Зимой 1468–1469 годов военные действия против Казани приостановились. Отчасти это было связано с переговорами Москвы и Ватикана о династическом браке овдовевшего великого князя с византийской принцессой Софьей Палеолог.
Женитьба женитьбой, а война по расписанию. Уже в апреле 1469 года, «по Велице дни на другои недели», в Нижний Новгород отправилась судовая рать под руководством князя Константина Александровича Беззубцева. Вместе с ним шли «многие дети боярские, дворы свои; тако же и от своея земли всея дети боярские изо всех градов своих и изо всех отчин братии своеи потому же»[95].
Источники рисуют картину едва ли не тотальной мобилизации служилого ополчения всего Русского государства. Помимо московских сил в кампании участвовали полки из Коломны, Можайска, Дмитрова, Углича, Мурома, Владимира, Суздаля, Ярославля, Костромы – всего перечисляются 11 городов. Упоминаются в летописях и ратники с пропиской «выше по Оце», чем коломничи, а также «прочий вси Поволжане». Наряду со служилыми людьми привлекались московские купцы и посадские люди, кому выступить в поход было «пригоже по их силе»[96]. Такие городские столичные ополчения, помимо прочих, включали сурожан и суконников, то есть самые привилегированные слои посадского населения.
Первого воеводу выбрали под стать размаху мероприятия. Константин Беззубцев являлся внуком любимца Василия I, боярина Федора Кошки, но главное – талантливым военачальником и управленцем. В своем ратном «портфолио» он имел успешное отражение нашествия большеордынского улана Меулым-Берды в 1450 году и другие победы. Во главе же московского ополчения стоял назначенный великим князем молодой и пока неопытный воевода Петр Васильевич Нагой-Оболенский – сын заслуженного полководца, князя Василия Ивановича. «Яблоку» выдалась возможность показать, насколько далеко оно упало от «яблоньки».
Наряду с мобилизацией крупных сил и привлечением заслуженного «генерала» кампания выделялась новым организационным подходом. Так, в источниках указываются не только воеводы, ополчения, время и место сбора войск, но и пути передвижения ратей к пункту назначения. Если раньше выбор маршрута отдавался на откуп конкретным военачальникам или удельным князьям, то теперь даже такие «мелочи» регламентировались сверху. Интересно и одно из первых упоминаний детей боярских дворовых[97] и городовых[98], что свидетельствует о серьезном развитии поместной системы в упомянутых регионах уже на тот момент.
А вот в устюжских и вологодских землях, где формировалось еще одно войско для казанской кампании, она, напротив, находилась в зачаточном состоянии. Поэтому собранная в Великом Устюге «северная» рать включала в основном земских (городовых) ополченцев, которые часто привлекались к речным походам. Общая их численность, по некоторым летописным данным, составляла около 1 тысячи воинов. Командовал ими князь Данила Васильевич Ярославский. Как раз незадолго до этого ярославские князья потеряли свою самостоятельность и окончательно перешли на службу к Москве. Настало время проверить в деле новых слуг.
Каких-либо еще командующих устюжской рати источники не называют, однако всплывают имена отдельных людей без упоминания титулов и «должностей». Как считал Ю.Г. Алексеев, это «капитаны» более мелких, чем полки, войсковых формирований. Другими словами, перед нами некие предтечи сотенных голов.
Какие же цели ставились перед всеми этими массами войск и военачальниками? Задумка похода была масштабной, хотя и не слишком оригинальной: общий оперативный план напоминал прошлогоднее наступление на Казань. Предполагались согласованные действия двух войсковых группировок на сходящихся направлениях. По Волге казанцев атаковала в лоб судовая рать Беззубцева. Устюжским же войскам предстояло выйти по северным рекам в верховье Камы, пробраться глубоко в тыл ханства, затем на веслах проплыть вверх по Волге и приблизиться к Казани с юга. Далее по плану две рати соединялись и наносили врагу сокрушительный удар.
При всей красоте стратегического замысла на бумаге в реальности, как в известной поговорке, сразу же начались овраги. Первым из них стала Вятка, жители которой не откликнулись на призыв князя Даниила Васильевича Ярославского присоединиться к походу. Аргументировали они свой отказ договором с казанцами о том, что «не помогати… ни царю на великого князя, ни князю великому на царя»[99].
Подвела и конспирация, если вообще можно говорить о таковой. Татарский наместник в Хлынове узнал все подробности готовящейся операции и незамедлительно сообщил о них в Казань. Доносчик отмечал, что судовая рать идет «не во мнозе». По всей видимости, она собиралась нанести отвлекающий удар по казанским тылам, чтобы облегчить задачу главным силам. План наступления оказался раскрытым, и его приходилось спешно корректировать «на коленке».
Между тем основной московский кулак сжался в Нижнем Новгороде и застыл на замахе. Дальнейших указаний великого князя так и не поступало, а без них воеводе Беззубцеву строжайшим образом запрещалось выступать в поход. Дело в том, что к хану Ибрагиму направили послов. Теперь сосредоточенные на границе с ханством огромные силы должны были «выстрелить» безо всяких стрел и пищалей как весомый аргумент в переговорах. Нападение же устюжской рати стали трактовать как несанкционированные действия нерадивых «охочих людей». Еще одно возможное объяснение выжидательной позиции – надежда на скорый успех «устюжан», который подготовит плацдарм для дальнейших действий.
В любом случае промедление приводило к разложению в войсках. Запасы провизии начинали подходить к концу, а выдвинувшиеся в поход горожане с купцами подсчитывали убытки и роптали, о чем Беззубцев бил тревогу в своих посланиях в Белокаменную. Пресловутые переговоры все никак не прекращались. Татары отлично понимали, что простой неприятеля может сделать за них всю работу, и всячески затягивали процесс.
Чтобы избежать фиаско, в Москве придумали компромиссный план действий. Беззубцеву предписывалось направить в Казань только часть ратников. Как и в случае с устюжанами, на официальном уровне их выдавали за сорвавшихся с цепи «охотников». Они должны были ограничиться разорением территорий по берегам Волги, но не нападать на Казань и не пытаться взять город. Самому Беззубцеву приказывалось оставаться в Нижнем Новгороде. Утешительным призом воеводе стали полномочия определить количество и состав контингентов, которые отправятся под Казань. Принцип отбора предполагался самый что ни на есть демократичный – «кто восхотят».
«Восхотели» практически все, что неудивительно: нижегородские «каникулы» грозили обернуться для ратников голодом, эпидемиями и разорением. После оглашения великокняжеской директивы в военном лагере состоялась своеобразная вечевая сходка, в ходе которой подавляющее большинство высказалось за участие в походе. Неизвестно, пытался ли Беззубцев как-то надавить на воинов, чтобы выполнить указания главнокомандующего, но демократия одержала верх над дисциплиной. Как сообщает летопись, «поидоша вси, а Костянтин остася в Новегороде».
Возглавил поход уже отличившийся ранее в казанских кампаниях Иван Руно. Судовая рать отправилась в путь, скорее всего, 18 мая. Гребцы налегали на весла: только за первый день пути русской флотилии удалось преодолеть 60 верст. Уже 21 мая московские войска подошли к Казани. Опустошив ближайшие к столице территории, они подплыли непосредственно к городу.
Никоновская летопись сообщает:
«…И придоша под Казань на раннеи зори маия в 21, в неделю 50, и, вышед из суд, поидоша на посад, а татаром казаньским всем еще спящим, и повелеша трубити, а Татар начаша сечи и грабити, и в плен имати»[100].
В некоторых источниках Руно упрекают в том, что он зачем-то приказал трубить при высадке на берег и разбудил спящих казанских воинов в крепости. По предположению исследователя Борисова, так воевода стремился выполнить приказ Ивана III не брать город. Разбудив защитников, он как бы отрезал дальнейшие попытки своих людей штурмовать городскую цитадель. Вдобавок Руно понимал, что вскоре возродится вопрос о союзе с Казанью, поскольку о ее присоединении пока никто и не думал. Вот и решил проявить к врагу уважение. Громом труб он честно предупреждал казанцев на манер князя Святослава Игоревича: «Иду на вы!»
Версия поэтичная, хотя и не слишком логичная. Руно по умолчанию ослушался приказа великого князя, поведя за собой на Казань практически все войско и подобравшись непосредственно к столице ханства. Да и по-рыцарски благородные намерения воеводы по отношению к казанцам не слишком соотносятся с дальнейшим разграблением и сожжением посадов.
На деле Руно мог изначально сомневаться в возможностях своих войск взять хорошо защищенный «детинец», поэтому сон защитников волновал его несильно. Трубный глас же стены Казани не обрушил, зато посеял ужас и панику в еще спящем уязвимом посаде. К подобному приему прибегали с незапамятных времен и древнерусские воины, и викинги, и ушкуйники.
Далее летопись рисует довольно подробную картину событий.
«А что полону было туто на посаде християньскои: псковскои, рязанскои, литовскои, вятскои, устюжскои и пермскои, и иних прочих градов, тех всех отполониша, а посады их все со все стороны зажгоша. Мнози же бессермени и Татары, не хотящее ся дати в руки християном, а болшии, желяще по мнозем богатьстве своем, и запирающее над своим добром во храмех своих и з женами и з детми, и со всем что у них есть, и тако изгореша. Погоревшим же посадом, и рать отступи от града, а уже истомившимся им вельми, и вседше в суды своя, и отъидоша на остров Коровнич и стояша ту седьм днеи»[101].
С моральной точки зрения уже был достигнут крупный успех Москвы. Впервые ее рати добрались до самой ханской столицы, побили иноверцев и высвободили из порабощения массу православных людей. В плане же тактики и изначальных целей операции победа оказалась близкой к Пирровой. О взятии города или принуждении казанцев к выгодному для Русского государства миру речи не шло. Карта внезапной атаки была разыграна. Войска устали и потеряли часть людей.
Отойдя на отдых после разграбления казанских предместий на остров Коровнич, русские силы оставались там на протяжении семи дней. Трудно сказать, чего именно дожидался Руно: атаки на казанские территории устюжского отряда, прибытия подмоги из Нижнего Новгорода или того и другого одновременно. Татары тем временем сложа руки не сидели и решили неожиданно напасть на Коровнич. Впрочем, сюрприза не получилось. По некоторым источникам, из Казани бежал русский пленник и предупредил своих земляков об опасности.
Чтобы развязать себе руки для предстоящего боя и избавиться от «балласта», Руно отправил менее боеспособную часть войска вместе с освобожденными пленными и добычей подальше от Казани, на Ирыхов остров на Волге. Плывшим туда в «больших судах» ратникам наказывалось не заходить в «узкие места» и держаться подальше от берега. Но что вообще понимает высшее командование, которому лишь бы перестраховываться и раздавать ненужные распоряжения? Да и вражеская конница – не комариный рой и видна издалека. Вероятно, как-то так рассуждали молодые воины, когда пренебрегли приказом «старого зануды» Руно и повели неповоротливые насады в аккурат через «узкое место» между островами и берегом. Как и опасался воевода, русские суда были тут же атакованы засадными татарскими всадниками, началась массированная перестрелка из луков. Москвичам все же удалось отбиться от татар и добраться в пункт назначения.
Не увенчалось успехом и нападение на остров Коровнич основных ханских сил, подошедших туда по реке на судах. Хотя до конца неясно, кто в итоге по-настоящему одержал победу. Силы Руно разгромлены не были, а казанцы отступили в город. Но и москвичи отошли на Ирыхов остров, воссоединившись с остальными ратниками.
Вскоре после этого на помощь Руно прибыл воевода Беззубцев со свежими войсками. По приказу великого князя он попытался вовлечь в кампанию против Казани вятчан. Однако те снова уклонились, проявив тонкое понимание политической ситуации. Они обещали присоединиться к походу, «коли подъидут под Казань братия великого князя». Вятчане отлично знали, что в переговорах с Казанью Иван III будет разыгрывать все ту же карту охочих людей, действовавших без его ведома. Значит, отвечать перед Казанью за свои действия Вятке придется самой. Отсюда и условие личного участия как минимум братьев Ивана III в походе. Постоянно находясь между русским молотом и казанской наковальней, жители Вятки волей-неволей поднаторели в подобных политических играх и научились мыслить на несколько шагов вперед.
Отказ осторожных вятчан пополнить ряды русских ратей, видимо, вогнал последний гвоздь в крышку гроба военной операции. К тому времени запасы продовольствия в лагере Руно и Беззубцева заканчивались, связь с Москвой была потеряна. Войскам не оставалось ничего иного, как начать спешно ретироваться назад в русские земли.
На обратном пути, согласно летописям, они повстречали судно, в котором плыла «царица Касымова» – супруга хана Касима и по совместительству мать казанского царя Ибрагима. Великий князь Московский решил, что она наставит на путь истинный своего сына лучше других, и привлек ее к русско-казанским переговорам в качестве своего посла. Царица сообщила воеводам, что между государствами заключен мир. Такая неожиданная встреча на Волге усыпила бдительность Руно с Беззубцевым, решивших дать отдых своим измученным войскам. В уже знакомом нам Звеничевом Бору они разбили лагерь.
Больше всего вопросов в этой ситуации вызывает беспечность князя Константина Дмитриевича. Будучи главным воеводой кампании, он отлично знал об официальной «пиратской» легенде предпринятых походов. А значит, должен был догадываться, что мир миром, а с ними татары церемониться не станут.
Именно так все и произошло. Хан Ибрагим послал вдогонку уходящим русским войскам судовую рать, а также большое конное войско. 23 июля 1469 года произошло крупное речное сражение у Звеничева Бора. Рано утром татары неожиданно подобрались к русскому лагерю. К счастью, воеводам удалось избежать паники и оперативно организовать отпор нападающим.
Задача для московских войск усложнялась тем, что татарские суда действовали под прикрытием стрел расположившейся на левом берегу реки конницы. Тем не менее русские насады и ушкуи несколько раз обращали в бегство казанские корабли, однако те быстро перестраивались и снова шли в атаку. «И тако бишася весь день той и до самой ночи», – сообщает летопись. Источники умалчивают об исходе сражения, но скорее всего, победила «дружба». Во всяком случае, русским войскам удалось вернуться в Нижний Новгород, а сведения о гибели хотя бы одного воеводы отсутствуют, хотя русские и потеряли множество ратников и значительную часть добычи. А вот устюжскому войску повезло гораздо меньше.
К середине июля русские корабли добрались до Камы. Узнав от местных жителей о мире между Москвой и Казанью, князь Ярославский повернул свои войска в сторону дома. На свою беду, вместо долгого кружного пути через Вятку он решил двигаться короткой дорогой напрямик – по Каме. Воевода не подозревал, что для хана Ибрагима сам он и все его люди являются обыкновенными пиратами и разбойниками, поэтому нападения татар не ожидал.
Воспользовавшись сложившейся ситуацией, казанцы преградили камское устье связанными кораблями и не дали устюжской флотилии выйти в Волгу. Разгорелся жестокий абордажный бой, в ходе которого русская сторона, по некоторым источникам, потеряла 430 человек. Погиб второй воевода Никита Бровцын, был пленен Тимофей Плещеев. Возглавившему остатки флотилии князю Василию Ухтомскому все-таки удалось увести части русской рати в Волгу, «татар тьмачисленно избиша и потопиша», и, наконец, уйти в Нижний Новгород. Разгром устюжской рати на пути домой оставил горькое послевкусие от всей военной кампании. Несмотря на локальные успехи и красивый инфоповод для монахов-летописцев, воспевших «отполонение» православного люда, в целом операция оказалась неудачной. Стратегические цели достигнуты не были. Какой-то мир с Казанью заключили, но он явно оказался недостаточно выгодным для Москвы.
Нельзя сказать, что корни провала крылись в плохом планировании. Изначально было продумано множество нюансов вплоть до оптимальных маршрутов воинских контингентов до места сбора в Нижнем Новгороде. К кампании привлекли крупные силы и талантливых военачальников. Тактическая задумка операции также представляется вполне проработанной.
Но обстоятельства внесли свои коррективы. Во-первых, не удалось привлечь к походу вятчан. Во-вторых, из-за казанского присутствия в вятской земле планы русских ратей оказались раскрыты. В-третьих, дипломатия помешала войне: не столько помирила противоборствующие стороны, сколько спутала карты воеводам. В силу начавшихся переговоров с ханом Ибрагимом Москва так и не решилась осуществить изначальный план и потеряла массу времени, лишив устюжскую и волжскую рати возможности слаженных действий. Негативно сказались также «вечевые» замашки самих воинов, часто выходивших из-под контроля командиров и не подчинявшихся приказам.
Неоднозначным может показаться и решение великого князя относительно ратников, которые в итоге отправились воевать в Казань на положении «охотников».
По сути, Иван III открестился от этих людей и снял с себя политическую ответственность за их судьбу. Разве что хорошенько помолился за них, чтобы успокоить свою совесть. К чести государя, отметим, что воеводы Иван Руно и Константин Беззубцев не были никак наказаны за свои самовольные действия по ситуации и неподчинение прямым приказам центра.
Отходя от морально-этической стороны вопроса, кто-то скажет, что Иван Васильевич перехитрил сам себя. Следовало соблюдать договоренности с казанцами и приостановить все военные действия на время переговоров. Глядишь, и того же самого шаткого мира достигли бы без человеческих потерь. Только не факт, что и враг стал бы играть по правилам. Сами татары с Батыевых времен широко практиковали точно такие же самовольные рейды «охочих людей» якобы без ведома ханов. Удары же русских «добровольцев» занимали казанцев делом и отвлекали их от идей ответных вторжений. Заодно хоть немного разгружался трещавший по швам нижегородский лагерь, где начинался дефицит припасов и возникала угроза эпидемий. Ведь распускать сосредоточенное в Нижнем Новгороде большое войско полностью пока было рано – неизвестно, к чему могли привести переговоры. Да и почему бы не поощрить инициативу самих ратников, которые активно рвутся в бой?
Так или иначе, для Русского государства вышеописанная кампания поставила в противоборстве с Казанью даже не многоточие, а скорее запятую. Несмотря на заключенный мир, тайм-аут в военных действиях продлился… всего три недели. Скорее всего, хан Ибрагим не выполнил требования договора освободить русских пленников, сосредоточенных в Казани. Вкупе с неудачной для Русского государства военной кампанией этот отказ выглядел публичной пощечиной великому князю, не ответить на которую тот просто не мог.
Дело было не только в том, что «царю показали фигу» и теперь надлежало умереть всем до последнего. Ибрагим отчетливо дал понять, что военный конфликт не исчерпан. Требовалась решительная победа, чтобы хотя бы на время установить спокойствие на восточном направлении. Поэтому уже в августе 1469 года Иван III организует новый поход на Казань, возглавил который брат великого князя, Юрий Дмитровский. Снова Волга-матушка в Нижнем Новгороде забурлила от бесчисленных стругов, насадов и ушкуев прибывающей судовой рати. Флотилия выдвинулась на Казань под самый занавес лета.
Одновременно вдоль берега двигалась конная рать под началом удельных правителей Василия Верейского и Андрея Угличского. Вместе с ними шли заслуженные воеводы Иван Юрьевич Патрикеев, Федор Давыдович Хромый и Данила Дмитриевич Холмский. Не исключено, что именно эти бывалые военачальники являлись фактическими руководителями операции, а неопытные удельные князья лишь номинально возглавляли поход по праву местничества. Вероятно, Иван III реализовал на практике официально узаконенный только при его внуке принцип, когда вторые воеводы назначались государем исходя из ратных заслуг и опыта, а первые не имели права «местничать» с ними.
Не препирались между собой и руководители судовой рати, которая быстро и слаженно прибыла к Казани 1 сентября. Летопись Льва Вологдина дает общую картину дальнейших событий:
«Они же (русские войска) поидоша под град строем. А татара исшедше из града малое учиниша сражение, таже бежаше во град затворилися в нем. Россиане же, обступив окрест града, острог поставили и воду от града отвели»[102].
Поясним, что «малое сражение» произошло на многострадальном казанском посаде, где едва улеглись дымы и пепел после рейда молодцев Ивана Руно. Упомянутый же летописью «град» – это не вся Казань, а исключительно городская цитадель (детинец). Но и ее обнесения острогом оказалось вполне достаточно. Вот что пишет летопись далее.
«…Что видев, царь Абреим послал просити о замирении, и придалися вси на волю великого князя и воевод его, и плен российский казанский царь весь отдал, что получено было за четыредесят лет, а притом и дань прислала великому государю»[103].
Вроде как на этот раз перед нами явный успех русского оружия, но, в отличие от предыдущей неудачной кампании, в источниках он описан крайне лапидарно. О планировании похода известно немногое. Можно предположить, что теперь подготовка оказалась на высоте, а рати четко действовали по заранее продуманному сценарию. Были решены вопросы снабжения, логистики и инженерного обеспечения войск. Иначе едва ли получилось бы так быстро выстроить контрвалационную линию (тот самый «острог») вокруг казанской крепости и перекрыть поступление в город воды. Для этого требовалось привезти с собой материалы, инструмент и необходимое количество посошной крестьянской рати в качестве рабочей силы. Конечно, в Казани возводился далеко не Адрианов вал, но все равно инженерная задача перед русскими войсками стояла масштабная.
Хотя сообщение об отведении воды от города, окруженного реками и озерами, вызывает некоторые вопросы. Предположим, что построенный русскими ратями острог отрезал казанцев в кремле от Казанки и Булака, а тянувшиеся от системы озер неподалеку протоки наскоро перекрыли плотинами. Но с трудом верится, что в городской цитадели не вырыли ни одного колодца. Оттуда рукой подать до крупных водоемов, и с грунтовыми водами все должно быть в порядке, даже несмотря на расположение кремля на возвышенности.
Возникает крамольная мысль: вдруг перед нами очередная аллюзия или даже, как модно сейчас говорить, пасхалка, которыми так богаты русские летописи?
К примеру, возможна аналогия с осадой Алезии войсками Гая Юлия Цезаря в 52 г. до н. э. Здесь вам и осада столицы непокорного соседа, и выстроенная контрвалационная линия вокруг города, и сооружение плотин, и даже Рим, только теперь уже третий. С другой стороны, об остроге и отведении воды упоминается лишь вскользь, без обычных для летописцев цветистых пассажей, которые напрямую указывают на авторитетный источник вдохновения («Записки о Галльской войне»).
Впрочем, строили московские войска острог или нет – интересный, но непринципиальный вопрос. Куда важнее политические плоды этой победы. Из всех условий заключенного с Ибрагимом договора источники называют лишь возврат русских пленных, захваченных за 40 лет. Никто не выискивал конкретных людей и не выспрашивал, как долго они томятся в «подрайской землице». Москва просто освобождала всех невольников, которые на тот момент пребывали в Казани. И таковых было немало: столица ханства являлась крупным перевалочным пунктом, откуда ценные «трудовые ресурсы» рассылались по невольничьим рынкам Востока. Акцент на данном пункте договора в источниках косвенно свидетельствует о том, что именно его несоблюдение казанцами и послужило казус белли для возобновления войны в августе 1469 года. Наряду с «отполонением» русских людей важным итогом похода стало восьмилетнее затишье, в ходе которого крупных военных столкновений между Москвой и Казанью не было.