Казаки везде высматривали, о всем давали знать и под предводительством Платова дрались необыкновенно.

Двадцать второго июля состоялось долгожданное соединение русских армий под Смоленском. Багратион, довольный и возбужденный, писал Алексею Ермолову, в то время начальнику штаба 1-й армии: «Насилу выпутался из ада. Дураки меня выпустили». Древний Смоленск приветствовал соединение русских армий торжественным колокольным звоном своих многочисленных церквей. Участник этого исторического момента Федор Глинка писал: «Армия наша немногочисленна, но войска никогда не бывали в таком устройстве, и полки никогда не имели таких прекрасных людей. Войска получают наилучшее продовольствие; дворяне жертвуют всем. Со всех сторон везут печеный хлеб, гонят скот и доставляют все нужное добрым нашим солдатам, которые горят сразиться у стен Смоленска. Некоторые из них изъясняют желание сие самым простым, но, конечно, из глубины сердца исходящим выражением: мы уже видим седые бороды отцов наших, говорят они; отдадим ли их на поругание? – Нет! Не бывать тому! Сыны их умеют сражаться и умирать»[608].

Генерал Ермолов отмечал, что «во время пребывания армии в Смоленске неприятель на некоторое время остановил своои действия. Армия, после продолжительного отступления, не смела верить своему отдохновению, и причины оного отнесены были на счет бдительности Платова, начальствовавшего тогда передовыми войсками. Услуги его почтены были чрезвычайными»[609].

После соединения в Смоленске русское командование решило нанести неожиданный контрудар по французской армии, корпуса которой были разбросаны на значительном расстоянии друг от друга. Ко всему, сам Смоленск представлял собой достаточно мощное укрепление, обнесенное крепостной стеной с семнадцатью башнями и бойницами. Позади стены солдаты сделали специальные устройства для орудий. Главная часть города располагалась на левом берегу Днепра, где находились Красненское, Мстиславльское, Рославльское и Никольское предместья. Наступил час битвы…

Готовился к сражению и Наполеон. Его план заключался в том, чтобы корпусами Даву, Нея и Понятовского штурмом овладеть Смоленском, а в это время 8-й корпус Жюно[610] должен был выйти на большую Московскую дорогу и воспрепятствовать отходу соединений русской армии к Москве. В общем, Наполеон собирался в этом сражении покончить со всей русской армией, чтобы потом продиктовать Александру Первому свои условия мира.

Накануне Смоленского сражения 4–5 августа 1812 года силы русских составляли 130 тысяч бойцов (непосредственно в бою приняли участие 38 тысяч человек), французов – 182 тысячи солдат и офицеров (бою участвовало 45 тысяч)[611].

Четвертого августа после непродолжительной бомбардировки города французы двинулись на штурм Смоленска. Около часу дня Ней направил Вюртембергскую дивизию против западного предместья города. Бригада генерала Гюгеля[612] проникла в Красненское предместье и укрепилась на кладбище. Одновременно с юга пошла в атаку 1-я дивизия Морана, справа от нее двигалась 2-я дивизия Фриана[613], а слева – 3-я дивизия Гюдена[614] под непосредственным командованием самого Даву. Но здесь французы смогли овладеть только Мстиславльским предместьем, а их дальнейшие усилия разбились о стойкость русских.

Даву на ночь удержал захваченные позиции в предместьях и готовился с утра повести атаку через один из проломов в крепостной стене. В два часа дня Наполеон приказал Понятовскому атаковать Малаховские ворота и восточные предместья Смоленска вплоть до Днепра. Поляки легко захватили предместья, но проникнуть в город не смогли.

Около пяти часов вечера наступил апогей штурма: войска Даву при поддержке корпуса Понятовского начали решительный штурм Малаховских ворот. Они перешли сухой ров и оттеснили русских в город. Но в это время подоспело подкрепление из состава Первой армии, и французы были остановлены. В восемь часов вечера раздосадованный Наполеон велел прекратить атаки. Он не ввел в дело ни молодую гвардию, ни другие элитные войска, находившиеся в резерве. Французы и так потеряли восемьдесят тысяч бойцов выбывшими из строя, и Наполеон решил больше не идти в лобовые атаки, а перейти Днепр выше Смоленска и Шеина Острога или вброд у Прудищева и натиском между позициями русских армий заставить их покинуть город.

Барклай де Толли, видя стремление Наполеона навязать русским генеральное сражение, приказал отступать. Потери русских в Смоленском сражении убитыми и ранеными составили 12 тысяч человек (4 тысячи убито, 8 тысяч ранено), французы потеряли 14 тысяч убитыми и ранеными[615].

Воинственно настроенные генералы принялись уговаривать осторожного военного министра продолжать оборону, а князь Багратион, генерал Беннигсен и великий князь Константин Павлович требовали даже перехода русской армии в контрнаступление, не подозревая, что именно этого и жаждал французский император, чтобы взять русских превосходящими силами в «клещи» и разгромить их. Барклай лучше всех в той ситуации понимал, что переправа французов выше Днепра сделает положение русской армии отчаянным, поэтому, не колеблясь, отдал приказ об отступлении. Решение это было абсолютно правильным, ибо враг объективно был неизмеримо сильней русской армии. Это точно подметил участник Смоленского сражения, поэт Федор Глинка, который писал:

Для скрытности движения войск Барклай решил отступать ночью. Русские отходили двумя колоннами. В арьергарде ближайшей к Днепру колонны шли донцы, отряженные из корпуса Платова. Сам же атаман занял постами казаков дорогу и пространство севернее левого фланга армии. В дальнейшем эти казачьи полки должны были собраться у Соловьевой переправы и составить общий арьергард русской армии. Отход 1-й Западной армии прикрывали и казаки лейб-гвардии казачьего полка во главе с полковником И. Е. Ефремовым[617], разгромившие партию французских разведчиков, пытавшихся ночью переправиться через Днепр и отрезать отход русских[618].

Оставляемый русскими войсками Смоленск погибал в пламени страшного пожара. Густой дым застилал улицы и площади, стоны раненых, вопли и крики женщин и детей, ружейная пальба, треск барабанов, гром пушек слились в неимоверный, душу раздирающий шум. Длинные ряды подвод с ранеными тянулись среди этого хаоса. К исходу дня из горящего города под заунывно-тревожный звон колоколов вынесли чудотворную Смоленскую иконы Богоматери. В два часа ночи раздались оглушительные взрывы: то взлетели на воздух пороховые склады, подожженные русскими саперами. Казаки Платова на рысях проскакали по улицам Смоленска, громко оповещая оставшихся жителей об отступлении русской армии и предлагая тем, кто хочет уйти из города, собираться немедленно, пока еще не зажжен днепровский мост.

К утру русские покинули славный город. Наступила тишина, тем более напряженно-удивительная, что установилась она на фоне черного дыма и разрушенных домов. В четыре часа утра в Смоленск вошли передовые части Великой армии.

Вскоре на стенах оставшихся домов Смоленска появились отпечатанные на листах бумаги воззвания Наполеона к жителям города. В них говорилось: «Смоленские обыватели! Французские войска и гражданское правление употребляют все способы, дабы предоставить вам спокойствие, защиту и покровительство. Приходите и приезжайте в город Смоленск, где открывается новое присутствие под названием «муниципалитет», то есть городской правительственный совет. Здесь будут разбираться всякие дела с участием вас, русских граждан. Около дорог, по которым проходят войска, одни поля и сенокосы разорены, но другие остались в целости, между тем владельцы их скрылись, и французское правление не знает, как с этими землями быть. Поэтому, господа помещики и прочие землевладельцы, явитесь и имейте доверие к нашему правлению. Вы будете спокойны, в чем уверит вас французский император и восстановит прежний порядок. Вы, крестьяне, снятый ныне с полей озимый хлеб и прочие сельские продукты, за оставлением себе на обсеменение и продовольствие, привозите их, как и прежде, для продажи в город Смоленск, где в течение короткого времени, вследствие множества французского народа, получите весьма изрядные выгоды… Если же вы желаете какой-либо защиты, то объявите об этом, и вас император французский примет под свое покровительство. Крестьяне, будьте спокойны, занимайтесь без всякого страха вашими работами, французские войска вам уже не будут больше мешать; они удалятся отсюда.

Что же касается войск, которые имеют намерение проходить здесь в будущем времени, то им даны строжайшие предписания, чтобы вам притеснений и обид никаких не учинять. Французское правительство ожидает от вас привоза в город по-прежнему хлеба и прочих жизненных продуктов, за которые вы будете получать выгодную плату и большие деньги от самого французского императора; он в настоящее время пребывает в ожидании от вас повиновения и покорности»[619].

Стремясь привлечь на свою сторону мощные слои крепостного населения России, Наполеон 25 июля 1812 года обнародовал антикрепостнический манифест собственного авторства под названием «Ответ французского гренадера». Критикуя крепостнические порядки в России, Наполеон писал, обращаясь к русским крестьянам: «Недалеко то время, когда мы дадим свободу вашим братьям, уничтожим рабство в Российской империи и восстановим вас в ваших правах…»[620]. Уже будучи на острове Святой Елены, Наполеон утверждал: «Я провозгласил бы свободу всех крепостных в России и уничтожил бы крепостнические права и привилегии дворянства. Это создало бы мне массу приверженцев»[621]. Однако официального манифества о даровании российским крепостным свободы Наполеон так и не издал, ибо, как он сам говорил в речи на заседании сената Франции 20 декабря 1812 года, что «когда… узнал грубость нравов этого многочисленного класса русского народа, я отказался от этой меры, которая обрекла бы множество семейств на смерть, разграбление и самые страшные муки»[622]. Некоторые французские историки считают, что отказ Наполеона отменить крепостное право в России стал одной из причин его поражения в Отечественной войне 1812 года.

…Покинутый русской армией и захваченный французами Смоленск опустел. Сопровождавший Наполеона Коленкур записал в те дни: «В городе остались лишь несколько старух, несколько мужчин из простонародья, один священник и один ремесленник». И это было все, что осталось от пятнадцатитысячного Смоленска.

На другой день после взятия города авангард Наполеона подошел к Соловьевой переправе, но мосты через реку уже были разрушены, донцы на лошадях последними переправлялись вплавь. Французы бросились преследовать казаков, но Платов артиллерийским огнем с противоположного берега остановил наступательный порыв противника.

С рассветом следующего дня французы стали наводить мосты под прикрытием артиллерии и стрелков. Платов приказал егерям и артиллерии отойти, а сам «лавой» выманил французов с занимаемых позиций и удачно навел их на артиллерию и пехоту. Ружейными залпами и губительным артиллерийским огнем русские внесли опустошение в ряды противника. Бой длился до полуночи. Горстка русских отстаивала каждую пядь родной земли, однако силы французов значительно превосходили русских, арьергард медленно отступал, сдерживая натиск громадных сил неприятеля.

Войдя в Смоленск, Наполеон подумывал о том, чтобы остановиться здесь и завершить кампанию 1812 года. Вспомним, что еще в Витебске, в начале августа 1812 года, Наполеон говорил своему любимцу, неаполитанскому королю Мюрату: «Первая русская кампания окончена… В 1813 г. мы будем в Москве, в 1814 г. – в Петербурге. Русская война – это трехлетняя война»[623]. И вот сейчас завершить кампанию 1812 года в Смоленске императора, кроме Мюрата, горячо убеждали и другие маршалы. И в самом деле, после Смоленска положение Великой армии стало ухудшаться. Если в Вильне соотношение французских и русских войск было три к одному, то после Смоленска оно снизилось до пяти к четырем. Неважно обстояли дела и с питанием армии. Случалось, что французские солдаты по пять-шесть дней не получали печеного хлеба. Уход за больными находился на низком уровне: в Смоленске госпиталь с сотней раненых четыре дня оставался забытым. Для полководца, ведущего войну методически, явно вставал вопрос: не пора ли приостановить движение армии, подтянуть тылы, закрепиться в занятых областях и завершить войну на следующий год.

Наполеон раздумывал, взвешивая силы сторон, но решения пока не принимал.

После некоторого колебания вскоре Наполеон твердо решил идти на Москву и после ее занятия завершить кампанию 1812 года.

– Честь, слава и отдых – все это будет в Москве и только в Москве! – заявил Наполеон Мюрату, горячо настаивавшему на остановке в Смоленске. – Москва нас погубит! – пророчески предсказал неаполитанский король, но подчинился приказу императора и с корпусом продолжал преследование русской армии.

После оставления русскими войсками Смоленска многие в России стали задумываться над сложившимся положением. Неужели все погибло? Неужели без генерального сражения Барклай сдаст Наполеону Москву и отдаст иноплеменнику Россию? Если верить рассказам очевидцев, в русской армии разыгрывались невообразимые сцены: дело доходило до того, что командующие армиями в присутствии подчиненных ругали в буквальном смысле этого слова один другого:

– Ты – немец, тебе все русское нипочем! – кричал Багратион на Барклая.

– А ты, дурак, и сам не знаешь, почему себя называешь коренным русским! – хладнокровно парировал шотландец[624].

Багратион прилюдно называл Барклая де Толли изменником, считая, что тот ведет «гостя» в Москву. Князя поддержал Платов, который после оставления русскими войсками Смоленска в запальчивости воскликнул:

– Вы видите – я одет только в плащ. Я никогда не надену больше русского мундира, так как это стало теперь позорным[625].

Безусловно, сказано это было в минуту сильного раздражения и, конечно, являлось несправедливым упреком по отношению к Михаилу Богдановичу, ибо отступление русской армии диктовалось не желанием Барклая, а суровой действительностью, которая была такова, что Наполеон, имея огромное превосходство во всем, кроме храбрости, сам искал генерального сражения и, конечно, разбил бы малочисленную русскую армию. Барклай с его холодным дисциплинированным умом и поразительно спокойным характером, понимал это. Надо думать, понимали сложившиеся обстоятельства и Багратион с Платовым, однако оба, сильно утомленные беспрерывным отступлением и мелкими каждодневными стычками с французами, считали, что шотландец Барклай мало делает для спасения России, для разгрома Наполеона.

Михаил Богданович, выражая свое возмущение действиями Багратиона и Платова, писал императору Александру: «Уж очень неприятно видеть, что князь Багратион вместо того, чтобы исполнять немедленно приказы… теряет время на излишние рассуждения, да еще сообщает их генералу Платову, запутывает голову этому генералу».

Оставление Смоленска удручающе подействовало на Матвея Ивановича. Он понял, что предстоит затяжная общенародная война с полчищами Наполеона, ибо силами армии управиться с врагом не удалось. 26 июля Платов призвал писаря и продиктовал в Новочеркасск письмо: «Господину генерал-майору Войска Донского войсковому наказному атаману и кавалеру Денисову 6-му[626], – диктовал атаман. – По настоящим обстоятельствам войны предусматриваю я надобность в увеличении сил Войска Донского… Вследствие сего рекомендую вашему превосходительству по получении сего сделать обще с войсковою экспедициею как наискорее наряд по всему Войску офицерам, урядникам и казакам… По наряде выкомандировать их из Войска командами порознь, не дожидаясь одна другой, а какая прежде наряжена будет выступить в поход, ту и отправлять, начиная с нижних станиц». В заключение своего послания Денисову Платов отмечал, что победа над сильным врагом, каковым является армия Наполеона, «зависит сколько от помощи Божьей, столько и от общего и единодушного ополчения противу нашествия врага, по одолении которого возвратятся все со славою в дома свои»[627].

С этого момента на Дону под руководством энергичного и деятельного Андриана Карповича Денисова, который в отсутствие Платова, исполнял должность войскового атамана, началось формирование донского казачьего ополчения, сыгравшего заметную роль в разгроме Наполеона.

Несмотря на отступление русской армии, вести о победах казаков Платова над кавалерией наполеоновских маршалов дошли до донских станиц, вызвав волну воодушевления среди донцов. Казак станицы Серединской Ермолай Гаврилов писал в действующую армию Платову: «Отец ты наш, Матвей Иванович. Пронеслась у нас весть веселая, что победил ты, государь, рать силу неверную, что нестолько-то их в полон побрал, сколько нанизал на наши донские копья булатные. Мы, старики, государь, от той вести ожили, и Спасу с Пречистой поклонилися, за тебя и за детей своих им помолилися.

…Наш Макар Федорович ездил с Дона в ближнюю губернию и привез нам весть, что в каких-то бусурманских бумагах писано, что дивится француз, как мы, мужики вишь простые, с бородами и в кафтанах долгополых завсегда ему ребра пересчитываем. О, мои, дескать, люди умные, изо всех народов самый храбрый и великий, разумеет-де и построить крепость и приодеться, перед бабами задать выпляску, и мост навести, и в цель стрелять… С крепостями да с их плясками не далеко залетят они.

…Мы деремся ведь и за дом, и за детей, за царя и веру православную. Вы деретесь за звездочку, за золото, да за Бова Королевича… Ну да как же не любить нам нашу родину, не любить нам Дона батюшки? Супостаты нечестивые! Не дивитесь вы этому. Дорогого у нас много есть: нам земля дороже золота, нам вода вкуснее ваших вин. Атаман у нас наш казак донской, на земле нашей родился он, и в воде нашей в купеле был. Не под стать нам ваши выдумки, Вы умнее нас, ну так и быть люди умные. Вам мы не завидуем. …Ай, спасибо тебе, отец наш, Матвей Иванович, что ты держишься старинушки. Помогай тебе, государь, Небесный царь»[628].

Двадцать седьмого июля войска Платова нанесли тяжелое поражение войскам генералов Л. П. Монбрюна[629] и П. О. Себастиани[630] в сражении при Молевом Болоте. На рассвете этого дня атаман, находившийся в деревне Зарубинка, получил срочное донесение от генерал-майора Денисова 7-го, что противник в составе примерно девяти кавалерийских и одного пехотного полков движется от деревни Лешня к Зарубинкам. Платов собрал корпус в «кулак», двинулся навстречу противнику и напал на его авангард. Завязалась яростная схватка. Казаки Мельникова 3-го, Иловайского 5-го и Денисова 7-го опрокинули врага и гнали его почти две версты. Неожиданно французы получили значительное подкрепление, с новыми силами атаковав уставших донцов. А когда ожесточенный бой закипел по всему полю у Молева Болота, атаман ввел в дело резерв. Атаманский, Харитонова 7-го и Кутейникова 2-го полки мощным тараном врезались в левый фланг французов. Более часа кипело сражение. Генералы Дмитрий Кутейников и Николай Иловайский, еще полностью не оправившиеся от ан, полученных в бою при Мире, сражались в общем строю, как рядовые казаки. В ходе боя наступил момент, когда полк французов во главе с командиром ринулся в «психическую» атаку на донскую артиллерийскую батарею, которая поливала их картечью. Платов, стоя на пригорке и в зрительную трубу наблюдая за ходом боя, залюбовался работой своих артиллеристов: каждый залп донских орудий прорубал в колонне французов широкий коридор. Но настырные французы храбро лезли на холм, где стояла батарея. Казалось, еще мгновение и батарея погибнет. Но Платов развернул на наступающих французов два казачьих полка: Харитонова 7-го и Мельникова 3-го[631]. Они и довершили разгром мужественного противника, взяв в плен командира французского полка. Одновременно по приказу Платова началась решительная атака на измотанного в бою противника. Полутораверстная «лава» захлестнула и поглотила французов, как океанская мощная волна захлестывает утлые суденышки. Подоспевший к полю боя с тремя гусарскими полками генерал-майор граф Пален был брошен Платовым на преследование разбитого врага. В ходе боя казаки «пощипали» штаб-квартиру генерала Себастиани, захватив важные бумаги, из которых стало ясно, что маршалу Мюрату известны наступательные планы русских[632].

В рапорте военному министру уставший за день Платов сообщал: «Неприятель потерял большое количество, если не больше, то по крайней мере половину кавалерийского корпуса его, из пехотинского же полка осталось не более ста человек и те спаслись кустарниками… Неприятель пардона не просил, а войска российские, быв разъярены, кололи и били его»[633]. Барклай де Толли остался доволен действиями казаков…

Кроме казаков Платова в боях участвовали и другие казачьи полки. Прикрывая отход русской армии от Смоленска, лейб-гвардии казаки В. В. Орлова-Денисова не единожды схватывались с французской кавалерией. Значительное сражение произошло у них с французами седьмого августа между деревнями Валутина Гора и Лубино, расположенных в десяти верстах от Смоленска. Именно сюда двигался 40-тысячный корпус маршала Нея, который после захвата Смоленска Наполеон отправил для захвата перекрестка дорог у деревни Лубино, чтобы перерезать коммуникации отходившей к Соловьевой переправе 1-й армии Барклая де Толли. Оборонялся здесь трехтысячный отряд генерала П. А. Тучкова. Оценив стратегическое значение лубинского участка, Тучков занял удобную позицию на высотах около Смоленской дороги, между деревнями Валутина Гора и Лубино. Этот маневр оказался крайне своевременным.

Французский маршал думал с ходу сбить с позиции небольшой русский отряд, но солдаты Тучкова стояли непоколебимо и уверенно отразили атаки французов. После трех часов дня Тучков отошел на позицию за реку Строгань.

Здесь-то к нему и присоединился 1-й кавалерийский корпус генерала В. В. Орлова-Денисова, в составе которого находились лейб-гвардии казачий полк и пять донских казачьих полков[634], в результате чего силы русских увеличились. Расставив свои полки «в четыре линии», в которой «пять полков Донских казачьих» составили левое крыло, Орлов-Денисов стал ждать нападения. «Едва успел граф Орлов-Денисов сделать эти распоряжения, – записано в боевой летописи лейб-гвардии казачьего полка, – как два французских пехотных полка стали выходить из кустарника и открыли огонь. Он приказал отступать, чтобы увлечь противника подальше, после чего Мариупольцы и лейб-казаки бросились в атаку: оба французских полка изрублены на месте… Не довольствуясь этим успехом, наша первая линия, поддержанная второю, помчалась далее против показавшейся французской кавалерии из колонны Мюрата и опрокинула ее… Неприятель двинул одну колонну своих войск вправо, к лесу, в обход нашего левого фланга, и эта колонна открыла сильный пушечный и ружейный огонь. Тогда, граф Орлов-Денисов, видя умножающиеся против него силы непиятеля, послал к главнокомандующему армиею просить подкреплений. Получив вскоре затем подкрепление из двух пехотных полков и нескольких орудий, он донес главнокомандующему, что до ночи не уступит Мюрату ни шагу. Вот как описывает дело барон Жомини: «Мюрат, стесненный справа и слева лесами и болотами не мог успешно действовать своею кавалерией. Орлов-Денисов несколько раз опрокидывал головы колонн его, хотевших дебушировать за Латышино против левого фланга русских. Должно признаться, Орлов-Денисов показал в этой борьбе столько же мужества, сколько показывал до того храбрости и деятельности король Неаполитанский»[635].

Упорный бой длился здесь до поздней ночи. Русские отстояли свои позиции, постоянно контратакуя. Последняя контратака проходила уже при лунном свете. Возглавил ее сам генерал Тучков. Во время схватки он получил ранение штыком и попал в плен. Пленивший Тучкова французский офицер был награжден орденом Почетного Легиона.

К этому времени основные силы 1-й армии уже успели переправиться через Днепр. Потери русских в сражении составили пять тысяч человек, французы лишились свыше восемь тысяч. Боем у Валутиной Горы завершилась двухнедельная Смоленская операция, в результате которой пал Смоленск, и русские вновь отступили, так и не дав генерального сражения, которого так жаждал Наполеон[636].

Когда пленного Тучкова привели к Наполеону, тот затеял с ним разговор о войне и мире.

– Генерал, скоро ли Барклай даст генеральное сражение или будет все ретироваться?

– Мне неизвестно намерение главнокомандующего, сир, – ответил Тучков.

Заложив руки за спину, Наполеон нервно прошелся перед ним, потом, быстро стрельнув на него глазами, возбужденно заговорил:

– Немецкая его тактика ни к чему хорошему вас не приведет. Русские – храбрая и благородная нация, создана драться благородным образом, на чистоту, а не немецкой глупой тактике следовать. Зачем Барклай оставил Смоленск? Зачем довел этот прекрасный город до такого несчастного положения? Если он хотел его защищать, то для чего же не защищал его далее? Он бы мог его удержать еще очень долго… Императора вашего я люблю, он мне – друг, несмотря на войну. Война ничего не значит. Государственные выгоды часто могут разделять и родных братьев. Александр был мне другом и будет.

Наполеон опять замолчал, давая Тучкову возможность осмыслить сказанное. Потом, резко повернувшись на каблуках, сказал:

– Со всем тем, что я его очень люблю, понять же никак не могу, какое у него странное пристрастие к иностранцам… Как, неужели бы он не мог из столь храброй нации, какова ваша, выбрать людей достойных, кои, окружив его, доставили бы честь и уважение престолу?

И тут Наполеон перешел к главной цели своего разговора, предложив Тучкову написать письмо императору Александру.

– Я прошу довести до сведения вашего государя, я ничего более не желаю, как прекратить миром военные наши действия. Мы уже довольно сожгли пороху, довольно пролито крови, и что когда же нибудь надобно кончать. За что мы деремся! Я против России ничего не имею. О, если б это были англичане! Это было бы другое дело». – Тут Наполеон, показав себя хорошим актером, изобразил на лице страшный гнев и, сжав кулаки, продолжал: «Но русские мне ничего не сделали. Вы хотите иметь кофе и сахар, ну, очень хорошо, и это все можно будет устроить так, что вы и это иметь будете. Но если у вас думают, что меня легко разбить… Я на все готов! Но зачем же нам по-пустому еще более поливать кровь? Не лучше ли трактовать о мире прежде потери баталии, чем после? Да и какие последствия будут, если сражение вами проиграно будет? Последствия те, что я займу Москву, и какие бы меры ни принимал по сбережению ее от разорения, никаких достаточно не будет».

– Но Москва еще не вся Россия! – спокойно возразил Тучков.

Энергично оборотясь к нему, Бонапарт еще более возбужденно, с некоторым злорадством продолжал:

– Это же самое говорили и австрийцы, когда я шел на Вену, но когда я занял столицу, то совсем другое заговорили. И с вами то же случится. Истинная столица ваша – Москва, а не Петербург. Петербург не что иное, как резиденция, настоящая же столица России – Москва![637]

Он замолчал, думая о чем-то своем… Тучков, заметив это, откланялся…

По мере нарастания сопротивления русской армии и под ударами крестьян, поднимавшихся на борьбу с супостатами, французские завоеватели начали грабить и убивать мирное население захваченных губерний России. Возмущенный варварством солдат Наполеона, Платов писал Барклаю: «Долгом поставляю донести до сведения вашего высокопревосходительства необычный образ войны, употребляемый французами, приличный одним только варварам. Мало того, что они грабят селения, помещичьи дома, бьют жителей, насильничают жен их и дочерей, с священническим саном поступают немилосердно, истязают и выпытывают от них деньги.

…Не благоугодно ли будет вашему высокопревосходительству сей истинно описанный образ войны нашего неприятеля поставить на вид и известие всему отечеству; подобное извещение воздвигнет в сердце каждого праведное рвение к мщению и ревность к учинению всяких пожертвований, дабы изгнать из пределов отечества жестокосердного и несправедливого неприятеля»[638].

Барклай ответил Платову посланием, в котором приказывал призывать «обывателей к истреблению неприятельских патрулей и мелких отрядов». «Внушите, ваше высокопревосходительство, – писал далее военный министр атаману, – что дело идет об отечестве и божьем законе, о собственном имени, о спасении жен и детей»[639].

Наблюдавший за подъемом народного движения, Федор Глинка отмечал: «Настают времена Минина и Пожарского! Везде гремит оружие, везде движутся люди! Дух народный после двухсотлетнего сна воскрес, чуя грозу военную и призывал:

Подходил к концу июль. Отступление русских армий продолжалось. Атаман Платов с корпусом остановился в небольшом селении Холм. Отряды генералов Краснова и Иловайского атаман послал по обоим флангам для ведения разведки, доставления пленных и ободрения жителей окрестных деревень.

Первого августа по приказу Барклая Платов покинул Холм и двинулся к деревне Малюшки. В арьергарде шли полки Иловайского 5-го и Грекова 18-го. На следующий день, без обычных столкновений с противником, атаман прибыл в Инково, где к нему присоединились четыре казачьих полка под командованием генерал-майора Карпова 2-го. Они находились в составе Второй Западной армии и только теперь соединились с корпусом своего атамана. В тот же день Матвей Иванович выслал сильные партии казаков в сторону Рудни, Микулино с задачей обнаружить врага. Однако французов там не оказалось.

Третьего августа Платов получил предписание Барклая, в котором военный министр приказывал ему занять корпусом деревню Елисеево, чтобы облегчить положение армии Багратиона. В тот же день сильный пост казаков занял эту деревню, в которой, как и повсюду окрест, разгоралось пламя народной войны против захватчиков. То здесь, то там, на пути движения войск Наполеона вспыхивали в ночи зловещим пламенем деревни, крестьяне, вооруженные вилами, топорами, а то и просто дубинами, уходили в леса, чтобы оттуда нападать на французские отряды. Скоро пожары полыхали не только на пути движения главной армии, но и на огромных окрестных территориях. Казаки Платова теперь наблюдали, как ночами весь горизонт российского неба светился красным заревом пожаров.

Французы несли значительные потери от нападения крестьян и казачьих отрядов, которые уничтожали фуражиров Великой армии и мародеров, оторвавшихся от своих корпусов в поисках пищи, фуража и вожделенной добычи. Эти нападения и потери, которые несли фуражиры, весьма встревожили Наполеона, он вызвал маршала Бертье и приказал: «Александр, напишите генералам, командующим корпусами армии, что мы ежедневно теряем много людей вследствие недостаточного порядка в способе добывания провианта. Необходимо, чтобы они согласовывали с начальниками различных частей меры, которые нужно принять, чтобы положить предел положению вещей, угрожающему армии гибелью; число пленных, которых забирает неприятель, простирается до нескольких сотен ежедневно. Приказываю снабдить фуражиров достаточной охраной»[641].

Платов, несмотря на меры предосторожности, принятые противником, беспрерывно тревожа врага, уничтожал и брал в плен сотни вражеских солдат и десятки офицеров. И это в то время, когда его корпус значительно поредел в непрерывных схватках с французами. Ко всему, у атамана в другие корпуса русской армии забирались казаки для несения разведывательной и сторожевой службы. В рапорте военному министру от 10 августа Платов сообщал, что «в полках сих, за исключением убитых и раненых разновременно больных и находящихся в разных откомандировках и при вьюках, состоит теперь не более как по 300 человек, а в Атаманском – не более 700»[642]. Поэтому Платов просил Барклая де Толли не отрывать от своего корпуса казаков, ибо теперь, по выходе из Смоленских лесов на равнину, предстояли серьезные схватки с многочисленной кавалерией маршала Мюрата, считавшейся лучшей в Европе.

Постоянное отступление русской армии тягостно сказывалось на войсках. Очевидец этих событий русский офицер И. С. Жиркевич, будущий Симбирский и Витебский губернатор, вспоминал: «…Какая злость и негодование были у каждого на него (Барклая де Толли. – М. А.) в эту минуту за наши постоянные отступления, за смоленский пожар, за разорение наших родных, за то, что он не русский! Все, накипевшее у нас, выражалось в глазах наших, а он по-прежнему бесстрастно, громко и отчетливо отдавал приказания, не обращая ни малейшего внимания на нас»[643].

Такими же были настроения и в провинции. «Нельзя умолчать о тогдашнем неудовольствии публики на главнокомандующего армиею Барклая де Толли, – писал в своих интересных «Записках» очевидец тех событий М. И. Маракуев. – Не имея не только сведений, но и понятия о военной науке, о силе нашей и способах неприятеля, все непременно требовали, чтоб он на каждом, так сказать, шагу побеждал неприятеля, и отступление армии нашей приписывалось не иному чему, как явной его измене»[644].

Великий князь Константин Павлович[645], брат императора Александра, находившийся при армии, постоянно интриговал против Барклая. Наконец, Михаилу Богдановичу это надоело и в Дорогобуже он вызвал великого князя к себе и сказал:

– Ваше высочество! Прошу Вас срочно доставить депешу государю. По важности донесения я никому другому, кроме Вас, доверить не могу. Прошу отбыть сегодня же!

– Но я не фельдъегерь! – вскипел Константин Павлович.

– Прошу выполнить мою просьбу, ваше высочество! – сухо процедил Барклая, и великий князь вынужден был повиноваться.

Багратион продолжал обвинять Барклая во всех смертных грехах. В письме председателю департамента военных дел Государственного совета генералу от артиллерии Алексею Аракчееву он отводил душу: «Воля государя моего: я никак вместе с министром не могу. Ради Бога пошлите меня куда угодно, хотя полком командовать – в Молдавию или на Кавказ, а здесь быть не могу, и вся главная квартира немцами наполнена, так что русскому жить невозможно. И толку никакого нет. Воля ваша. Иль увольте меня хоть отдохнуть на месяц: ей Богу, с ума свели меня от ежеминутных перемен. Я же никакой пользы в себе не нахожу. Армия называется только, но около 40 тысяч, и то растягивают, как нитку и таскают назад и в бок. Армию мою разделить на два корпуса, дать Раевскому и Горчакову, а меня уволить. Я думал истинно служу государю и отечеству, а на поверку выходит, что я служу Барклаю: признаюсь – не хочу»[646].

В кампанию против Барклая де Толли включился и главнокомандующий Москвы и член Государственного совета, граф Федор Ростопчин[647]. Он писал императору в Петербург: «Государь! Ваше доверие, занимаемое мною место и моя верность дают мне право говорить вам правду… Армия и Москва доведены до отчаяния слабостью и бездействием военного министра, которым управляет Вольцоген[648]. В главной квартире спят до 10 часов утра; Багратион почтительно держит себя в стороне с виду повинуется и по-видимому ждет какого-нибудь дела, чтобы предъявить себя командующим обеими армиями… Москва желает, чтобы командовал Кутузов и двинул ваши войска…»[649]

5 августа 1812 года в Петербурге состоялось заседание Государственного совета, на котором рассматривался вопрос о назначении в объединенную русскую армию единого главнокомандующего. Члены совета – генерал-фельдмаршал граф Н. И. Салтыков, главнокомандующий Петербурга С. К. Вязьмитинов, тайные советники князь П. В. Лопухин и граф В. П. Кочубей, министр полиции А. Д. Балашов – обсудили кандидатуры генералов Д. С. Дохтурова, А. П. Тормасова, Л. Л. Беннигсена, П. И. Багратиона, но все они вызвали споры и разногласия. И только когда было названо имя Михаила Илларионовича Кутузова, все члены Совета единогласно решили предложить его императору в качестве главнокомандующего объединенной русской армии.

8 августа 1812 года Александр I подписал указ сенату, в котором говорилось: «Нашему генералу от инфантерии князю Кутузову всемилостивейше повелеваем быть главнокомандующим над всеми армиями нашими»[650]. Объясняя свои мотивы назначения нелюбимого им со времен Аустерлицкого поражения Кутузова на столь высокий пост, император писал своей сестре Екатерине Павловне: «В Петербурге я увидел, что решительно все были за назначение главнокомандующим старика Кутузова. В тех обстоятельствах, в которых мы находимся, я не мог поступить иначе. Я должен был остановить свой выбор на том, на кого указал общий голос»[651]. Вечером того же дня на Каменном острове состоялась непродолжительная аудиенция Кутузова у императора.

Русский офицер, историк и журналист Сергей Глинка, находившийся тогда в действующей армии, отмечал, что «назначение Кутузова главнокомандующим произвело общий восторг и в войсках и в народе. Выдающая писательница той эпохи Анна-Луиза Жермена де Сталь, гонимая Наполеоном за резкие и смелые отзывы и находясь тогда в Петербурге, явилась к Кутузову, преклонила перед ним чело и возгласила своим торжественным голосом: «Приветствую ту почтенную голову, от которой зависит судьба Европы!»[652] «В нем было что-то чисто национальное, делавшее его столь дорогим для русских, – отмечал Ф.-П. Сегюр, узнав о назначении Кутузова, – в Москве радость по случаю его назначения доходила до опьянения: посреди улиц бросались друг другу в объятия, считая себя спасенными»[653].

Одиннадцатого августа Кутузов выехал из Петербурга к армии. В девять часов утра он сел в карету, поданную к его дому на Дворцовой набережной. Большая толпа собравшихся здесь петербуржцев все время выкрикивала пожелания счастливого пути и скорой победы над врагом. От дома Кутузов поехал к Казанскому собору. Здесь, стоя в храме на коленях, он молился, прося победы русскому воинству. Священники подали ему образ Казанской иконы Богоматери. Выйдя из храма, Михаил Илларионович остановился и, обращаясь к священникам, сказал: «Молитесь за меня, ибо посылают меня на великое дело!»

Мог ли знать Кутузов, что пройдет всего девять месяцев, свершив великое дело освобождения Родины от вероломного врага, он отойдет в мир иной, и его бездыханное тело будет доставлено в этот знаменитый собор для погребения и вечного упокоения.

Барклай де Толли был явно расстроен своим смещением и не скрывал этого. «Время отдаст мне должное, – сказал он, узнав о назначении Кутузова главнокомандующим. – Я ввел колесницу на гору, а с горы она скатится сама при малом руководстве. Мой труд налицо, сохраненная, снабженная всем армия, а перед ней расстроенный, упавший духом противник». Император Александр, пытаясь объяснить свое решение о назначении Кутузова главнокомандующим и подсластить «пилюлю», писал Барклаю: «Москва и Петербург единодушно указали на князя Кутузова, как на единственного человека, могущего, по их словам, спасти Отечество. В подтверждение этих доводов говорили, что по старшинству вы были сравнительно моложе Тормасова, Багратиона и Чичагова; что это обстоятельство вредило успеху военных действий и что это неудобство высокой важности вполне устранено с назначением князя Кутузова. Обстоятельства были слишком критические. Впервые столица государства находилась в опасности, и мне не оставалось ничего другого, как уступить всеобщему мнению, заставив все-таки предварительно обсудить за и против в совете, составленном из важнейших сановников империи. Уступив их мнению, я должен был заглушить мое личное чувство»[654].

Кутузов, глубоко уважая Барклая де Толли, как человека, воина и полководца, предложил ему остаться во главе Первой армии. Благодарный Кутузову за доброе отношение, Михаил Богданович в ответном послании новому главнокомандующему писал: «В такой жестокой и необыкновенной войне, от которой зависит сама участь нашего Отечества, все должно содействовать одной только цели и все должно получить направление свое от одного источника соединенных сил. Ныне под руководством Вашей Светлости будем мы стремиться с соединенным усердием к достижению общей цели, – и да будет спасено Отечество»[655]. Достойный ответ!..

В числе первых воздаст должное полководцу Барклаю де Толли великий поэт Пушкин. В одном из своих стихотворений, посвященных Михаилу Богдановичу, он писал:

После публикации этого стихотворения Пушкина обвинили в оскорблении светлой памяти Кутузова. Поэт, отвечая своим критикам, писал: «Неужели должны мы быть неблагодарны к заслугам Барклая де Толли, потому что Кутузов велик»[656].

Семнадцатого августа 1812 года после полудня в лагере русских войск у Царева Займища наблюдалось давно не испытываемое русскими воинами радостное возбуждение: к бивуакам подъезжал новый главнокомандующий всеми армиями Михаил Кутузов. «День был пасмурный, но сердца наши прояснились», – вспоминал один из очевидцев. Поэт и воин Федор Глинка, так же находившийся среди русских воинов у Царева Займища, восклицал: «Я видел его; я видел знаменитого Кутузова… У всех лица сделались светлее, и военные беседы вокруг радостнее. Дымные поля биваков начинают оглашаться песнями»[657].

А Кутузов уже объезжал войска, здороваясь с солдатами, которые отвечали ему громовым «ура!»

– Ну как можно с такими молодцами все отступать и отступать! – говорил полководец сопровождавшим его генералам. Особо подкупала солдат простая манера держаться и скромный походный сюртук главнокомандующего без эполет и белая с красным околышком фуражка. Сидя на маленькой казачьей лошади, Михаил Илларионович напоминал старожилым солдатам великого Суворова, и это сходство вызывало еще больший энтузиазм воинов:

– Приехал Кутузов бить французов!

– Ура! Ура! Ура!

Донские казаки, как и вся армия, восторженно приветствовавшие Кутузова, откликнулись на это событие новой песней:

В дни смены главнокомандующего армии корпус Платова продолжал бои с наседающим противником. Тринадцатого августа казаки дрались с французами в районе города Дорогобужа. До самой ночи удерживал атаман превосходящие силы врага, нанеся ему значительные потери, но вынужден был отступить под напором превосходящего врага. Все шло своим чередом. И вдруг!..

14 августа неожиданно для всех, и прежде всего для самого Платова, атаман был отстранен от командования арьергардом русской армии с передачей его генерал-лейтенанту П. П. Коновницыну. Барклай давно был недоволен тем, что донской атаман, находясь непосредственно под его начальством, тем не менее сражался с неприятелем в составе Второй армии Багратиона и не стремился, как казалось Барклаю, соединиться с его Первой армией. В вину атаману ставилось неумение сдерживать напор превосходящих сил противника, давая тому возможность вплотную приближаться к расположению главных сил русской армии. А это заставляло русское командование раньше времени поднимать расположившиеся на отдых войска, поспешно отправлять вглубь территории обозы с ранеными, продовольствием и боеприпасами. Случалось, что ввиду быстрого отступления на главном напрвлении «оголялись или же оставались без всякого прикрытия незащищенные фланги боковых арьергардов»[658].

Трудно с полной уверенностью в правоте утверждения сказать, была ли в том вина атамана, ибо постоянный натиск значительно превосходящих корпус Платова сил врага не давал ему и малейшей возможности оторваться от французов без ущерба для отступающей армии Багратиона. Да и сам князь удерживал в составе Второй армии корпус Платова, несмотря на приказы Барклая о немедленном соединении казачьего корпуса с Первой армией. Как бы то ни было, но четырнадцатого августа Барклай отстранил Платова от командования арьергардом армии. В пространственном письме Александру Первому военный министр сообщал: «Отдавая отчет о положении дел, позволю себе обратить ваше внимание, государь, на предмет не менее важный. Генерал Платов в качестве начальника иррегулярных войск поставлен на слишком высокую степень, не имея достаточно благородства в характере, чтобы соответствовать своему положению. Он эгоист и сделался сибаритом до высшей степени. Действительно, его казаки очень храбры, но под его начальством не таковы, как они должны быть. Его движения для соединения с первой армией могут служить доказательством. Он делал переходы не более десяти и пятнадцати верст в день, не имея в виду противника. Вследствие этого обстоятельства было бы величайшим счастьем для войск Вашего Величества, если бы Вы нашли возможность под каким-нибудь благовидным предлогом удалить его от них. Таким предлогом могло было бы заявить или образование новых войск на Дону или составление полков на Кавказе».

Это требование Барклая и резкая, местами необъективная, характеристика Платова едва ли могли произвести благоприятное впечатление даже на царя, который знал Матвея Ивановича, как боевого, храброго и умелого военачальника. Тем не менее, в ответном послании Барклаю, Александр Первый писал: «Что касается до атамана Платова, то исполняя ваше желание, я отзову его для личного со мной свидания в Москву под предлогом составления новых полков на Дону»[659].

Получив это послание, Барклай писал императору совершенно противоположное тому, что незадолго до этого: «По Высочайшей Вашего императорского Величества воле, атаман Войска Донского, генерал от кавалерии Платов отправился в Санкт-Петербург. Расставшись с ним, как с одним из благонадежных помощников своих, я не могу умолчать перед Вами, Государь, о тех новых к славе и пользе Отечества подвигах, коими во все продолжение настоящей кампании являл он на каждом шагу. Его примерная храбрость, благоразумие распоряжения и отличное в военных делах искусство обеспечивали все движения наши, удерживали превосходящие силы неприятеля и тем успокаивали целые армии. Я не могу определить цены заслуг его, но приемлю смелость всеподданнейше донести, что они по всей истине достойны тех отличных воздаяний, коими от монарших Вашего Величества щедрот украшаются блестящие доблестями среди военных слуг Ваших и бесстрашных защитников Отечества»[660].

Трудно придумать и воздать больших похвал атаману, чем эти, но еще труднее соотнести эти похвалы с предыдущим письмом Барклая де Толли Александру Первому!

Хотя Барклай известил императора о поездке Платова в Петербург четырнадцатого августа, но до семнадцатого числа Матвей Иванович еще командовал арьергардом и мог предпринять поездку только по прибытии к войскам Кутузова. За это время атаман отличился в ряде боев с наседавшим противником. В частности, пятнадцатого августа его корпус с успехом сражался на реке Осьма с превосходящими силами врага. Несколько раз французская пехота приближалась к бродам, чтобы переправиться на противоположный берег, но «как только головы их колонн показывались на нашем берегу, донцы бросались на них в атаку и заставляли их отступать снова на свой берег»[661]. Тогда противник пустил в дело кавалерию, которая «перейдя реку, намеревалась атаковать, но была в этом предупреждена казаками, которые с двумя эскадронами Мариупольских гусар бросились на противника и прогнали его за реку. …Противник все усиливался и видимо готовился к решительной атаке. Видя невозможность удержаться на занимаемой позиции, Платов приказал начать отступление. Было уже около семи часов вечера. Французы не преследовали отступавших, вследствие усталости войск, отчасти потому, что непреклонной стойкостью наших войск и, главным образом, умелыми маневрами казаков, руководимых такими опытными полководцами, как Платов и ближайшие его помощники в этом деле»[662]. В целом оценивая этот бой, историк Л.Чирков писал: «Так закончился жаркий бой пятнадцатого августа, в котором все части главного аръергарда дрались геройски. Как ни старался противник, он не мог прорвать завесу, скрывающую наши армии и, обманутый искусными распоряжениями атамана, не решился преследовать. Неприятель в тактическом отношении потерпел неудачу»[663].

Несмотря на этот тактический успех, отстраненный от командования главным аръергардом, Платов семнадцатого августа выехал из армии и направился в Москву. В первопрестольной он встретился с главнокомандующим Москвы графом Ростопчиным, с которым имел продолжительную бесесду. В письме императору Ростопчин сообщал: «Платов приехал вчера утром, предполагая встретить Вас здесь. Сегодня вечером он уехал обратно к войскам. Народ, узнав, что он остановился у меня, собрался в большом количестве, желая его видеть. Он сообщил известие о состоянии войск, и толпа разошлась, чрезвычайно довольная Платовым». В своих мемуарах Ростопчин более подробно объяснил причину приезда казачьего атамана в Москву, когда Платов сообщил ему, что «приехал в Москву с целью удобнее отправить свои приказания, чтобы казаки составили поголовное ополчение. К нему приезжали курьеры, и он несколько отправил и после обеда выходил к купцам и народу, который во множестве собрался, чтобы его видеть. Он рассказывал им разные сказки, объявил, что он уверен в победе, на основании своих познаний в астрологии, что он приехал помолиться московским угодникам, что в тот вечер он уедет назад к войскам»[664]. Толпа, собравшаяся под окнами губернаторского дома, считала Платова истинным русским, некоторые называли его колдуном, но все сходились на одном: с такими военачальниками, как атаман Платов, русские непременно победят армию Наполеона. Ростопчин познакомил атамана с известным писателем и историком Н. М. Карамзиным[665], который «в предсмертные дни Москвы жил у графа»[666]. Известный поэт-партизан Д. В. Давыдов рассказывал литератору и мемуаристу П. А. Вяземскому, «что когда Ростопчин представлял Карамзина Платову, атаман, подливая в чашку свою значительную долю рома, сказал: «Очень рад познакомиться; я всегда любил сочинителей, потому что они все пьяницы»[667].

Собираясь в Москву, Платов, по всей вероятности, знал, что не встретит здесь императора. Об этом ему мог сообщить Кутузов или кто-нибудь другой из окружения главнокомандующего, которые знали, что именно в это время Александр Первый поехал в Финляндию для встречи с наследным принцем Швеции, бывшим наполеоновским маршалом Бернадотом. Но, тем не менее, атаман с пользой для дела побывал в Москве, отдав кое-какие распоряжения о формировании поголовного ополчения на Дону. Начальник штаба Первой армии генерал А. П. Ермолов причиной опалы Платова считал участившиеся казачьи грабежи. «Платов перестал служить, – писал Ермолов, характеризуя ситуацию после оставления Смоленска, – войска его предались распутствам и грабежам, рассеялись сонмищами, шайками разбойников и опустошали землю от Смоленска до Москвы. Казаки приносили менее пользы, нежели вреда»[668]. Адъютант Кутузова А. И. Михайловский-Данилевский, подтверждая эти слова Ермолова, уточнял: «…Меня уверяли достоверные люди, что Платов посылал на свой счет грабить деревни и села, и отправлял на Дон несколько обозов с похищенными таким образом вещами»[669].

Сведения об отстранении атамана Платова от командования арьергардом русской армии довольно быстро дошли до Наполеона. Это подтверждается показаниями генерал-оберпровиантмейстера наполеоновской армии М.-Л. де Пюибюска, который в своих «Письмах о войне в России 1812 года» указывал: «Наполеона уверяли, что Платов в немилости и сослан с большей частью казаков на Дон, и он тому поверил! Кутузов в одном письме своем будто бы жаловался императору на казаков, особенно же на их атамана и будто бы просил у государя на строгие меры, к которым он принуждаем, то есть отослать генерала Платова и большую часть его войска на Дон. Это письмо было с тем и отправлено, чтобы его перехватил неприятель; но оно и составлено было для Наполеона, дошло верно по назначению и отняло у него всякие подозрения на свою несправедливость. В истинном отбытии казачьего генерала заключалось только одно намерение, в продолжении нашей стоянки под Москвой, собрать 25 000 казаков, с которыми через месяц после своего отбытия Платов явился на наших аванпостах. Сие подкрепление было весьма для русских полезно», – завершает свои рассуждения Пюибюск[670].

Примерно то же утверждал и Сергей Глинка в своих «Записках о 1812 годе». Он писал: «К числу хитростей, уловивших Наполеона, Кутузов прикинул и мнимую ссору с Платовым. …Коленкур и себя и властелина своего обманывал: «будто бы война турецкая истощила Войско Донское и будто бы Дон опустел и обессилел». Кутузов и Платов знали об этой молве и разыграли притворную ссору. Чуждаясь самонадеяния, я, может быть, предлагаю это и как догадку, но то истинно, что когда донской атаман за несколько дней до битвы Бородинской прискакал в Москву на дачу графу Ростопчину, разнеслась весть о размолвке его с Кутузовым. Предполагали тогда же… будто бы на даче находился и государь. Был ли там государь или нет и нужно ли было личное его присутствие для распоряжений касательно донских полков?..»[671].

В целом, весь ход событий, сложный и запутанный, подтверждает правильность суждения генерал-майора А. П.Ермолова о том, что Барклай де Толли «справедливо недовольный беспорядочным командованием атамана Платова аръергардом, уволив его от оного, позволил отправиться из армии, и он находился в Москве, когда князь Кутузов дал ему повеление возвратиться к донским казакам в армию»[672]. Поездка Платова в Москву тоже не была бесполезной: хотя он не встретился с императором, но как сам писал на Дон «объяснился обо всем подробно в рассуждении ополчения войска нашего с главнокомандующим в Москве… графом Растопчиным», приказав «всему наряженному войску следовать прямейшими дорогами к Москве форсированно без роздыхов, делая переходы не менее 60 верст в сутки»[673].