Ко второй половине 80-х годов XV века Москва повергла трех опасных врагов – Большую Орду, Великий Новгород и Тверь. Останавливаться на этом «военно-политическом хет-трике» Иван III не собирался: настало время окончательно поставить под свой контроль Казань. Тем более московский ставленник уже успел ненадолго присесть на казанский трон.
Как показал этот относительно мирный и бескровный опыт[107], без грохота орудий и свиста стрел все же было не обойтись. Требовалось не просто повторно привести к власти своего протеже «подковерным» путем, а устроить настоящую демонстрацию силы для ногайцев и их сторонников в волжском ханстве. Лишь так удалось бы удержать их от очередных попыток свергнуть с казанского престола великокняжеского «сподручника». Не мешало и оставить с ним охрану, к примеру, из лихих касимовских татар, а заодно пару своих советников, которые разъяснят хану, что к чему. Так похозяйничать можно было лишь после полноценной военной победы. Осознавая это, Иван III начал готовить самый масштабный поход на Казань, который стартовал весной 1487 года.
Точно сказать, сколько войск удалось собрать Москве для военной кампании, нельзя. Войсковых росписей в ту пору по-прежнему не велось. В разрядных книгах указывались лишь воеводы и вверенные им полки. Некоторым исследователям хватает и таких скудных данных, чтобы приблизительно подсчитать возможную численность военного контингента в периоды правления Ивана III и Василия III методом исторической экстраполяции.
Экстраполировать приходится из времен Ивана Грозного, откуда до нас дошли кое-какие цифры из актовых материалов. Например, по аналогии с уже упомянутым Полоцким походом и рядом других операций времен Ливонских войн исследователь Алексей Лобин предположил, что на 1514 год (битва на Орше) один большой воевода располагал 4–5 боевыми сотнями. В каждой из них (усредненно) было около 150 ратников. Нижегородский историк Борис Илюшин счел возможным применить такую схему относительно Русско-казанской войны 1505–1507 годов. Возникает большой соблазн произвести похожие расчеты и по казанскому походу Ивана III 1487 года.
Что же говорят разрядные книги об участвовавших в кампании 1487 года воеводах? Большим полком руководили князья Данило Дмитриевич Холмский и Осип Андреевич Дорогобужский; Передовым – князь Семен Иванович Ряполовский; Правой руки – князь Александр Васильевич Оболенский, Иван Борисович, князь Волоцкий, и другие. Всего названо 13 военачальников. Десять из них отправились на Казань первой волной, еще трое – несколько позже в качестве подкрепления. Грубо применив формулу А. Лобина, получаем общую численность московского войска в пределах 7800–9750 ратников.
К сожалению, точность подсчета оставляет желать лучшего. К 1487 году поместная система еще не сложилась в таком объеме, как к Ливонским войнам, поэтому реальные цифры могли быть куда скромнее. К тому же численность полков и боевых сотен (которые, к слову, официально появятся уже во времена Ивана Грозного, хотя по факту наверняка использовались и раньше) четко не регламентировалась и могла колебаться. И все же это хоть какой-то задокументированный ориентир.
Если допустить, что под рукой у одного воеводы находились максимум четыре сотни, которые пока что численно соответствовали своему названию, получаем 5200 ратников. Сила вполне представительная по тем временам.
В то время как количество воинского контингента приходится приблизительно прикидывать на основании косвенных данных, о течении военной кампании в источниках встречается немало сведений. Согласно официальной летописи, войска выступили из Великого княжества Московского 11 апреля. 24 числа того же месяца в Казань отправился Мухаммед-Эмин. Конечно, в столь ответственный момент не мог не сработать пресловутый «закон подлости». Перед самым началом похода все поставила под угрозу не до конца покоренная Вятка. Вятская аристократия, подобно казанской, раскололась на сторонников и противников Москвы. Вторые инициировали нападение на Устюг и разграбили там три волости. Для идущих на Казань московских сил это был крайне неприятный поворот, ведь их левый фланг оказался в опасности. Чтобы нейтрализовать вятскую угрозу, великий князь «послал на вятчан воеводу своего Юрия Шестака Кутузова со многою силою». Воевода «шед, и умиришася с ними и возвратишася»[108]. Такая формулировка указывает на то, что конфликт удалось решить дипломатическим, а не военным путем.
Несмотря на демарш «лесных людей», казанский поход стартовал и шел своим чередом. Как и во всех прошлых поволжских операциях, войска делились на судовую и конную рати. Первой командовали восемь воевод, второй – пять. Численный перевес полководцев и то, что Большой полк находился в составе судовой рати, указывают на ее ключевое значение. Ровно о том же говорит назначение главой Большого полка прославленного победителя новгородцев на Шелони Данилы Холмского. Да и в разрядных записях этой части войска уделяется намного больше внимания.
Конница под командованием князей Ряполовских, напротив, упоминается дозированно. По ней даже не приводится четкого деления на полки. Зато зафиксировано великокняжеское распоряжение, согласно которому она переходила под начало воеводы Передового полка по прибытии на театр военных действий.
Главная роль в походе не просто так отводилась пешей судовой рати. Грохочущий «бог войны» стремительно вступал в свои права – основная ставка делалась на артиллерию и штурм. Всадникам при этом надлежало оборонять огненные наряды и идущих на приступ воинов от полевых сил казанцев.
Чтобы пехота и пушкари не оставались без защиты ни на день, обе русские рати, согласно летописям, прибыли под Казань одновременно – 18 мая. Таким образом, их продвижение к столице волжского ханства заняло всего 37 дней. По поводу маршрута московских войск в источниках не говорится ни слова. Вероятно, флотилия сперва сгруппировалась в Нижнем Новгороде, традиционно служившем плацдармом для речных наступлений на Казань.
Что касается конницы, то она должна была двинуться в путь существенно раньше судов, дабы прибыть на театр военных действий синхронно с ними. По мнению исследователя Ю.Г. Алексеева, приведенная в официальной летописи дата начала похода (11 апреля) относится именно к выступлению всадников из Москвы. Если скорость продвижения и маршруты войск совпадали с хорошо задокументированной кампанией 1552 года, конные ратники могли уже 1 мая прибыть в Нижний Новгород. Отдохнув там несколько дней, они успевали за две недели преодолеть 400 верст до Казани. Так что летописная дата прибытия московских ратей на театр военных действий (18 мая) кажется более-менее достоверной.
О том, как разворачивались события далее, рассказывают несколько источников: четыре разные летописи, разрядные книги, Казанский летописец. Упоминает кое-что и наш «военкор» Сигизмунд Герберштейн. Где-то казанской кампании 1487 года посвящено несколько строк, где-то дается относительно подробное описание боевых действий. Соединив все эти сведения вместе, получаем общую картину произошедшего.
Выпадающим фрагментом пазла кажется рассказ о первом боестолкновении москвичей и татар из Казанского летописца:
«Встрете их Казанский царь Алехан с татары своими на реке на Свияге. Бывшу же у них бою велику и поможе Бог и святая Богородица Московским воеводам, и побиша ту многих Казанцов; мало их живых в Казань утече, и град затворити и осадити не успеша…»[109]
Никаких упоминаний масштабной битвы на Свияге в прочих летописях или актовых материалах нет. Вероятно, автор более позднего Казанского летописца перенес на 1487 год реалии середины XVI столетия, когда на берегах этой реки постоянно случались стычки между русскими и казанскими войсками.
Больше доверия у многих вызывает повествование Устюжской летописи. В ней приводится целый ряд событий поволжской кампании, а вот дата присутствует лишь одна – взятия Казани. Вероятно, автор опирался на свидетельство кого-то из участников похода, а не на богатые хронологией официальные актовые источники. Что же сообщил неизвестный очевидец монаху-летописцу, старательно записавшему все в своей темной келье?
Стоило русским ратям расположиться под Казанью, как хан Алегам с «князьями» стремительно вышли в поле против неприятеля. Не добившись успеха, казанцы «мало побився» и все с той же прытью «в город побеже». Их задумка не допустить осады со штурмом провалилась. Дальнейшие события стали напоминать вторую казанскую кампанию москвичей 1469 года. Оставив кровопролитный штурм на крайний случай, русские войска «город Казань обсели и острог около города доспели»[110].
Если перевести это незатейливое «двустишье» на современный язык, воеводы соорудили вокруг города контрвалационную линию и приступили к грамотно продуманной осаде. Правда, ни о каких «коммунальных» мероприятиях вроде перекрытия воды, как было в 1469-м, на этот раз не упоминается.
Тем временем конные отряды казанцев доставляли немало неприятностей московским войскам. Особо рьяно действовал некий татарский военачальник Алгазы, который курсировал по окрестностям столицы, прикрываясь рельефом, и неожиданно нападал на русские тылы[111]. Одновременно затворившиеся в Казани защитники «всяк день… из города вылазя билися с Русью», пытаясь наладить взаимодействие со своими конными «партизанами».
Подобная тактика активной обороны с опорой на фортификацию вполне могла сработать, если бы не тотальный численный перевес осаждавших. Столкнувшись с проблемами «в поле», московские воеводы запросили подмогу, которая вскоре прибыла на театр военных действий. Казанцы снова оказались примерно в таком же положении, как защитники осажденной Цезарем Алезии в 52 году до нашей эры. Из основных сходств – контрвалационная линия вокруг города и превосходящий противник с широкими возможностями пополнения из центра.
Явившиеся на выручку московские войска тоже состояли из судовой и конной ратей. Только на этот раз преобладала последняя. Конницей руководили два воеводы, один из них – Василий Федорович Шуйский. Судовые же войска возглавлял лишь князь Иван Васильевич Ромодановский.
Вступление в игру свежих полков окончательно склонило чашу весов в сторону Москвы. Москвичам удалось разбить Алгазы и отбросить его за Каму, а хану Алегаму пришлось сдаться и выехать из города 9 июля. Исходя из этой даты и отметки Устюжской летописи, что Алегам отсиживался в городе три недели, начаться блокада Казани должна была 18 июня, хотя многие исследователи считают указанную длительность осады несколько преувеличенной. В целом же казанская кампания, по официальной версии, длилась 52 дня. Срок немалый, но результат того определенно стоил.
Долгое время именно такая трактовка событий господствовала в историографии. В последнее время она ставится под сомнение некоторыми историками. Например, петербургский исследователь Михаил Несин предположил, что осады в классическом понимании не было. Ведь какая-либо фактура непосредственно по осадным мероприятиям отсутствует в официальном великокняжеском летописании. Русские войска просто-напросто приходят под Казань, и спустя три недели вуаля – хан Алегам сдается в плен. Это совсем не похоже на то, как описывается, скажем, осада Великого Новгорода 1477–1478 годов, длившаяся 40 дней. Конечно, и там перед нами далеко не «Илиада», но все же складывается хотя бы общая картина блокады города вечевой вольницы. В контексте казанской кампании 1487 года ничего подобного не наблюдается.
Даже вышеупомянутая Устюжская летопись, относительно богатая на события похода, саму осаду упоминает вскользь. «Бог войны» вовсе дремлет где-то в стороне и ни разу «гром не пущаху». Куда больше внимания уделяется препирательствам москвичей с лихим Алгазы и татарской конницей в поле. И тут снова всплывают разночтения в источниках. Как бы ни льстило болельщикам «московской команды» сообщение о том, что русские войска прогнали Алгазы за Каму, такая трактовка встречается лишь во второй редакции Устюжского летописного свода – Архангелогородского летописца. В первой редакции все выглядит с точностью до наоборот: «И князь тотарскии имянем Ольгаза (Аль-Гази) силе (войску) великого князя много дурна учинил и прогна за Каму в поле»[112]. Причем текстуально этот отрывок кажется куда более выверенным, нежели тот, в котором удирать за Каму пришлось татарам. Там текст отдает грубоватым и не слишком точным рерайтом: «Един князь тотарскии имянем Алгазы со царем в город не полезл; тот зла много чинил великаго князя силе, а после того князя сила великаго князя прогна за Каму в поле»[113]. Тем более удаль Алгазы отмечается в обеих редакциях летописи. Теоретически он вполне мог обратить в бегство какие-то небольшие московские отряды, что и послужило одним из поводов к запросу подкрепления из центра.
Вызывает вопросы и краткое упоминание строительства «острога» вокруг города. Возвращаясь к событиям 1469 года: тогда подобные военно-инженерные мероприятия довольно быстро принесли желаемый эффект. Сооружение контрвалационной линии и отведение от крепости воды заставило казанцев признать поражение и запросить мира. Здесь же полевая фортификация не играет никакой роли. Относительно 1487 года «острог» упоминается лишь один раз и не мешает засевшим в Казани защитникам совершать свои дерзкие вылазки. Если имеются в виду более протяженные укрепления, охватывающие не только сам город, то почему Алгазы и его всадники беспрепятственно маневрировали в поле и наносили ущерб русским тылам? Словом, смысл создания такого «воздушного» укрепления остается неясным. Это наводит на мысль, что летописец просто-напросто кратко заимствовал данный эпизод из описания похода князя Юрия на Казань 1469 года. Добавьте сюда усиление прорусской партии казанской аристократии на фоне последних внешнеполитических успехов Москвы, неоднозначное отношение к Алегаму в правящих кругах, в целом нестабильную внутреннюю обстановку в волжском ханстве, и «противоосадная» версия не кажется такой уж нелогичной. Все и впрямь могло ограничиться полевыми стычками и подавлением казанских «партизан», пока основные московские силы выжидали свержения неугодного хана неподалеку от города.
С другой стороны, зачем так много судов, если не для доставки представительных артиллерийских нарядов? И то, что сами по себе пушки не упоминаются в источниках, вовсе не значит, что их было мало или они отсутствовали. Например, относительно осады Твери 1485 года про артиллерийские орудия говорится лишь в одной летописи, и то несинхронной (в Холмогорском летописце). А везти огненные наряды – дело слишком непростое и затратное, чтобы просто поставить их в поле для устрашения. Неизвестно, как сложатся события, и таких ценных «экспонатов» можно попросту лишиться на войне, как и специалистов-пушкарей.
С натяжкой большое количество судов может свидетельствовать и в пользу строительства острога. Для этого понадобилась бы масса рабочей силы – крестьян-посошников. Целесообразнее было доставить их речным путем, чтобы не раздувать обозы и не задерживать слишком продвижение конницы. Помимо посошников, на судах, вероятно, транспортировали заранее заготовленные материалы для возведения контрвалационной линии. Показательно, что во вторую казанскую кампанию 1469 года, когда острог помог решить исход дела, к столице ханства тоже прибыли крупные судовые рати.
Кто-то скажет, что и ранее в поволжские походы отправлялись на судах, а никаких полевых укреплений никто не строил. Вспомним хотя бы бравые рейды Ивана Руно. Вот только численность подобных флотилий была довольно скромной. Основной упор делался на скорость передвижения и стремительные десанты на ушкуйнический манер.
Словом, обе версии – осадная и «противоосадная» – так и остаются лишь гипотезами. К каждой из них несложно найти аргументы pro et contra. В любом случае результат кампании стал прорывным успехом Москвы. Даже если и обошлось без осады как таковой (что нельзя утверждать однозначно), добиться победы не удалось бы без тщательной подготовки похода великим князем и воеводами. Во-первых, они выполнили, а возможно, и перевыполнили мобилизационный план. Подчинив себе большую часть русских земель, Белокаменная смогла собрать внушительное по тем временам войско. Во-вторых, эти силы удалось сжать в один увесистый кулак на общем операционном направлении. В-третьих, вышло как надо наладить связь между театром военных действий и центром, что позволило в нужный момент оперативно запросить и получить подкрепление. А временное затишье на западном (литовском) внешнеполитическом направлении позволило Великому княжеству Московскому с головой нырнуть под поволжский ковер и полностью сосредоточиться на решении казанского вопроса.