Выявленные и рассмотренные выше вооруженные конфликты позволяют нам прийти к нескольким важным промежуточным выводам:
1. Существовавшие в 1991–1998 годах локальные вооруженные конфликты можно разделить на три периметра (петли, кольца) безопасности:
а. Безопасность первого или внутреннего контура охватывает локальные вооруженные конфликты на территории Российской Федерации.
б. Второй или промежуточный (middle) контур безопасности расположен на территории бывших республик Советского Союза и охватывает события в локальных вооруженных конфликтах, имевших место там.
в. Третий или внешний периметр безопасности включал государства, являющиеся союзниками или дружественными РФ, а также те государства, в которых РФ имела свои собственные геополитические интересы.
2. Хотя мы говорим об относительно небольшом периоде (1991–1998 гг.), он четко показывает относительно независимые подпериоды, которые качественно отличаются друг от друга.
3. В течение этих лет в российском политическом классе можно выделить по крайней мере два подхода к проблемам участия Российской Федерации в локальных конфликтах, которые существенно отличаются друг от друга.
4. Результаты политики, проводимой руководством Российской Федерации в 1991–1998 годах в зонах вооруженных локальных конфликтов на собственной территории и на постсоветском пространстве, противоречивы и не соответствуют ожиданиям, которые Кремль возлагал при принятии политических решений, направленных на стабилизацию ситуации в горячих точках.
5. Период локальных конфликтов с 1991 по 1998 год правильнее всего понимать в качестве переходного. Большинство конфликтов, в которых Российская Федерация принимала участие в том или ином качестве на данном этапе, еще не имели четко проявленного гибридного характера. Только один конфликт этого времени можно считать гибридным – это югославский конфликт, в ходе которого западные страны практиковали технологии гибридных атак на страны-изгои. Западным странам удалось своевременно осмыслить и применить результаты, полученные на постсоветском пространстве, в арабском мире и во всех других регионах, за которые борются глобальные центры силы.
Структура периметров безопасности и распределение конфликтов в 1991–1998 годах в этих зонах были подробно описаны выше. Мы раскроем содержание остальных промежуточных выводов. Более подробно остановившись на полученных результатах, имеет смысл начать с установления внутренней хронологии изучаемого периода участия Российской Федерации в локальных военных конфликтах.
В наши дни можно встретить мнения и оценки, которые изображают 1990‑е годы одной серой или даже черной краской. Не вдаваясь в обоснованность подобных суждений с моральной и политической точки зрения, следует отметить, что с научной точки зрения такой упрощенный подход является незаконным, поскольку он не позволит проанализировать исследуемый период на предмет существовавших в нем причинно-следственных связей. В 1990‑е годы страна прошла большой эволюционный путь развития. Этот путь был нелегким, неровным, движение по нему шло с разной интенсивностью и разными результатами. В ходе развития страны формировались новые политические союзы, формировались иные социальные реалии. Авторитет страны в мире менялся: он падал, затем, по крайней мере частично, восстанавливался. Поэтому установление внутренней периодизации рассматриваемого этапа современной отечественной истории является важным начальным этапом любого исторического исследования событий, происходивших в те годы в нашей стране и вокруг нее.
Внутренняя хронология интересующего нас периода российской истории, в зависимости от целей проводимого исследования, может основываться на различных критериях. В качестве таких критериев исследователи могут взять, например, изменения в экономической, политической, социальной или других сферах, произошедшие в стране. Если мы возьмем за критерий эволюцию подходов российского руководства к локальным конфликтам на территории Российской Федерации и на постсоветском пространстве, то сможем выделить ряд подпериодов, через которые прошло развитие политического курса в этой сфере. Забегая немного вперед, отметим, что таких подпериодов три, хотя в этой части нашего исследования мы коснемся только первых двух из них – третий этап, в силу его важности, будет обсуждаться в следующей части исследования. Предварительно можно предложить следующую хронологию:
1) 1991 – середина 1990‑х годов.
2) Середина 1990‑х – 1998 год.
3) 1999 год.
Первый подпериод (1991 – середина 1990‑х годов) связан с сильным влиянием советского наследия почти во всех сферах жизни страны. В конкретном вопросе российской политики в зонах локальных вооруженных конфликтов на ее территории и на территории бывших советских республик советское наследие проявилось во многом. Это наследие можно увидеть во все еще довольно сильной армии, в которой все еще было большое количество опытных генералов и офицеров, значительное число которых имело боевой опыт со времен Афганистана. От Советской армии вооруженные силы России унаследовали большое количество относительно современного оружия того времени и почти полный штат специалистов, умеющих им пользоваться. Экономика Российской Федерации все еще имела значительный запас прочности, также унаследованный от советской эпохи, а это означает, что действия России в горячих точках могли получать удовлетворительное финансирование. Став правопреемником СССР на международной арене, Российская Федерация могла бы какое-то время пользоваться колоссальным авторитетом Советского Союза в мире: например, по аналогии с Советским Союзом Российская Федерация могла бы позиционировать себя как сверхдержава. С советских времен президент имел в своем распоряжении большое количество дипломатов, которые привыкли отстаивать национальные интересы на международной арене. Наконец, в течение некоторого времени в руководстве страны и в политическом классе «новой России» существовали настроения, которые – весьма условно – можно определить как постсоветский или постимперский синдром.
Опираясь на потенциал исчезнувшей страны, Российская Федерация в первые годы своего так называемого суверенитета могла и проводила относительно оборонительную, но достаточно активную линию. Оборонительный характер политики, проводимой в горячих точках в первой половине 1990‑х годов, был обусловлен тем, что Кремль больше не претендовал на мировое господство, а хотел сохранить полученное советское наследие в той или иной форме. В границах Российской Федерации это можно увидеть в отходе позиции команды Ельцина от позиции предоставления национальным регионам страны столько суверенитета, сколько они могут проглотить. Теперь вопрос суверенитета приобретал конкретное финансовое наполнение, и никто в Кремле не был готов упустить возможные материальные выгоды из-за игр в «демократию». В ближнем зарубежье Кремль видел роль некоего экономического, политического, полицейского и дипломатического центра, если не «собирателя русских земель», то роль некоего «арбитра» на всем постсоветском пространстве, авторитет которого можно было бы превратить в конкретные экономические и политические дивиденды. На данном этапе мы видим активное – в том числе информационное, экономическое, дипломатическое и часто вооруженное – участие Кремля практически во всех наиболее значимых локальных военных конфликтах, будь то осетино-ингушский, чеченский, приднестровский, нагорно-карабахский, таджикский, абхазский, югоосетинский и другие локальные конфликты различной степени интенсивности и тяжести, перечисленные выше.
Второй подпериод (середина 1990‑х – 1998 год) принципиально отличается от первого тем, что советское наследие было уже съедено до середины 1990‑х годов, и в первую очередь в наиболее важных областях для эффективного присутствия в горячих точках – военной и дипломатической. Экономика Российской Федерации испытывала серьезные трудности. Обнищавшее большинство населения страны превратилось в социальную базу оппозиции. Даже его недавние союзники перешли на сторону антиельцинских сил, что, помимо прочего, выразилось в событиях 1993 года, самым мягким определением которых является «конституционный кризис». Все это не повысило престиж Кремля ни внутри страны, ни на международной арене. Это означает, что его возможности для активного участия в урегулировании этнических осложнений на постсоветском пространстве, позитивных решений локальных конфликтов в собственных интересах, ликвидации вооруженного противостояния в горячих точках и эффективного примирения сторон резко сократились. В результате происходит постепенное сползание к пассивной линии, которая предусматривает не решение конфликтных вопросов, а имитацию решения. На этом этапе у Кремля хватило сил только на то, чтобы заморозить конфликты, отложить их решение на неопределенное будущее, что в большинстве случаев и происходило. Переход к пассивной тактике в зонах локальных конфликтов, как и к активной тактике, имел свое идеологическое обоснование, которое эксплуатировало стремление части российской элиты сблизиться с Западом, стать частью мировой элиты.
Таким образом, можно выделить два подхода, существовавших в разных слоях российского политического класса к проблемам участия Российской Федерации в локальных конфликтах, которые существенно отличаются друг от друга. Первый подход заключался в том, что Российская Федерация, являясь правопреемницей СССР, имеет право иметь зону своего влияния – по крайней мере в масштабах постсоветского пространства. Кроме того, Российская Федерация имеет право проводить независимую политику внутри страны и на международной арене, лишь согласовывая ее основные параметры со своими западными партнерами, но не подчиняясь ни одной из их рекомендаций. Вторая позиция, наоборот, исходила из того, что достижение партнерских отношений с Западом, вступление Российской Федерации в так называемую G7 (Большую семерку) хотя бы по формуле 7+1, возможность напрямую развивать экономические отношения с западным бизнесом – все это имеет ценность само по себе и является колоссальным достижением. Что касается национальных, особенно геополитических интересов, то, согласно второму подходу, они были лишь миражами имперского советского прошлого. Согласно этой точке зрения, у РФ не было ни национальных, ни тем более геополитических интересов, но были могущественные партнеры, следование по стопам которых само по себе должно было решить все проблемы, стоящие перед якобы «молодой» российской демократией.
Отношение к этим двум подходам со стороны населения страны и широкого общественного мнения в принципе не имело значения, но имело значение то, что каждый из подходов основывался на определенных группах внутри российского правящего класса. Конечно, среди сторонников каждого из подходов не было единства, и внутри каждой группы поддержки было много оттенков и вариантов. Политическая консолидация среди сторонников каждого из подходов также была невозможна. Тем не менее наличие противоречий по оборонным и внешнеполитическим позициям Российской Федерации создало удобную ситуацию для главы страны Бориса Ельцина и его ближайшего окружения, поскольку создало возможность политического маневрирования, балансирования между различными группами внутри российского политического класса, создания системы сдержек и противовесов.
Среди сторонников мнения, что главной ценностью в военно-политической сфере является расширение сотрудничества с Западом, было много представителей экономического блока правительства и деятелей либерального лагеря (Е.Т. Гайдар), в том числе ряд крупных олигархов, определенная часть СМИ (В.А. Гусинский), а также правозащитные и пацифистские организации, роль которых особенно возросла в условиях, когда российской армии приходилось участвовать в боевых действиях в зонах локальных конфликтов (С.А. Ковалев, В.И. Новодворская), определенные слои интеллигенции. Сторонниками подхода, согласно которому Российская Федерация в военной и дипломатической сферах, в частности в горячих точках, должна руководствоваться собственными интересами, были представители национально-патриотической и коммунистической системной оппозиции, военные (в том числе нынешние – П.С. Грачев, И.Д. Сергеев, Л.Г. Ивашов, Г.Н. Трошев и др.), некоторые национальные предприниматели, часть церковного руководства (митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн Снычев).
Главными символами этих двух подходов в итоге стали два видных политических деятеля 1990‑х годов, которые в разное время занимали пост министра иностранных дел, а потому были вынуждены озвучить собственные взгляды на участие страны в локальных конфликтах. А.В. Козырев, возглавлявший МИД в 1990–1996 годах, высказался за тесное сотрудничество с Западом и координацию с ним своих действий в горячих точках. Вес Козырева в 1990‑е годы был настолько значителен, что в то время в политическом лексиконе и общественном сознании существовало даже такое понятие, как «дипломатия Козырева». С уходом Козырева из правительства эта концепция никуда не исчезла и по-прежнему актуальна. Сменивший его Е.М. Примаков (он возглавлял МИД в 1996–1998 годах, и даже в 1991–1996 годах возглавлял Службу внешней разведки) стал в общественном мнении олицетворением тех сил, которые выступали за более полное следование не союзническому долгу, а национальным интересам. Вскоре после того, как он возглавил внешнеполитическое ведомство, Примаков открыто заявил, что необходимо «защищать национальные интересы России, даже идя на разногласия, скажем, с Соединенными Штатами, но в рамках партнерства»[29]. Это была принципиально иная позиция по сравнению с дипломатией Козырева. Политический вес Примакова особенно возрос к концу рассматриваемого периода, когда он возглавил правительство, главной задачей которого было преодоление последствий дефолта августа 1998 года.
И, наконец, анализ вышеупомянутых вооруженных конфликтов как внутри Российской Федерации, так и на всем постсоветском пространстве позволяет нам увидеть противоречивость результатов, достигнутых кремлевскими властями. Каким образом можно наблюдать это несоответствие?
Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо принять во внимание некоторые существенные для того времени обстоятельства. Прежде всего, следует понимать, что вышеупомянутые локальные конфликты нанесли большой ущерб как стабильности внутри самой Российской Федерации, так и ее престижу в мире. Помимо негативного влияния на экономику и социальную сферу, многие конфликты отягощали решение национального вопроса и затрудняли поиск приемлемых принципов нового федерализма. Кроме того, некоторые конфликты, такие как чеченский конфликт (и действия Федерального центра в нем), оказались крайне непопулярными в российском обществе, вызвали рост оппозиционных, антивоенных и антиармейских настроений в нем. Кремль не мог игнорировать критику его действий, исходящую как от внутренних пацифистских движений, так и от позиции внешнеполитических партнеров. Невозможно было игнорировать человеческие потери. Поэтому Кремлю было важно снять напряженность как внутри страны, так и в постсоветских странах, с которыми Кремль продолжал связывать надежды на укрепление своих внешнеполитических позиций.
То есть Борис Ельцин и его правительство были заинтересованы в скорейшем разрешении локальных вооруженных конфликтов или по крайней мере в создании видимости такого решения. Можно было создать иллюзию разрешения определенных конфликтов, по крайней мере временно, путем прекращения военных действий. Однако перевод конфликта из наиболее острой фазы вооруженного противостояния в фазу мирного поиска путей разрешения противоречия сам по себе был важным шагом на пути к миру, хотя и не последним. Прекращение огня всегда приводило к сокращению или полному прекращению кровопролития. Поэтому нельзя не признать определенные успехи Кремля в зоне локальных конфликтов как внутри страны, так и на постсоветском пространстве. Можно сказать, что большинство конфликтов, унаследованных Российской Федерацией от правления Горбачева, были переведены в фазу мирных переговоров и коллективных соглашений в конце рассматриваемого периода (то есть в 1998 году). Однако на практике такие результаты не были долговременными, не гарантировали неизбежности перехода к миру и создавали лишь временную видимость разрешения многочисленных конфликтов, о которых мы говорили выше. И это следует рассматривать как одну из сторон противоречивости сложившейся ситуации.
Очень немногие из рассмотренных конфликтов были фактически разрешены. Да, их решения также не решали всех вопросов, и предлагаемые решения не могли удовлетворить все стороны. В то же время принятых мер было достаточно для того, чтобы все угрозы вооруженного противостояния и его рецидивы остались в прошлом. Если быть более конкретным, то на практике разрешение конфликта гарантировало, что мир наступил в конкретных регионах Российской Федерации или на постсоветском пространстве надолго и, если не будут допущены новые ошибки и не возникнут новые противоречия, вооруженный конфликт в них не повторится. Наше исследование позволяет отнести к таким разрешенным конфликтам (с определенными оговорками) только два локальных вооруженных конфликта 1990‑х годов. Один из них проходил непосредственно в Российской Федерации, другой – за ее пределами, в Центральной Азии.
Вооруженным конфликтом на первом, внутреннем контуре безопасности Российской Федерации, который был урегулирован, стало осетино-ингушское противостояние. Разрешение конфликта не устроило всех заинтересованных в равной степени, что может служить аргументом в пользу того, что разрешить конфликт не удалось. Однако ситуация в Ингушетии и Северной Осетии в период обострения ситуации в соседней северокавказской республике – Чечне, то есть во время первой чеченской войны, является весомым и решающим аргументом в пользу того, что кризис все-таки был разрешен. Несмотря на то что определенные группы населения Ингушетии не могли не испытывать симпатии к родственному чеченскому народу, это не привело к попыткам решить проблему Пригородного района или обострить какие-то другие внутриингушские проблемы. В результате даже в самые драматические периоды чеченской войны не было вооруженных столкновений ни в Ингушетии, ни на ее границах с Северной Осетией. В дальнейшем, как в Ингушетии, так и в некоторых других регионах Северного Кавказа, Федеральному центру пришлось бороться с вооруженным подпольем. Однако причины возникновения радикальных настроений и незаконных вооруженных формирований коренились не в осетино-ингушском противостоянии, а в ошибках, которые сам Федеральный центр допустил в социальной, экономической, демографической и культурной политике на Северном Кавказе, а также в попытках распространить деятельность радикальных исламистских организаций и международных террористических структур на территорию Российской Федерации.
Во втором, среднем, контуре безопасности единственным локальным вооруженным конфликтом, который был полностью погашен, можно назвать гражданскую войну в Таджикистане. К моменту подписания мирного соглашения в Москве в 1997 году вооруженное противостояние полностью исчерпало себя из-за неоспоримого превосходства одной из сторон конфликта. В ходе переговоров в годы, предшествовавшие подписанию, стороны прибегли к вооруженному насилию, чтобы укрепить свои позиции на переговорах или подчеркнуть серьезность своих аргументов. Благодаря поддержке, оказанной российской стороной правительству Э. Рахмонова, вооруженная таджикская оппозиция становилась все менее и менее способной продолжать реальное сопротивление, даже если учесть, что она также получала поддержку из-за рубежа. В последующие годы, конечно, в Таджикистане сохранялись многочисленные проблемы, в том числе на межэтнической почве (не исключая определенных противоречий между отдельными частями самого таджикского этноса) и на основе отношений между различными регионами республики, но они были решены мирными средствами в рамках общетаджикского политического процесса. Из страны, которая почти исчезла с политической карты в целом в начале 1990‑х годов, Таджикистан превратился в остров стабильности в охваченном конфликтами регионе Большой Центральной Азии.
Наиболее важным, как представляется, является вывод о переходном характере вооруженных конфликтов с участием Российской Федерации в 1991–1998 годах. Как уже отмечалось в первой части исследования за первый год, для того, чтобы войны приобрели характер гибридных, требуются определенные условия – военно-технические и технологические. Собственно говоря, именно из-за этого глубокие геополитические операции, проведенные в 1980‑х годах против Советского Союза и стран социалистического содружества, в том числе и те, в которых произошли так называемые бархатные революции, нельзя признать гибридными войнами. Важными условиями для гибридных войн являются развитые мировые коммуникации и социальные сети – в 1980‑е годы их еще не существовало, поэтому воздействие на СССР и его союзников в основном ограничивалось классическими формами информационных и психологических войн. Технологии в информационной сфере, которые впоследствии станут основой гибридного воздействия на страны, предназначенные для нападения на них, только что были осмыслены и протестированы.
Кроме того, успех гибридной войны требует такой важной составляющей, как реальность применения вооруженной силы против стран – целей операции. Все наблюдатели сходятся во мнении, что, в отличие от классических войн, в гибридных войнах прямое вооруженное влияние либо отходит на второй план, либо вообще не требуется. Но важно, чтобы страна, инициировавшая нападение, могла иметь в своем арсенале не только возможность угрожать применением силы, но и применять ее в случае необходимости. Во время существования СССР и мощного социалистического содружества с его военными, политическими и экономическими структурами, в период, когда СССР мог при необходимости применить ядерное оружие, ни о каком применении силы против него или его ближайшего союзника с Запада не могло быть и речи. Как показано в первой части исследования, западные аналитики пришли к выводу, что глобальная война невозможна или по крайней мере крайне нежелательна, поскольку она неизбежно приводила к таким потерям от советского ядерного возмездия, что они были неприемлемы для Запада, к тому же они никоим образом не гарантировали победу в ядерной войне. На Западе также существует понимание того, что небольшие (локальные) войны непосредственно против СССР невозможны, поскольку они неизбежно привели бы к большой ядерной войне со всеми вытекающими из этого последствиями. Поэтому такая составляющая гибридных войн, как переход от угроз применения силы к ее фактическому применению, была невозможна.
С распадом социалистического содружества и разрушением СССР угроза ядерной войны между Западом и Востоком временно исчезла из повестки дня военных и политиков Запада. Параллельно с изменениями в политической сфере шло развитие коммуникационных технологий. Все это сделало возможными гибридные войны в 1990‑е годы. Однако ни Запад, ни Восток еще не имели достаточного опыта в их планировании, а тем более в их проведении. Кроме того, по крайней мере в рассматриваемый период с 1991 по 1998 год, «коллективный Запад» не рассматривал Российскую Федерацию в качестве стратегического врага. Предполагалось, что каких-либо уступок от нее можно будет добиться дипломатическими и экономическими мерами, что подтверждалось линией, проводимой Козыревым и министрами экономического блока, а также прямыми заверениями и общим политическим курсом тогдашнего президента страны Ельцина. Все это привело к тому, что Российская Федерация на некоторое время перестала быть объектом военного давления, в том числе с помощью новых гибридных технологий.
Сама Российская Федерация не могла вести гибридные войны в горячих точках, поскольку ни политическое, ни военное руководство страны не может видеть понимания новых реалий развития стратегической мысли. Все действия российской стороны, направленные на урегулирование вышеупомянутых локальных военных конфликтов 1991–1998 годов, как на ее территории, так и на территории стран ближнего и дальнего зарубежья, полностью укладываются в устаревшую стратегическую логику предыдущих локальных войн. Есть веские основания полагать, что кремлевское руководство не предприняло никаких попыток осмыслить изменения, произошедшие в геополитической и военной сферах, а также в теории новой военно-стратегической мысли постбиполярной эпохи. По крайней мере, в открытых источниках, отражавших позицию правящих кругов тех лет, не удалось найти и намека на разработку новых подходов к военной стратегии, понимание изменений, происходящих в локальных точках с точки зрения возможности использования в них средств гибридной войны, работы в области теории современных гибридных войн и т. д. Эта пассивность может быть объяснена, по крайней мере частично, тем фактом, что Российская Федерация перестала видеть угрозу со стороны бывших противников СССР в холодной войне. Но если на Западе понимали возможность появления новых противников, с которыми им пришлось бы решать вопросы военным путем, и делать это по-новому – в соответствии с реалиями новой эпохи, то в Российской Федерации такого понимания нет. Из чего мы можем сделать предположение, что Российская Федерация надеялась на военную защиту со стороны Запада или считала возможным решать проблемы известными со времен Великой Отечественной войны способами по принципу – мы победили вчера, мы победим сегодня.
Ситуация в мире начала меняться, как кажется, к тому времени, когда возможности Российской Федерации проводить активную политику в своих зонах безопасности были практически полностью исчерпаны, но желание играть важную роль в горячих точках у определенных групп политического класса все еще оставалось, проявлением чего можно считать начало чеченской войны – совершенно неподготовленной ни экономически, ни информационно, ни технически. Несмотря на то что федеральные силы показали свою низкую эффективность, чеченская война была воспринята внутри и за пределами страны как послание, в котором говорилось, что Российская Федерация стремится восстановить внутреннее единство, чтобы стать важным центром силы на мировой шахматной доске. Даже такой слабый сигнал, исходящий из Кремля, заставил часть российского политического класса и определенные круги за рубежом насторожиться, что привело к растущему вмешательству различных иностранных игроков в чеченские события. Возможно, что только быстрое прекращение боевых действий не позволило противникам усиления России перевести первую чеченскую войну в гибридный формат, хотя мы видим, что во время нее против Российской Федерации было использовано много гибридных технологий, за исключением угрозы прямого военного вмешательства и оранжевых технологий для свержения режима Ельцина. И то и другое объясняется тем, что в целом режим Ельцина мог бы гарантировать сохранение относительной стабильности на территории Российской Федерации и предотвратить появление ряда государств с ядерным оружием и непредсказуемыми лидерами. Возможность применения ядерного оружия самим Ельциным из-за разногласий по чеченской проблеме даже не рассматривалась.
Однако некоторые действия Кремля, которые при желании можно было бы истолковать как рецидив российского империализма, если можно так выразиться, потребовали ускорения развития технической и технологической базы гибридных войн новой эпохи. Югославия, союзная республика Российской Федерации, становится страной-изгоем, где испытывались и апробировались новые информационные, дипломатические, экономические и военные методы воздействия. Для такого выбора было несколько важных причин, которые, конечно же, оказались технически успешными для инициаторов удара по Югославии. Во-первых, Югославия оставалась последним союзником Российской Федерации на Балканах и в Европе в целом. Во-вторых, Югославия (особенно Сербия как государствообразующая республика Югославии) имела много общего с Россией и еще до революции 1917 года воспринималась как «маленькая балканская Россия»: славянское население, многонациональность, древняя история и культура, православие и т. д. А после того, как в Югославии после Второй мировой войны началось строительство социализма, общность между двумя странами стала еще глубже. Наконец, почти одновременно в СССР и Югославии в 1980‑х годах начались процессы демонтажа социализма, а не его строительства, что также позволило провести параллели между двумя странами. Таким образом, Югославия была идеальной «лабораторией», идеальным «полигоном» для отработки технологий давления на Россию с целью ее полной, но постепенной и контролируемой фрагментации. Возможность контролировать процессы демонтажа в отношении России казалась особенно важной, учитывая наличие ядерного оружия в Российской Федерации и недопустимость его распространения на «независимые» квазигосударства, которые могли бы образоваться на ее территории в случае распада российского государственного единства.
Инструменты и методы ведения новейших гибридных войн, разработанные на югославском (в первую очередь сербском) материале, займут достойное место в арсенале ведущих государств мира в XXI веке.