Солнце стояло высоко; я работал с биноклем уже как минимум три часа. Рассмотрел всё вдоль и поперек. От ближайших к реке спиральных проволочных заграждений до устьев протоков и ручьев; глинобитные стены, которые здесь и там виднелись в зелени тростников; и тех пятерых беспечных солдат, которые копали землю. Всякий раз, как мой бинокль, понимаясь вверх, доходил до бескрайней пустыни позади пальмовых рощ, я снова опускал его вниз и рассматривал этих пятерых. Зеленые каски, форма цвета хаки, лопаты и кирки. Трое копали, а двое сидели таким образом, что не попадали в поле зрения. Зачем они это копают? В обычное время я бы отправил им пару минометных посылок. Но я чем был занят?

Радаром, радаром! Только о радаре помнить… и о мороженом. Сегодня – день мороженого. Кстати, где получал Парвиз это мороженое?

«– Жри знай, голодный! Какая тебе разница, откуда оно?»

Так он всегда мне отвечал. Чаще всего это были «стаканчики»: мороженое, которое явно долго лежало в холодильнике. Но сам-то Парвиз где сейчас был?

Рано утром всех раненых автобусами со снятыми сиденьями отвозили к устью последнего перед морем ручья, впадающего в реку. Их забирали катера, которые предыдущей ночью под покровом темноты проскальзывали в город. Катера брали на борт и оставшуюся в городе домашнюю утварь, и солдат, получивших отпуска, и раненых, а вот сегодня, если вертолетом не получилось, то катером заберут Парвиза как тяжелораненого. Да жив ли он еще?

«Что за мысли тебе лезут в голову? Мало у Аллаха, что ли, умелых и знающих людей, которые не дадут ему расстаться с жизнью?»

Все эти мысли легко приходили и исчезали. Но в глубине души, там, где человек – настоящий хозяин своим думам, – там я боялся. Боялся за него – за это чудо природы – Парвиза…

…У его ног сейчас было всего три кошки: пушистая кофейного цвета, которая, как только я вошел, нырнула под кровать, и две черно-белые по-меньше. Наверное, обе были от одной матери, и они продолжали хватать еду из рук инженера. На меня внимания не обратили – как и сам инженер.

Правильно ли я разглядел? Он кормил их котлетой! Из вчерашних котлет, мною привезенных! То есть, что же, он из фургона их достал? Но там ничего не оставалось. Значит, из своей порции? Да, это должна была быть его вчерашняя порция, и вот он отдает ее кошкам!

Я неторопливо сел на кровать и положил автомат на простыню – ветхую, но чистую. Не очень привлекая к себе внимание, я осмотрел оружие, затем отсоединил магазин. Этого щелчка было достаточно, чтобы кошачьи уши насторожились.

И инженер замер без движения. Стало быть, почувствовал опасность. Левой рукой я взял магазин и, надавливая большим пальцем, высвободил первый патрон. Он выскочил из магазина и упал на кровать. Затем также второй патрон, третий, четвертый…

Кошки во все глаза смотрели на меня, слушая щелчки выскакивающих из магазина патронов. Но на десятом или одиннадцатом патроне они вновь вернулись к еде.

Кажется, я рассчитывал, что, разрядив автомат, я добьюсь того, что инженер будет меня бояться и ответит на тот вопрос, что крутился в моей голове с утра. Но сначала я должен был подготовить обстановку.

– Вы утром брали хлеб? – Он спрашивал меня о хлебе в пластиковой упаковке.

– Немного взял, чтобы не умереть от голода. Он там, внизу, в фургоне, еще остался, завернут в скатерть. Нужно, так возьмите!

– Я без разрешения чужого не беру.

Я помолчал. Чего мне жалеть этих засохших лепешек? Уже несколько месяцев Парвиз часть нашего рациона привозит сюда, и ни один из ребят ни словечком не пожаловался. Но, как бы то ни было, он был прав.

– Если неудобно брать самому, скажите, я принесу.

Он не ответил. Но и мне время тянуть нельзя было, пора было задать свой вопрос.

– Я должен ехать. Но перед тем, как уеду, хочу задать один вопрос. Можно?

Он весь как-то подобрался и смотрел на меня с недоброй гримасой.

– Слушаю вас!

Это «слушаю вас», произнесенное подобным тоном, отнюдь не создавало доверительной обстановки. Но кроме него спросить мне было некого. Никому из ребят берегового отряда или из минометчиков, ни даже Гасему или Амиру, я не хотел сообщать о вчерашнем инциденте.

Прошло несколько секунд.

– Если женщина… Из разряда очень падших… Если такой женщине сказать «ханум» – это слово будет ругательством?

Я ждал, не изменится ли выражение его лица. Может, хоть гримаса исчезнет. Миновало несколько секунд, и постепенно на его щеках начала появляться впадина улыбки.

– Я правильно расслышал? Если падшую женщину назвать «ханум», будет ли это ругательством?

Я подтвердил кивком. Он бросил на пол остатки котлеты и хлеба. Краем глаза я заметил, как из-под кровати появилась кофейного цвета кошка и присоединилась к двум другим.

Инженер подпер рукой подбородок и принял позу мыслителя, затем встал, быстрым шагом подошел ко мне и сел рядом со мной на кровать. Прямо вплотную к патронам, и несколько их скатилось во впадину, образовавшуюся после того, как инженер сел. Я озабоченно следил за патронами.

Очень заинтересованным, испытующим тоном, требуя жестами рук обязательного повторения, он настаивал:

– Еще раз, пожалуйста! Прошу повторить! Повторить!

– Одного раза достаточно! – я ответил так решительно, как только мог.

Он вскочил с места и почти крикнул:

– Молчать! – Затем добавил чуть спокойнее: – Я сказал: повтори!

Делать было нечего. Он видел разряженный автомат и видел, что я в нем нуждаюсь. Он полностью осознавал ту выигрышную позицию, в которую я его поставил.

– Это произошло с твоей уважаемой персоной? – спросил он.

– Да!

– Хорошо! А теперь полностью мне всё расскажи! Полностью!

И он сел в кресло.

«Хоть бы не спрашивал я, что ли! Сам себя в ловушку загнал…»

– Рассказывать нечего! Я спросил у одной женщины: «Ханум! Больше вам ничего не нужно?» – А она подбоченилась и выдала: «Мать твоя – ханум!»

Дальше я, конечно, передавать ее слова не стал: стыдно было. Еще ее ругательства повторять!

– И где была эта женщина?

– То есть как: где была?

– Эту женщину, эту ханум, до этой проклятой войны ты не встречал? Речь идет об одном недавнем эпизоде, так я понял?

Я подтвердил.

– Так где это было?

Я совсем погиб. Слишком стыдно было бы произнести название того квартала. Он заметил мое состояние: он, наверное, даже допросы мог бы вести. Я безнадежно махнул рукой в непонятную сторону:

– В квартале там… В квартале…

И язык не поворачивался дальше, словно в магнитофоне пленку заело.

– Ну, в каком квартале?

Я глубоко вдохнул и – на выдохе:

– Неужели непонятно, старина? В квартале публичных домов!

И тут его прорвало. Он так бурно расхохотался, что колени его подогнулись и он сел прямо на пол. Кошки бросились врассыпную. Две исчезли совсем, а кошка кофейного цвета остановилась на краю лестничной площадки. Может быть, она имела больше опыта общения с инженером, чем я и две другие кошки. Сколько раз она уже слышала его взрывы хохота и крики?

Тем движением, каким человек мог бы взять с земли кучу песка или мелких камушков, я сгреб ладонью патроны с кровати. И быстро начал заряжать ими магазин автомата.

Первый патрон, второй, третий… С каждым мигом магазин становился тяжелее. Старик этого не замечал. Но наконец он открыл-таки свои глаза, покрасневшие и слезящиеся от бурного хохота, увидел меня и сразу замолчал. А мне оставалось лишь несколько патронов. И если этот старый безумец позволит себе хоть малейшее неверное движение…

Я быстро присоединил магазин к автомату, а остаток патронов ссыпал в карман брюк.

– Эта женщина, случайно, не с большими зелеными глазами?

Он был прав: у нее были зеленые глаза.

– А вы откуда ее знаете?

– Это же Гити! Раньше, когда она еще была в форме, ее звали «Красотка Гити». Ну так вот, в прежние времена этих женщин звали «ханум». А дочь ее как поживает? Ты видел ее, хитрец?

От слова «хитрец» мне почему-то стало неприятно. Я закинул автомат за спину. Ответ на свой вопрос я получил.

«Значит, Гити решила, что я намеренно назвал ее «ханум». А при чем тут ее дочь? Зачем старик упомянул ее – может, просто так?»

Я шагнул в сторону лестницы. Но на краю площадки остановился – в том самом месте, где недавно сидела кофейного цвета кошка.

– Говорите, у этой женщины есть дочь? И живет там же?

– Да!

Радар, Гити, инженер, кошки, теперь еще и девушка… Между тем он спокойным тоном поинтересовался:

– Вы еще вернетесь?

– А почему вы спрашиваете?

– Ну, это же мой дом… Ясно, что я интересуюсь…

Я с угрозой наставил на него палец:

– Это был ваш дом. А теперь на два-три дня у меня здесь работа. О’кей?

– О’кей! – ответил он.

Что ж, придется ему смириться с тем, что я нарушу его покой. Хотя о каком покое можно говорить в городе, простреливаемом насквозь?