Командиру в/ч <вычеркнуто цензурой>

полковнику <вычеркнуто цензурой>.

От командира саперной роты

капитана <вычеркнуто цензурой>

РАПОРТ

Докладываю Вам, что <вычеркнуто цензурой> года вверенное мне подразделение было вызвано по тревоге по адресу улица Первопроходцев дом 17. По прибытию на место в 17:32, мною обнаружены разрушения в первом (восточном) подъезде указанного дома, нанесенные, по всей видимости, разрывом крупнокалиберного артиллерийского снаряда или аналогичного по мощности ракетного оружия. Лестничная площадка подъезда оказалась полностью разрушенной прямым попаданием, поразившем, по всей вероятности, торец здания. Разрушение лестничной площадки привело, в свою очередь, к полному обрушению всех квартир подъезда, в то время как остальные части здания пострадали значительно меньше. Поступив в распоряжение подполковника <вычеркнуто цензурой>, я получил задание сосредоточиться на пораженном участке здания. К сожалению, обрушение было столь сильным, что обнаружить выживших визуально нам не удалось. После этого вверенные мне бойцы продолжили поиски с помощью тепловизора, в следствие чего и обнаружили несколько живых объектов в глубине завалов, предположительно – в подвале здания. Размеры объектов позволяли предположить наличие людей, либо очень крупных домашних животных (собак).

Я немедленно приказал приступить к целенаправленной разборке завалов. К сожалению, когда работа уже близилась к завершению, произошел вторичный взрыв, предположительно – бытового газа. При взрыве пострадали рядовой <вычеркнуто цензурой>, рядовой <вычеркнуто цензурой> и сержант <вычеркнуто цензурой>, медицинская помощь которым была оказана на месте и которые были госпитализированы самостоятельно с ранениями малой степени тяжести. В отношении рядового <вычеркнуто цензурой>, пренебрегшего инструкциями по использованию спецсредств защиты, будет подан отдельный рапорт. Также, взрывом было разрушено потолочное перекрытие подвального помещения, что замедлило разбор завалов и, предположительно, могло привести к дополнительным жертвам среди обнаруженных в подвале объектов.

Оставшимися силами бойцам удалось к 4:50 утра следующего дня пробиться в подвал здания. Там нами были обнаружены четыре тела мужчин среднего возраста, не подающие признаков жизни. Также, нами был обнаружен гражданин <вычеркнуто цензурой> с ранениями средней степени тяжести. Вышеуказанный <вычеркнуто цензурой>, был нами передан службе Скорой Медицинской Помощи.

Так как дальнейшие работы по разбору завалов и идентификации тел перешли под контроль Спасательной Службы, я, по договоренности с подполковником <зачеркнуто цензурой>, счел возможным вернуть вверенное мне подразделение в расположение части.

<вычеркнуто цензурой> года                         Капитан <вычеркнуто цензурой>

…Дом уже успели восстановить и первый подъезд сверкал свежей краской. Впрочем, остальные три подъезда тоже были недавно покрашены и несведущий человек не смог бы сказать, какой из четырех сложился как гармошка и, рухнув, превратился в переплетение бетонных обломков, арматуры, магистралей, дерева, обломков мебели и того, что раньше было людьми. Дом снова стал скромным, но достойным обиталищем тех самых граждан среднего достатка, которые составляют большинство в любой стране. Все вокруг дома было проникнуто умиротворением: и сочная зелень газонов, и яркая пластмасса детских горок, и вопящая малышня на ней и спокойные мамы на скамейках. Да и сама улица выглядела неестественно мирно, как будто бы не в нее некогда ворвалась стремительная смерть.

Разумеется, вся эта благость, вся эта лакированная квинтэссенция покоя были всего лишь изощренным обманом, хитрой маскировкой, за которой таилась смертельная опасность. Убежденность в этом не покидала его ни на минуту, как и уверенность в том, что очередная ракета уже хищно водит своей боеголовкой, принюхиваясь к горизонту. С этим он жил последние годы и, что самое мерзкое, успел к этому ощущению привыкнуть. Наверное именно так единожды повоевавший несет клеймо той войны всю свою жизнь и невольно, на уровне подсознания, рассчитывает сектора обстрела даже стоя в фойе театра или в спальне любимой женщины. Сам он не воевал и даже почти никогда не держал в руках оружия, но эхо той короткой войны, пренебрежительно именуемой "локальной", задело его и застряло навсегда в его крохотном внутреннем мире. Напрасно и несправедливо называют войны локальными, думал он, ведь для тех, кого зацепила война, она становится глобальным событием, очередной мировой, заслоняя на многие годы, если не навсегда, мирный горизонт.

Он смотрел и пытался вспомнить те десять или более часов, но вспоминалось плохо. Как же все происходило там, в подвале? Их завалило, на них рухнул дом. Вроде бы был там и темный ужас и холодный, липкий страх, а еще давили и сжимались невидимые в темноте стены и накатывало неконтролируемое безумие. Ну а потом, ни с того, ни с сего, они начали легкий, ироничный треп, за которым скрывались едва сдерживаемая истерика и подспудный страх. И вдруг все переменилось и перешло в в раздирающие душу и выворачивающие наизнанку пронзительные признания. Нет, этого просто не могло быть, не могло темное отчаяние мгновенно перерасти в такое-же отчаянное спокойствие, как и не мог незатейливый разговор мгновенно стать четырьмя исповедями. Наверное, там было еще что-то в промежутках, что-то заполнившие длинные часы ожидания. Вот только ничего такого не вспоминалось и он помнил только разрозненные эпизоды: удар и паника, неторопливый разговор, четыре странные исповеди и снова удар.

Их было четверо: рассказчиков, комментаторов и будущих жертв вторичного взрыва. Строгий армеец Первый, насмешник и хохмач Второй, застенчивый Третий и скептичный циник Четвертый. А он, притаившись в темном углу (впрочем, там все углы были темные), стал невидимым был Пятым. Кем же он был? Циником, пессимистом, душой общества, прямолинейным простаком? Это было ему неведомо, ведь мало кто способен оценить самого себя. И все же он чувствовал, что есть нечто, некая его черта, которой следовало бы его охарактеризовать. Да вот беда, не было у него подходящих слов, да и понимания толком не было и все же нужные слова уже копошились где-то на грани подсознания и понимание, опасное и ненужное ему понимание, было почти готово обрасти плотью и кровью этих слов. Как же случилось, что он выбрал для себя роль слушателя и наблюдателя, роль Пятого? Почему он не вышел, почему не назвался на перекличке? Почему, сдерживая дыхание, прислушивался к чужим голосам? Ответ на все эти вопросы был до предела прост, вот только раньше он не отдавал себе отчет и не допускал до сознания неприятную правду и эта правда была в том, что своя жизнь его не устраивала. А в том подвале перед ним короткими эпизодами прошли четыре чужие жизни и он позавидовал им. Позавидовал их неоднозначности, яркости восприятия и силе эмоций, позавидовал жизненности этих жизней. Он не лукавил перед самим собой и произнося неслышные слова отчаяния, осмелился назвать вещи своими именами: его собственная жизнь была бледной и серой, как стена пакгауза. Благополучная, но ничем не выделяющаяся семья, школа, в которой он был успевающим, но не блестящим учеником, учеба в не слишком престижном, но и не слишком плохом университете, востребованная специальность, которой он овладел не хуже и не лучше других, и к которой был равнодушен. Случался, время от времени, и ни к чему не обязывающий секс, приносящий удовлетворение и удовольствие, но не радость. Многие, очень многие, жили такой-же жизнью и были довольны, а вот были ли они счастливы? Ему же, по крайней мере, этого было недостаточно. Мир вокруг тускло демонстрировал серый цвет и таким же серым и незначащим было все остальное: эмоции, интересы, люди вокруг да и вся жизнь.

Правда, была еще Леся. Она не была ни серой, ни скучной, а была единственной и необходимой. Что же не сложилось?

– Ты боишься жить – тихо и просто сказала Леся – Поэтому уходи. И, если ты когда нибудь найдешь в себе смелость жить, то попробуй вернуться. Может быть я еще буду тебя ждать.

Произошло это не сразу, заняло месяцы и годы, хотя потом, когда было уже поздно, он осознал, что она говорила это уже давно, просто он не слышал тех страшных слов, фильтровал их напрочь. Да и не было никаких слов, но посыл был, беззвучный и отчаянный. И он ушел потому что не смог возразить, ведь она была права. За спиной оставались два года невнятных отношений и попыток построить свою жизнь с той, кто так разительно отличалась от него. Да, они были разными во всем. Он, будучи жаворонком, вставал с рассветом и энергия била из него ключом до послеполудня. К вечеру он выдыхался, становился сонным и ленивым, хотел покоя и тишины, а еще лучше интимной близости головы с подушкой. Она же, как истинная сова, могла спать до, и даже после, обеда, зато и бодрствовала до поздней ночи, а иногда и до утра. Он любил плотно поесть за завтраком, а у нее аппетит пробуждался лишь к вечеру, если и не позже, за что она сама себя прозвала "ночной жрицей".

Они были двумя противоположностями, двумя ортогональными прямыми. Но ведь и ортогональные прямые пересекаются и на этом пересечение появляются, например, дети. Тогда прямые меняют направление и, будь ты хоть трижды жаворонок, тебе уже не суждено выспаться ночью, по крайней мере до тех пор, пока ребенок не научится говорить: "Папа, хочу мороженое!" Значит, дело не в ортогональности? А в чем? Неужели он действительно боится жить?

Итак, своя жизнь его не устраивала и он попытался прожить четыре чужих. Эти жизни достались ему в наследство от тех, кто уже не мог продолжать ими жить. Людей выковыряли из-под обломков вторичного взрыва и унесли куда-то, куда ему пока было рано, а он остался. Тогда он попробовал закончить за каждого из них то, что они хотели бы сделать, но не успели. Зачем ему это надо было он и сам не знал, но решил что так будет правильно. Нет, не получилось у него жить за других, и все же он не жалел об этих четырех поездках в чужое прошлое. Наверное, было нечто такое, что ему удалось понять в этих фрагментах ушедшего времени, что-то, что он то-ли не сумел, то-ли не захотел сформулировать словами. Теперь следовало забыть эти куски чужой жизни и думать, думать, думать. Звучит банально, но от этого не менее верно: живем только один раз. Ты ведь не кот, подумал он, и у тебя не девять жизней. Правда, ты попытался взять взаймы четыре чужие жизни, но это были неправильные, не твои жизни, и у тебя ничего не получилось, да и не могло получиться. А вот от своей единственной жизни ты прожил уже изрядный кусок. И прожил впустую. Ты так боялся жить, что не построил дом, не родил сына, не назвал астероид своим именем. Ты просто-напросто ничего не сделал. Ты трус.

Похоже на то, что ты уже умер и умер довольно давно, только еще не понял этого. Ведь “не жить” и означает умереть, не так ли? И ты как раз не живешь, ведь нельзя же эти попытки жить взаймы или по наследству считать жизнью. А вот те четверо жили, недолго, но жили. Они делали ошибки и пытались их исправить. Иногда им это удавалось, а иногда – нет и тогда они страдали. Но это были их ошибки и их страдание. Их жизнь. Да, они жили. А он – нет. И не стоит исправлять чужое тому, кто не смог построить свое. Впрочем, он и не исправил, да и не пытался он исправлять. Теперь он ясно понимал, для чего нужны были ему эти четыре визита в чужое прошлое; похоже, на примере чужих жизней, он попытался научиться жить самому. Получилось ли у него? Как бы то ни было, он попытался прожить четыре чужих жизни, но это были неправильные, не его жизни, и они ему не удались. А теперь у него осталась одна жизнь и ее предстояло прожить… Как прожить? Наверное – правильно. А что такое "правильно"? Вернуться к Лесе, которая (он почему-то был в этом уверен) все еще ждет? Родить и воспитать детей? Дождаться внуков? Но кто, во имя всего святого, сказал, что именно так будет "правильно"? А как надо?

Спросить было не у кого, тогда он спросил у воскрешенного дома на улице Первопроходцев и дом ответил ему бессловным, но от этого не менее понятным ответом и ответ этот удивительным образом преобразил мир вокруг. Он и не заметил, как все вокруг изменилось, перестало быть серым и неважным. Откуда, скажите на милость, появилось это безумное многообразие чувств? Оно возникло, казалось бы, неоткуда, ему просто неоткуда было взяться, и, все же, сейчас он ощущал самые тончайшие оттенки всего на свете. Вернулась из небытия неимоверная палитра красок, оглушили уходящие за пределы воспринимаемого обертона звуков. Вечерний бриз нежно ласкал кожу, а неизвестно откуда принесенные песчинки бережно щекотали окончания нервов. Вселенная оказалась огромной, глубокой и до ужаса разнообразной. И ведь за все это мне придется нести ответ, подумал он. Теперь вся тяжесть этого большого и непростого мира будет на мне. Какой ужас и как я этого не хочу. Но и по другому я теперь не сумею, понял он. Тогда он принял эту ношу, принял ее как данность, как бремя, которое ему теперь нести до конца дней.

И сразу стало легче.