Как отмечал исследователь Михаил Худяков в 30-е годы прошлого века, в массовом сознании Казанское ханство предстает подобием монгольских степей с войлочными юртами и лишь одним городом посреди ничего. Разве что кочевья перемежались лесами, где вместо лихого всадника хозяйничал местный зверобой с луком из гнутой палки. А вместо закона всем правил обычай.
Трудно сказать, действительно ли представления о Казани были такими во времена Михаила Георгиевича или описанная им картина – лишь преувеличение ради красного словца. Сегодня же в изучении и популяризации казанской истории совершен настоящий прорыв и речи о родоплеменных кочевниках на территории ханства не идет. Однако еще в 2000-е годы некоторые исследователи стеснялись применять к Казани термин «государство», предпочитая говорить «политическое образование».
На самом деле волжское ханство имело довольно развитый административный аппарат и сложную феодально-служилую структуру. В этом плане оно ничуть не уступало Великому княжеству Московскому и даже имело с ним очень много схожих черт. Словом, это было типичное восточное феодальное государство.
Административно ханство делилось на несколько крупных податных округов, которые уже после завоевания Казани стали называть даругами[65]. В русских источниках они сопоставляются с трактами, ведущими из Казани в Галич, Алат, Зюри и Ногайскую Орду. По одной из версий, именно от «даруги» произошло слово «дорога».
Одновременно ханство негласно членилось на татарский центр и земли подвластных народов. Эти территории историк Худяков почему-то сравнивает с колониальными волостями, которые окружали пятины Господина Великого Новгорода до его завоевания Москвой. Все подконтрольные татарам народы – черемисы, чуваши, мордва и прочие – платили ясак (налог пушниной) ханской власти.
Недовольство размером ясака регулярно добавляло перца во внутреннюю обстановку Казанского юрта, и без того нестабильную в связи с борьбой блоков правящей татарской аристократии и вмешательством в нее иноземных сил. Хотя неправильно полагать, что татарское «правительство» воспринималось всеми подконтрольными народами исключительно как Салтычиха ее бедными крепостными. Луговые марийцы, они же черемисы, обитавшие по равнинам на левом (восточном) берегу Волги, имели немало выгод от своего подчинения Казани. Это и выход на рынок пушнины, которую в изобилии добывали марийцы, и доступ к международной торговле, и военная защита от внешних врагов.
У так называемых горных черемисов, проживавших на высоком правом берегу Волги, отношения с центром складывались хуже. Отчасти это объясняется тем, что по их территориям проходили дороги на Русь и в Крым, по которым перемещались войска и чиновники. Местные жители несли ямские повинности, часто привлекались к починке мостов, а также подвергались нападениям во время походов русских, ногайских и казанских войск. Отделенные от ядра ханства Волгой, жители «горной стороны» имели меньше культурных и политических связей со столицей, а в их преданиях наряду с жестокостью русских и ногайских воинов нередко всплывают рассказы о произволе татарских мурз и князей.
Раз упомянули знать, рассмотрим феодальное и сословное устройство Казанского государства. Помимо хана, аристократическая прослойка здесь включала эмиров, беков и мурз. Первых насчитывалось буквально несколько человек во всем ханстве. Это были самые крупные феодалы и представители ведущих татарских родов: Ширин, Барын, Аргын и Кипчак[66]. С некоторыми оговорками их можно сравнить с удельными князьями Великого княжества Московского. Своими вотчинами (тарханами) эмиры владели на безусловных началах и передавали их по наследству исключительно старшим сыновьям. Точно так же наследовался и сам титул. Младшие же отпрыски не получали ни земель, ни привилегий отца: им была прямая дорога в духовенство или служилое сословие.
На ступень ниже по феодальной лестнице стояли беки. Хотя в русских источниках их часто называют князьями, на деле уместнее сравнение с крупным московским боярством. Младшие сыновья беков становились мурзами или мирзами (в переводе с персидского «сын князя»). Сама собой напрашивается аналогия с русскими детьми боярскими.
Схожие черты двух страт не ограничиваются их названиями. Во-первых, мурзы также составляли основную массу военной аристократии своего государства. Во-вторых, подобно дворянам или детям боярским, они получали землю на условных началах взамен несения военной или – реже – государственной службы. В татарских странах такая практика именовалась союргальным правом. Со своих поместий (союргалов) казанские служилые аристократы зарабатывали себе на жизнь. Часть помещичьих доходов шла на боевых коней, воинское снаряжение. Как и дети боярские, мурзы должны были не только воевать сами, но и выставлять какое-то количество снаряженных боевых послужильцев. Взамен служилые аристократы, как правило, получали право передавать свой союргал старшему сыну, если тот тоже становился воином, освобождались от некоторых податей и имели частичный судебный иммунитет. Каких-либо документов, регламентировавших сроки ратной службы и четкие обязанности союргальной или вотчинной (тарханной) аристократии, не сохранилось. Как считает исследователь Искандер Измайлов, многое зависело от конкретного случая и определялось обычаем.
Другим сословным столпом Казани являлось мусульманское духовенство, позиции которого в волжском ханстве были чрезвычайно сильны. Достаточно сказать, что формально второй персоной в татарском государстве считался никакой не эмир, а сеид, избиравшийся из числа потомков пророка Мухаммеда. Жаль, что в источниках не сохранилось сведений о том, как казанцы отслеживали родословную кандидатов на этот важнейший пост. Также значимыми духовными лицами были имамы, шейхи, муллы. Большую часть из них (впрочем, как и военно-служилых аристократов) составляли представители знатных татарских родов.
Исламское духовенство не только отправляло культ и несло в массы слово Аллаха. От его имени оно осуществляло судопроизводство по принципам шариата и, по сути, регламентировало все стороны жизни. Принимали мусульманские иерархи и самое активное участие в государственных делах. Повторимся, что сеид даже мог возглавлять посольские миссии, что было немыслимо, скажем, для московского митрополита.
Ниже духовенства и аристократии по сословной лестнице располагались огланы – привилегированные военные. Многие из них служили в ханской гвардии и занимали высшие «офицерские» посты. Формально не принадлежа к числу знати, по своему положению они несильно отличались от мурз. Отслужив определенный срок, огланы возвращались в свои наделы. Их старшие сыновья вступали в наследование, если продолжали ратное дело отца во славу ханства. Младшие же получали союргальное право, то есть могли рассчитывать на поместье при поступлении на военную службу. Правда, огланам в основном доставался гораздо меньший кусок земельного пирога, чем мурзам.
В мирное время и те и другие в основном собирали ясак с податного населения. Некоторые огланы занимали важные административные должности и даже вели торговлю. А отдельные из них, как Кучак и Худай-Кул, и вовсе умудрились встать во главе государства на закате существования ханства. Как отмечает М. Худяков, рост значимости огланов в госуправлении объяснялся усилением внешней угрозы и необходимостью поставить государство на военные рельсы.
Мелкой служилой аристократии подчинялись казаки – самый многочисленный боевой элемент в ханстве. В отличие от вышеупомянутых степных скитальцев, каковым одно время был даже сам Улу-Мухаммед, эти вояки уже имели нечто общее с Тарасом Бульбой. В мирное время они по большей части занимались сельским хозяйством на своих небольших наделах. Именно казачеству принадлежала четвертая часть всех земельных угодий ханства. При этом они освобождались от всех или части податей в казну. Взамен им надлежало охранять неприкосновенность границ государства.
В источниках зачастую разделяются дворные (ички) и задворные казаки. Первые служили непосредственно в столице (при дворе), вторые – на периферии, в улусах и сельской местности. Хотя некоторые исследователи считают, что на самом деле под термином «ички-казаки» понимается что-то вроде беков.
Еще одним «сословием» ханства условно можно назвать чиновников, которые обладали значительным влиянием, хотя еще и не превратились в неприкосновенных. За исключением разве что «министров», чье могущество объяснялось не только занимаемыми должностями. На административный Олимп попадали лишь представители все той же высшей аристократии и духовенства.
Заметную роль в жизни государства играли и функционеры при дворе хана – хранители ключей, печатей, финансов. Находясь непосредственно подле трона, они были осведомлены о многих гостайнах, погружены в придворные «скандалы, интриги, расследования» и зачастую сильно влияли на персону правителя.
Пользовались большим авторитетом среди населения также хакимы и кадии, которые вершили суд по принципам шариата. Судя по всему, первые принадлежали к высшим судебным инстанциям, а вторые – к местным провинциальным.
На местах же обширный чиновничий аппарат выполнял фискальные функции и обеспечивал поступления налогов, пошлин и поборов в казну. «Писцы, книжники, уставодержальники, собиратели, данщики, таможники, поборщики, приказники, заказники, пошлинники, поплужники, весовщики и т. п. Чиновники непрерывно производили большую работу, – писал М. Худяков. – Страна была усеяна таможнями и заставами, на перевозах через реки стояли побережники и лодейники, взимавшие пошлину в казну за переезд и перевоз грузов, на заставах поджидали проезжих заставщики и таможники, собиравшие пошлину с провозимых товаров».
Нельзя обделить вниманием и простых смертных – крестьян, горожан, ремесленников. Тех, кто производил весь прибавочный продукт и кого незатейливо называли «казан кешелэр». Такие же тягловые, как крестьянская лошадка, они обеспечивали основные поступления в ханскую казну.
Население платило подати с любых доходов (тот самый ясак, десятинный налог), с урожая (что-то вроде оброка, именовавшегося в ханстве «клан»), за право заниматься той или иной деятельностью (торговлей, определенными промыслами). Одна часть населения несла основные повинности непосредственно перед ханской властью, другая – перед мечетью, третья – перед феодалами. Налоги взимались подушно, то есть с каждого крестьянина или горожанина, каким бы ни был род его деятельности.
Возлагались на кешелэр и обязанности предоставлять лошадей, фураж, продовольствие (сусун) и постой проезжающим мимо чиновникам. Разве можно не приютить того, кто непрестанно думает о «Казани-матушке» и трудится на административных нивах? Ради них не грех было после работы в поле, допустим, отправиться чинить мост или валить лес, как нередко предписывали трудовые повинности.
Что же получал кешелэр взамен, кроме права дышать воздухом и трудиться на благо ханства и господ? Как и в любом феодальном государстве, защиту от внешних врагов и освобождение от участия в боевых действиях за очень редкими исключениями. Была наградой народу и хотя бы формальная личная свобода[67]. Собственно, на этом все выгоды и заканчивались. Никакого участия в управлении ханством тягловое население не принимало.
Вся власть и государственная машина в Казани держались на трех китах – самом хане с его аппаратом, высшем законосовещательном органе, который на персидский манер назывался Диваном, и Курултае. Члены Дивана имели звание «карача». По сути, это были визири или, другими словами, министры. Руководил ими Ул-карачи – казанский великий визирь. Получали такие должности исключительно эмиры или другие крупные феодалы, высшие военачальники и представители духовенства. Подобные посты занимались пожизненно. «Слезть с Дивана» можно было, лишь попав в немилость к хану либо уйдя в лучший из миров.
При всем законосовещательном характере этот «совет министров» управлял государством вместе с ханом и влиял на него с помощью различных политических блоков и «партий». Наибольший карт-бланш карачи получали с утверждением на троне малолетних или слабых правителей. Ими члены Дивана манипулировали как марионетками.
Наследованный же от Золотой Орды Курултай собирался в исключительных случаях общегосударственного масштаба. В литературе он нередко сравнивается с вечем. Но не стоит представлять себе казанский вариант новгородской «вольницы», которая, впрочем, и сама по себе была далека от демократического плебисцита. Курултай являлся сословным представительством с участием духовенства, огланов, эмиров, беков и мурз. Возглавлял такое собрание трех сословий обычно сам хан. Из сохранившихся источников до конца неясно, как часто созывался Курултай. По мнению ряда историков, косвенно на подобные случаи указывают упоминания в русских летописях о решении какой-либо проблемы «всей землей Казанской». Например, именно такая формулировка применяется относительно к событиям 1551 года, когда в ханстве обсуждались перспектива возведения на трон Шаха-Али и территориальные уступки Москве. Похоже, что главными поводами для созыва Курултая становились низложение действующего или избрание нового хана, вопросы войны и мира, заключения важных дипломатических соглашений.