Завершая наконец данное исследование места и функций МГП в международных отношениях, я воспользуюсь этой возможностью, чтобы вернуться к вопросу, которому в основном была посвящена часть III: «Почему столь существенная часть современного МГП так плохо соблюдается?» – и теперь я позволю себе более смелые суждения по этому поводу. Ответ, который дан в части III, как это весьма явно следует из изложенного на ее страницах, сводится в основном к тому, что бóльшая часть МГП плохо приспособлена к тем обстоятельствам, в которых оно призвано действовать; в любом случае оно не может работать, если воюющая сторона не заинтересована в том, чтобы способствовать его соблюдению, – а это, к сожалению, случается очень часто. Казалось бы, можно посчитать такой ответ вполне удовлетворительным. Но, на мой взгляд, надо пойти дальше. Мне представляется, что за первым вопросом возникает второй. Если какая-то часть права фактически не функционирует и если некоторые стороны мало заинтересованы в ее соблюдении, зачем же тогда многие страны мира объединили свои усилия, чтобы вначале создать, а затем приветствовать создание громоздкого, напыщенного и многословного корпуса гуманитарного права, который, как должны были подсказать им какие-то части их принимающего решения коллективного разума, они не смогут или не будут соблюдать? Если все это право является в какой-то степени не более чем «нормативным» установлением стандартов, к которым следует стремиться, – если оно представляет собой то, что называют мягким правом, – действительно ли это хорошая идея, что столь существенная его часть претендует на то, чтобы быть жестким правом? Обременяет ли оно государства-участники больше, чем право в сфере прав человека, документы которого многие государства подписывают или присоединяются к ним, очевидно, не имея серьезных намерений что-либо предпринимать в этом отношении. В какой степени можно сказать о государствах, подписавших конвенции о МГП, что они делают это всерьез?

Мне кажется, трудно не прийти к заключению, что в каком-то смысле делают это не всерьез. Однако этот неутешительный вывод опирается на доказательства иного рода, чем те, которые до сих пор служили для обоснования наших рассуждений. Некоторые доказательства имеют косвенный характер, а другие вовсе не являются доказательствами в судебном или научном смысле, а представляют собой просто разумные предположения и информированные догадки. Тем не менее я не вижу причин, почему это должно помешать рассмотрению серьезных вопросов, которые в противном случае никак не будут обсуждены. Я полагаю, что мои гипотезы разумны – они, похоже, действительно объясняют те вещи, которые иначе никак не получается объяснить, – но я, не доказав их, не могу представить определенного количества данных, снабженных указанием источников, чего вполне обоснованно требуют ученые. Поэтому я наделяю эту часть книги скромным статусом эссе и представляю ее в качестве эпилога. Тем не менее читатели могут принять во внимание то, что я жил этой темой и общался с людьми, занимающимися ею, на протяжении двадцати лет, и с выслушают мою лебединую песню.

То, что я думаю о гуманитарном праве, сильно изменилось с того времени, когда я начал изучать его. С самого начала на меня произвела сильное впечатление моральная и религиозная серьезность лежащих в его основе идей; я разделял уверенность экспертов МККК, играющих огромную роль в его практическом применении, что его современное развитие является подлинно прогрессивным (фраза, родившаяся в недрах ООН и позаимствованная экспертами МККК); веря с энтузиазмом неофита, что все моральное и гуманитарное должно быть выше политического mêlée[579], я воспринимал право и его практическое применение такими, какими я их увидел. Когда в конце 1970-х годов я стал ревностным участником программы Красного Креста по «распространению» знаний об МГП, то считал для себя приемлемым отвечать на неудобные вопросы, что у МГП нет никаких недостатков, которые не могли бы быть исправлены посредством лучшего его понимания обеими сторонами (как военной, так и гражданской) и дальнейшего «прогрессивного развития».

Однако неудобные вопросы, которые иногда задавались на публичных лекциях и в университетских аудиториях, стали бледнеть по сравнению с теми неудобными вопросами, которые я стал задавать себе сам. Идею ограничений, налагаемых на ведение военных действий, я всегда считал заслуживающей восхищения, одним из величайших достижений цивилизации. И я продолжаю верить, что различия в религиях, культурах и идеологиях, которые присутствуют в человеческом обществе, не являются непреодолимым препятствием к всеобщему соблюдению этих ограничений. Но нужно считаться с фактами. Степень соблюдения этого принципа остается в настоящее время прискорбно малой. Примеры пренебрежения, игнорирования, беспечности, избирательного применения, невежества, непонимания, презрения, недоверия и циничной манипуляции имеются в изобилии. Огромная пропасть зияет между, с одной стороны, армией специалистов-правоведов, пишущих об МГП и обсуждающих его (иногда совместно с коллегами из правительств или вооруженных сил), и, с другой стороны, той степенью уважения, которая в действительности ему оказывается, и его фактическим соблюдением в условиях вооруженных конфликтов, достигших столь грандиозных масштабов в современной мировой истории. Я спрашивал себя: насколько эта пропасть объясняется неисполнением – известными эффектами «трения войны» и человеческой слабостью, – а насколько изъянами на более фундаментальном уровне замысла и его реализации? Рассчитывает ли система на большее, чем могут дать ее доброжелательные участники и чем дадут недоброжелательные? Может ли сохраниться столь ценный бальзам в таком дырявом сосуде?

Несколько моих попыток обсудить эти вопросы с некоторыми людьми, причастными к созданию этого сосуда, почти ни к чему не привели. К некоторому своему удивлению, я обнаружил, что мои междисциплинарные интересы на самом деле приносят мало пользы. Междисциплинарность может быть хороша для исследований, которые не укладываются в жесткие академические рамки одной научной дисциплины, равно как и для распространения этих результатов за пределы академических кругов, но она может вызвать удивление, беспокойство и подозрение у профессиональных ученых, привыкших к аккуратной и спокойной работе строго в границах своей отрасли знания. Например, однажды я читал лекцию на тему «Этика и международные отношения» студентам, изучающим международные отношения в одном из колледжей Ivy League[580], и в конце лекции принимавший меня радушный представитель колледжа воскликнул что-то вроде: «Замечательно! Перед нами реалист, который к тому же еще и идеалист!» Он был прав, и не только в том смысле, который имел в виду – скорее всего, помочь своим студентам отнести меня к одной из категорий, хорошо известных из учебных курсов по политическим наукам. Я – реалист в общепринятом смысле, т. е. я считаю допустимым применение силы (если необходимо, то вооруженной) в международных отношениях для защиты гражданского общества, осознавая тот факт, что это может означать массу неприятных вещей. Я – идеалист, поскольку убежден, что правомерное применение силы не должно превращаться, как это часто бывает, в беззаконное насилие и что уважение к военным должно уравновешиваться неприятием милитаризма.

Можно было бы подумать, что стремление попытаться понять и совместить обе стороны в этом масштабном споре (споре, который вдобавок отражает классическую дилемму права войны – противоречие между военной необходимостью, с одной стороны, и императивами гуманности – с другой) сделает мой проект привлекательным для обеих сторон, но чем дольше я занимался им, тем больше убеждался, что это может вызвать к нему с обеих сторон подозрение. Активные приверженцы той или иной организации или доктрины отнюдь не спешили дать моим усилиям более высокую оценку за то, что я, как им казалось, сегодня был на их стороне, а завтра – на стороне их оппонентов, и этим объяснялись их подозрения, что любая информация, сообщенная мне, может в конечном итоге быть использована против них. Это выражалось не в грубости и не в отказе иметь со мной дело, но обычно в вежливом нежелании продолжать общение всякий раз, когда мое стремление получить представление о подтексте, скрытых пунктах повестки дня и задних мыслях побуждало меня переходить от вопроса: «Что вы думаете по этому поводу?» – к вопросам вроде: «Да, но что вы на самом деле думаете по этому поводу?» – переход, который оказывался необходимым, когда я должен был объяснить нечто плохо поддающееся объяснению без получения ответа на последний вопрос[581].

Хуже всего поддающимися объяснению оказались ход и решения CDDH, проходившей с 1974 по 1977 г., на которой (как было подробно показано выше) история права войны приняла столь необычный поворот, а само оно превратилось в столь своеобразное сочетание жесткого и мягкого права. Вопрос: «Что вы думаете на самом деле?» – не слишком помог мне в моих попытках разобраться во всем этом. Представители четырех основных категорий участников этой конференции не являются, в силу разных причин, надежными свидетелями. Я могу следующим образом суммировать их подходы.

1) Дипломаты имеют обыкновение принимать невозмутимый вид по поводу неприятных вещей, и, в любом случае, они являются профессионалами в деле сохранения секретности по поводу скрытых политических намерений своих стран.

2) Юристы-международники, в той степени, в которой они выступают в собственном профессиональном качестве, а не как нанятые политические советники, принадлежат к интернациональной гильдии, члены которой зарабатывают себе на хлеб с маслом, объясняя и постоянно споря о том, что представляет собой право в тот или иной данный момент, а не о том, каким оно должно или могло бы быть.

3) Представители Красного Креста привыкли делать хорошую мину при плохой игре (один довольно высокопоставленный деятель в ответ на мой вопрос, действительно ли он верит, что некая особо сомнительная статья принесет хоть какую-то пользу, воскликнул: «Мы должны верить в это!»), и в любом случае они обучены быть такими же дипломатичными, как дипломаты.

4) Настоящие военные, как бы откровенно они ни высказывались в своем кругу при закрытых дверях или в конфиденциальных беседах tête-à-tête, известны своим умением держать свое мнение при себе, когда их донимают своими вопросами гражданские, особенно из числа политиков и пишущей братии. Кроме того, они, как и представители любого другого замкнутого профессионального сообщества, способны выступать единым фронтом, когда это диктуется соображениями чести и лояльности или просто собственными интересами. Я должен пояснить, что, говоря о «настоящих военных», я не имел в виду ничего оскорбительного по отношению к кому-либо из офицеров; я выбрал это выражение просто для того, чтобы показать различия в подходах и восприятии между профессиональными боевыми офицерами и теми, которых уместнее называть «юристами в военной форме» и которым некоторые государства поручили представлять интересы вооруженных сил на конференциях 1970-х годов. То, что примерно такое различие действительно существует, стало известно и приобрело широкую огласку в случае США, и это стало частичным объяснением того, что после заявлений некоторых номинально военных экспертов о приемлемости для них дополнительных протоколов Пентагон в конечном итоге высказался против подписания этих протоколов[582].

Независимо от того, что думали участники CDDH по поводу хода ее работы, конференция все равно продолжалась бы до тех пор, пока правительства считали продолжение ее работы целесообразным, а подписание заключительного документа – делом вполне достижимым. Ее первая сессия в 1974 г., кроме того что она была беспрецедентной по степени неприкрытости преследования ее участниками политических целей и грубости ведения в стиле сессий Генеральной Ассамблеи ООН, по-видимому, производила впечатление настолько безрезультатной, что это заставило некоторые западные делегации усомниться в том, принесет ли она вообще хоть какую-то пользу. Та поспешность, с которой ее работа была свернута к концу четвертого года, объяснялась общей усталостью и согласием, что пора остановиться, – не говоря уже о том, что принимающая сторона не могла оплачивать расходы делегатов из бедных стран ad infinitum[583]. Сто девять государств продержались до конца, и все, за исключением (неподражаемого) Израиля, нашли заключительный документ достаточно приемлемым, чтобы поставить под ним свою подпись[584].

Эти дополнительные протоколы были лучшим из того, что можно было разработать в тех обстоятельствах – компромиссные тексты, содержавшие что-то для каждого и ничего, что не могло бы быть принято, пусть и с обычными публичными заявлениями и оговорками (не говоря о тех оставшихся невысказанными оговорках, условиях и двусмысленностях, которые могли остаться за горизонтом). В качестве гуманитарных инструментов (юридико-технический термин, применяемый к ним) они подобны пресловутому стакану, который либо наполовину полон, либо наполовину пуст, в зависимости от того, как вы предпочитаете его оценивать. Может ли приверженность идее гуманитарности и признание положительных сторон протоколов послужить оправданием свободы комментировать их слабые стороны – вопрос, по поводу которого мнение непосредственно вовлеченного практика может, по вполне понятным причинам, отличаться от мнения историка, наблюдающего все это со стороны.

Но в любом случае бесспорно, что многосторонние гуманитарные договоры, как бы к ним ни относиться, являются продуктами политики. Мотивы, которые заставляют государства пойти на их заключение и серьезно к ним относиться, являются, как всегда, смешанными, меняясь от одного государства к другому, в зависимости от их представлений о собственных интересах и политического стиля[585]. Некоторые государства неизбежно заинтересованы больше в одной части корпуса права, чем в другой. США, например, проявляют гораздо бóльшую озабоченность по поводу тех правовых норм, которые относятся к военнопленным, чем тех, которые относятся к военной оккупации. Преследование собственных особых интересов при заключении многосторонних договоров не является чем-то из ряда вон выходящим. Трудно даже помыслить полное отсутствие интересов. Невозможно представить себе ни одно государство, для которого не была бы желательной правовая защита хотя бы некоторых составных частей его собственных вооруженных сил или гражданского населения во время войны. Почти невозможно вообразить, чтобы даже государство, управляемое на основе солипсистской идеологии (как Албания при Энвере Ходже и Кампучия при Пол Поте), не признавало бы за пределами собственных границ существование ограниченных категорий жертв войны, которым полагается защита. Общества, проникнутые более универсалистскими идеологиями, могут проявлять сочувствие к обычным категориям жертв войны во всем мире, именно такое сочувствие артикулируется и канализируется, в первую очередь, движением Красного Креста и Красного Полумесяца. Индивидуальные, общественные, субнациональные и неправительственные формы выражения приверженности гуманитарным ценностям часто могут быть бескорыстными и добровольными. И тем не менее они могут повлиять на международные договоры только через правительственные каналы и при учете государственных интересов. Вот тут-то и возникают подозрения относительно их доброй воли. Озабоченность гуманитарными вопросами, выражаемая государствами, может быть как неискренней, так и наоборот, и не сложно понять почему.

Эта доля неискренности привносится в процесс переговоров и готовый документ на стадии, когда индивидуальные цели отдельных частных филантропов и гуманитарных НПО (в этом отношении МККК представляет собой нечто большее, чем просто НПО) смешиваются с государственными интересами и профессиональными навыками, которые только и могут открыть пути к международному правотворчеству. Гуманитарность в чистом виде, которая, на мой взгляд, играет существенную роль на ранних стадиях этого процесса, становится политизированной и непоследовательной. Не подлежит сомнению, что процесс такого рода неизбежен, и поскольку это та цена, которую приходится платить за эффективную имплементацию МГП, любой гуманитарный благожелатель должен, не скупясь, ее заплатить. Но преданные делу участники процесса должны понимать, что происходит. Я останавливаюсь здесь на этом только потому, что не считаю полезным для гуманитарного дела говорить так, будто этого не происходит, как это делают некоторые самые убежденные ораторы.

Представляется, что существуют три обстоятельства, которыми следует объяснять эту политизацию: 1) нормальное функционирование многостороннего политического процесса; 2) реакция на гуманитарное общественное мнение и манипулирование им; 3) специфический политический процесс на CDDH 1974–1977 гг.