаёт

Здесь стреляют, когда только кажется

Что война наконец-то уйдет.

Я, конечно, заржал сразу – и понял, что "Фара" обиделся. Сидит в кузове "Камаза" и смотрит на меня так, как будто я его невесту трахнул. Я заткнулся, он замолчал. Уже вечером в «располаге» я с ним все-таки заговорил об этих стихах:

– ты чё, пацифистом заделался? Какая "правда для каждого" и "брат против брата встает"? Хохлы – там, мы – здесь. Какие они нам братья? И чё там тебе кажется про «войну, которая наконец-то уйдет», если мы с тобой еще и не воевали?

Думал, что "Фара" меня снова пошлет и тогда точно придется дать ему в щи. Но он как будто ждал этого разговора:

– У меня братья двоюродные и троюродные под Днепропетровском. Как отец помер, мы уже лет 10 с ними не общаемся. А так – раньше летом к ним ездили.

А я и не знал, что "Фара" наполовину хохол. Сразу спросил его, конечно – и как там раньше было на Украине?

– Да так же, как у нас – говорит – Только там вишня-черешня и шелковица слаще, чем у нас в Самарской. А еще, я когда в троллейбусе с отцом там поехал – сначала подумал, что вокруг все прикалываются, разговаривают между собой вроде на русском, но только на странном каком-то. Я мелкий был, не знал, что там у них свой язык – украинский. Отец у меня языка этого не знал, он и родился в России. Братья мои – двоюродные и троюродные – на русском разговаривали и даже почти не "шокали" и не "хгэкали". Только меня почему-то иногда "кацапом" называли – когда мы с ними залезали на вишню и обжирались от пуза. А шелковица у них там карликовая какая-то росла – залезаешь в неё, как в шатер и лопаешь ягоды – от них еще пятна на футболке остаются, фиг смоешь – мама ругалась. А еще мы вместе с братьями бегали на речку купаться – она у них там Самара называется, прикинь? Только это не наша Самара, а другая, которая в Днепр впадает. Мы и раков по темноте вместе в ней ловили. И вот теперь они ж реально могут с той стороны в меня из автомата шмальнуть, не зная, что я – их брат двоюродный. А я – в них.

– Слышь, ну это судьба такая. Мы для них – оккупанты, орки, враги короче. И если на передке они вдруг узнают, что ты – их брат двоюродный, тот самый "кацап" – вряд ли они шмалять по тебе раздумают. Ты и я для них всех – кляты москали и нас надо на гиляку.

– Ну вот я и написал о том, что здесь у каждого своя правда. Понимаю, что криво написал, но чё-то только здесь я врубился, что всё не так, как у нас по телевизору рассказывают.

– "Фара", братское сердце, так кто тебе во время войны будет правду по телевизору рассказывать? Ты ж видишь здесь, в Марике – как это всё в реале происходит, точнее – происходило. А про детей на великах ты хорошо написал – я сам охренел от мамок с колясками и пацанов на велосах среди руин.

– Ну это образ такой, да. Я стихи с 15 лет не писал, если чё. А тут вот само как-то…

Я эти стихи "Фары" потом себе скопировал и тонкой Тане отправил. Конечно, не сказал ей, что это не я их написал. Она в ответ прислала мне "сердечко".

***

Как я попал на войну?

Как-то быстро слишком, хотя мы реально ждали уже реального дела. За всех пацанов сказать не могу, но я ж правда поехал сюда воевать. Не, не заниматься "денацификацией" (я это слово вслух и выговорить то не смогу). Просто в какой-то момент (еще до получения повестки, но ожидая её) я почувствовал, что мне надо поехать на войну. Что я должен поехать, что ли. Не для того, чтоб кого-то там завалить и всех победить – а для того, чтобы со мной там что-то произошло. Как будто все 20 лет моей жизни ДО – были не всерьёз. Как будто я раньше только какой-то херней занимался, а тут есть реальная возможность сделать ДЕЛО.

И да, сейчас могу признаться в этом – мне нравится держать автомат, нравится, как его ремень натирает плечо через броник (на бронике патч "мама сказала надеть"). Нравятся мои новые трофейные ботинки – я могу наступать в них в самую лютую малороссийскую грязь, она высохнет, и сама отвалится. Нравится, что здесь с пацанами мы какие-то настоящие – тут невозможно изображать из себя того, кем ты не являешься. Здесь невозможно казаться, здесь можно только БЫТЬ. Ну или НЕ БЫТЬ, если не повезет.

Сначала меня определили к "реактивщикам". Не знаю, с какого хрена – на полигонах нас учили только воевать в пехоте, а тут – вдруг – реактивная артиллерия, "Грады". В нашей батарее самая ржачная машина была у командира с позывным "Синоптик", он прям на бампере написал "местами град" – "облачно, возможно осадки" просто не влезло.

Но у "реактивщиков" я не задержался. Когда тусил у машины в районе ожидания, в лесополке – увидел на земле какую-то тряпку, облепленную муравьями. Я вообще всегда любил разглядывать муравьев в лесу – они прям реально умеют организованно дело делать, нам бы так. Ткнул эту тряпку ногой, перевернул – и увидел, что в ней кусок какой-то черный, похожий на сильно обгоревший шашлык. Несколько секунд тупил, разглядывая. Потом понял, что тряпка – это чьи-то семейные трусы в клетку. А черный кусок, облепленный муравьями – это чья-то обгоревшая жопа. Не скажу, что я прям блеванул или мне стало дурно – просто как-то неприятно стало. Оказалось, в этой лесополке раньше были хохляцкие позиции, наши их отсюда недавно выбили – а кусок жопы "всушника" остался валяться на земле. До меня его здесь никто и не заметил. "Реактивщики" воюют, не видя врага – они херачат по координатам целей, которые дали сверху. Не зная, чё там и кто – просто накрывают квадраты за 10-20-30 км от своей позиции. А тут я впервые увидел врага – точнее, кусок от него. В общем, когда предложили перевестись в штурмовую пехотную роту – я сразу согласился.

Это всё под Угледаром было. Там у хохлов не город, а крепость с кучей опорников – он на высоте стоит, вокруг степи, балки да низины. Наши его уже полгода взять не могут – и артой накидывают, и с воздуха херачат, ну и штурмов уже несколько было. Угледар этот прям как кость в горле встал, как говорит наш комбат – "Угледар, хули. Хулидар".

У комбата нашего позывной "Казань". Я как только его увидел, сразу понял – охрененный командир. Чуть за 30, невысокий такой, крепкий, борода с рыжиной и глаза такие, сука, хитрые-хитрые. Нас, когда к нему привели, он такой:

– Скока карандашей приехало?

У реактивщиков "карандашами" вообще-то снаряды для "Града" называют. А мы то точно без них. Оказалось, в пехоте "карандаши" – это солдаты, типа. Здесь вообще много своих понятий, словечек. Никто, например, не говорит "убил" или "убитый". Вместо них – "задвухсотил" или "двухсотый", "двести". Раненый – "трехсотый", понятно. Когда заходим в дом или чужой отбитый опорник, где нужно закрепиться – "лутаем", ну то есть ищем внутри всё, что может пригодиться при обустройстве позиции. Ощущение, что ты в какой-то компьютерной игре – шутере, где нужно мочить «фрагов» и собирать «лут». Ты – всего лишь "карандаш" и твоя главная цель – не стать "двухсотым".

Комбат "Казань», когда нас собрал, сразу речь толкнул. Сказал, что мы в составе штурмовой группы скоро должны зайти на "Северные дачи" Угледара, закрепиться там, стянуть на себя противника, чтобы другие наши парни зашли с другого направления. Но про тактику было не особо интересно. Он тогда еще вот что сказал:

– Вы, пацаны – штурмовики. Если херово подготовленные штурмовики – считай, что смертники, можете себе ленты на бошки повязать, как японские камикадзе. Вы идете первыми и вас там будут встречать жестко. Не надо думать, что хохлы не умеют воевать. Они здесь сражаются как львы (реально, так и сказал). Знаете, кто в Великую Отечественную был на втором месте по общему количеству награждённых званием Героя Советского Союза – после русских среди всех народов СССР? Украинцы. Теперь они – наши враги, но врага надо уважать. Они ничем не хуже и не слабее нас, понятно?

Я тогда еще подумал – как они посчитали, сколько среди Героев Советского Союза – русских, а сколько украинцев, белорусов, казахов, грузин, калмыков и узбеков с таджиками? Потом вспомнил – мама мне говорила, что раньше в паспортах писали национальность. У меня то просто – "гражданин РФ". А у них тогда если ты был украинцем – так и писали в доках, что "украинец". Ну или "еврей". Я-то считаю себя русским. Представителем империи, которая 200 лет назад нагнула всю Европу. Которая 100 с лишним лет назад рухнула, сильно сама себя истребила, а потом снова нагнула почти всю Европу. Потом снова рухнула и очень коряво и жалко нагнулась. Теперь империя вроде выпрямляется и снова хочет всех нагнуть. Я – русский, хотя мне и очень не нравится песня с таким же названием одного смазливого блондина. Он еще потом в другой своей песне бегал по Красной площади в черной кожанке с повязкой на руке. Мама, когда это увидела, сказала, что главная наша беда – это то, что мы не знаем и не помним своей истории. Что в ее молодости показывали по телевизору других блондинов в черной коже – и они носили на руках повязки со свастикой. И что она это не забыла. Но я-то – реально русский, хоть у меня в паспорте и написано "гражданин РФ". У "Фары", кстати, написано то же самое, но у него отец – хохол. Поэтому если б сейчас в паспорте писали национальность, как раньше – я не знаю, что у него там было бы написано. Но воевал бы он точно за нас.

***

Как я впервые встретил врага?

За день до захода в Угледар я с пленным хохлом познакомился. Наши "штурмы" из другой группы тогда взяли Павловку – это село такое рядом. И при зачистке нашли там в подвале раненого "всушника" – он там шкерился пять дней, а потом сам к нашим вышел. Его сразу к комбату привели на допрос, мы с "Фарой" как раз в «располаге» были, всё видели.

Мужик лет сорока, говорит, зовут его Александр – Саша. Обычный такой мужик, от нашего – не отличишь. Только форма всушная, флаг украинский на шевроне, ботинки крутые, типа натовские ("Фара" мне сказал, что такие 34 штуки стоят). Трясется весь, что трындец. У него нога в крови – наш медик его перевязал по-быстрому, а тот стонать начал, как баба. Дали ему чаю и банку шпротов с хлебом – не жрал же в подвале ничё, наверное.

Комбат ему – звание, должность, из какой части, когда сюда приехал, кто командир?

– Солдат – говорит – мобилизованный.

– Рядовой, что ли?

– Нэ, солдат, у нас нету рядовых.

– В какой месяц мобилизовали?

– Вэрэсэнь.

Комбат ему – не понял? – и тут этот Саша завис. Пацаны подсказали, что "вэрэсэнь" у них – это сентябрь, он реально забыл, как это слово по-русски будет. Дальше долго его еще расспрашивали, документы его смотрели. Он – из Киева, мобилизованный, как и мы. Говорит, 2 недели на полигоне – и сюда, под Угледар, типа вообще повоевать не успел, наши накатились – и его подразделение ушло, оставив его раненым в подвале. Главное в "военнике" у него специальность написана – "минометчик". Комбат сразу посуровел – работал по нашим, стрелял? Тот – нет, мол, я вообще миномета в глаза не видел. Комбат ему пальцы стал смотреть – есть мозоли или нет – не было их. А Саша этот увидел, что наши напряглись и как стал канючить – не вбивайте, не вбивайте… Походу он был уверен, что мы его сейчас в расход пустим. Но комбат сказал:

– Тебя здесь никто не тронет, понял? Хотели бы – сразу у подвала на месте завалили. Ты нужен только для того, чтобы обменять тебя на наших пацанов из плена. Ты же видишь, тебе чай дали, перевязку сделали. А как вы с нашими в плену поступаете – знаешь?

Мы видели в «телеге» видео с ТОЙ стороны. Хохлы сами выкладывают. Снимают, как наши пацаны вылезают из норы или окопа с поднятыми руками – а эти суки их в упор расстреливают из автоматов. Видели видосы, чё они с нашими в плену делали – даже описывать не буду, сами загуглите, если хотите. Хотелось ли мне тогда замочить в ответку этого пленного хохла? – нет. Хотел ли я после этих видосов попасть в плен к хохлам? – точно нет.

До того, как Сашу этого забрали "службисты", я успел его еще сам пораспрашивать, интересно же. Сигарету даже предложил – но он сказал, что не курит. Спрашивал я его про Киев. Мне мама рассказывала про него, они с отцом туда ездили на майские праздники в 90-х, еще до моего рождения. Говорила, что Киев – один из самых красивых городов, где она была. У нас в Иркутске на первомай еще бывает снег идет, а в Киеве уже каштаны цвели, деревья все зеленые, женщины гуляли в платьях. Она не рассказывала про достопримечательности – про Крещатик там, или про памятник Владимиру на берегу Днепра. Вспоминала свои ощущения от города, раскинутого на холмах и утопающего в зелени с золотыми маковками церквей. Вспоминала впечатления от людей – дружелюбных и красивых, по её словам. Как я понял, жители Киева вовсе не были такими уж прям красавцами – такие же люди, как у нас в Иркутске. Просто она с отцом там была счастлива – поэтому и город ей таким запомнился. Я тогда еще подумал, что тоже очень хочу в Киеве побывать – по пока не привелось.