Мы должны… показать врагам, что помышляем не о жизни, но о чести и славе России.

Утром одиннадцатого июня 1812 года в район сосредоточения Великой армии с блестящей свитой прибыл Наполеон. Подскакав в сопровождении начальника Главного штаба маршала Бертье к одному из эскадронов польского уланского полка, он переоделся в приготовленный для него польский мундир (видимо потому, что начинал «Вторую Польскую кампанию»), сел на лошадь и в сопровождении свиты поехал выбирать удобное для переправы место. Осмотрев местность, Наполеон велел саперам навести четыре понтонных моста на расстоянии в сто метров друг от друга.

Еще 4 июня 1812 года в Кенигсберге министр иностранных дел Франции герцог де Бассано[544] подписал ноту о разрыве дипломатических отношений с Россией, уведомив об этом правительства европейских государств. Десятого июня посол Наполеона в России граф Лористон затребовал свои паспорта вследствие разрыва отношений между двумя империями[545].

Одиннадцатого июня в полках Великой армии был прочитан императорский приказ.

«Воины! – говорилось в нем. – Вторая Польская война начинается. Первая кончилась при Фридланде и в Тильзите. В Тильзите Россия поклялась на вечный союз с Францией и вечную войну с Англией. Ныне она нарушает клятвы свои. Она объявляет, что даст отчет о поведении своем, когда французы возвратятся за Рейн, предав на ее произвол союзников наших. Россия увлекается роком, да свершится судьба ее! Не думает ли она, что мы изменились? Разве мы уже не воины аустерлицкие? Россия дает нам на выбор бесчестье или войну, он не сомнителен. Мы пойдем вперед, перейдём Неман и внесём войну в сердце ее. Вторая Польская война столько же прославит французское оружие, сколько и первая. Но мир, который мы заключим, будет прочен и уничтожит пятидесятилетнее гордое и неуместное влияние России на дела Европы»[546]. В рядах Великой армии царило праздничное оживление. Генерал из свиты Наполеона Филипп-Поль де Сегюр[547], участник этого похода, вспоминая тот момент, писал: «Прочитано было воззвание Наполеона; шепотом повторялись самые замечательные места, и гений побед воспламенял наше воображение. Перед нами была русская граница. Наши жадные взоры уже старались сквозь мрак поглотить эту страну, обещанную нашей славе. Нам чудились радостные крики литовцев при приближении освободителей. Нам казалось, что река окружена умоляющими руками. Здесь мы во всем нуждались, там у нас будет все. Они будут угадывать наши нужды: мы будем окружены любовью и признательностью. Что значит плохая ночь?

День скоро начнется, а с ним тепло и мечты! День наступил! Он осветил только горячий пустынный песок и угрюмые темные леса! Мы грустно посмотрели друг на друга и почувствовали, что охвачены гордостью и надеждой при внушительном виде нашей соединенной армии»[548]. Солдаты и офицеры Великой армии считали, что Наполеон ведет их не только для захвата Москвы, но и «в глубь сказочной Азии»[549].

В десять часов вечера одиннадцатого июня наполеоновские войска начали форсирование Немана. На небольших лодках первыми на правый берег переправились три роты легкой пехоты из 1-й дивизии генерала Шарля Морана[550]. Под их прикрытием саперные части французов приступили к сооружению надежных переправ. На рассвете двенадцатого июня вся армия Наполеона двинулась на русский берег, тремя мощными колоннами расползаясь по российской земле.

Началась Отечественная война 1812 года…

Первыми о переправе французов ночью одиннадцатого июня узнал и сообщил русскому командованию пикет лейб-казаков из отряда графа Василия Орлова-Денисова во главе со штаб-ротмистром Александром Рубашкиным[552]. Он подъехал к одной из переправившихся частей Великой армии и спросил чужаков:

– Кто вы такие и зачем пришли в Россию?

– Воевать с вами! Взять Вильну, освободить Польшу! – резко отвечали французы.

Казаки споро сорвались с места и ускакали в лес, вслед им раздались бесполезные выстрелы[553]. А переправившиеся французы заняли лес вдоль берега Немана, создав «прикрытие понтонному мосту, по которому двинулись силы маршала Даву»[554].

В день вторжения Наполеона в Россию император Александр находился на балу у генерала Л. Л. Беннигсена. В разгар мазурки к нему подошел министр полиции генерал от инфантерии А. Д. Балашов и доложил, что только что примчавшийся от генерала Орлова-Денисова курьер сообщил о переправе французов через Неман. Стараясь не будоражить веселящееся общество, император еще некоторое время пробыл на балу, а потом уехал. Наутро появилась его прокламация к войскам, в которой говорилось: «Из давнего времени примечали мы неприязные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается нам ничего, как призвав на помощь Свидетеля и Защитника правды, всемогущего Творца небес, поставив силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян, Воины! Вы защищаете Веру, Отечество, свободу»[555].

Тринадцатого июля Александр I отправил к Наполеону генерал-адъютанта, члена Государственного совета Александра Дмитриевича Балашова. – Хотя, впрочем, между нами сказать, я не ожидаю от сей присылки прекращения войны, – сказал император, прощаясь с Балашовым, – но пусть же будет известно Европе и послужит новым доказательством, что начинаем ее не мы.

В Вильне Балашов был принят Наполеоном. За обедом разговорились. – Какая дорога ведет в Москву, генерал? – с легкой издёвкой спросил Наполеон. Балашов, на секунду оторвавшись от еды, ответил:

– Ваше величество, этот ответ меня затрудняет: русские говорят так же, как и французы, что все дороги ведут в Рим. Дорогу на Москву выбирают по желанию: король Карл Двенадцатый шел через Полтаву[556].

Сделав вид, то не понял вполне красноречивого и откровенного намека Балашова, Наполеон продолжал:

– На кого же вы рассчитываете, генерал? Англичане ничего не могут вам дать; денег у них нет у самих, и вы разорите совершенно свои финансы, которые уже расстроены. Шведы! Их судьба всегда такова, чтобы быть управляемыми сумасшедшими, то они ни на что не могут быть вам полезны. Но подождите немного, посмотрим еще, что сделают шведы, когда вы будете в плохих условиях!.. Турки то же. Обе эти державы не преминут отвернуться от вас, лишь только представится для этого удобный случай.

Наполеон немного помедлил, потом сказал:

– Вам недостает хороших генералов. Багратион еще лучший… Что касается Беннигсена, уверяю вас, что я никогда не замечал в нем никаких достоинств, каким образом он вел себя в Эйлау, во Фридланде! И вот он, постаревший на пять лет (он всегда был слаб и делал ошибку за ошибкой), что же будет теперь?.. Я знаю, что император Александр стал сам во главе командования армией. Почему это? Стало быть, он берет на себя ответственность за поражение? Война это мое ремесло, я к нему привык. Для него это не то же самое, он император по рождению, он должен управлять и назначить генерала для командования.

Тут Наполеон обратился к молчаливому Коленкуру, бывшему послу Франции в России: «Ну! Что же вы ничего не говорите, старый куртизан петербургского двора? Что, лошади генерала готовы? Дайте ему моих, ему предстоит длинный переезд».

Потом, оборотясь к маршалу Бертье, начальнику главного штаба, сказал: «Александр, вы можете дать генералу прокламацию – это не секрет»[557].

Первая схватка донцов с французами в Отечественной войне 1812 года произошла тринадцатого июня у местечка Антоколь, располагавшемся между Ковно и Вильно. Лейб-гвардии казачий полк во главе с генералом В. В. Орловым Денисовым, являвшийся аръергардом Первой русской армии, атаковал здесь французскую кавалерию маршала Нея. В завязавшемся сражении казаки уничтожили несколько десятков французов, захватив «в плен командира эскадрона графа Сегюра и 7 человек солдат. В этом деле лейб-казаки потеряли убитыми: двух казаков и 10 лошадей и ранеными: 6 казаков и 8 лошадей. Это были первые жертвы Дона, принесенные на алтарь Отечества в 1812 году»[558].

Четырнадцатого июня в три часа пополудни донского атамана Платова разбудил дежурный офицер и вручил пакет от начальника штаба 1-й Западной армии генерал-лейтенанта Н. И. Лаврова[559]. Предчувствуя недоброе, Матвей Иванович рассургучил пакет.

«От начальника Второго корпуса генерал-лейтенанта Багговута, – говорилось в послании Лаврова, – получен от 12-го числа сего месяца к господину главнокомандующему рапорт, что неприятель сделал на нашу сторону того числа переправу выше Ковны верстах в шести ниже местечка Понмуни. Пехота переправляется перевозными лодками, и малая часть кавалерии уже на нашей стороне, а пехоты много и заняла часть леса над рекой. С казаками была уже перестрелка… Его превосходительство приказал о сем известить ваше превосходительство, дабы приказали собрать всех казаков и действовать вправо».

Вскоре Платов получил приказ военного министра Барклая де Толли к войскам Западных армий с призывом отразить Наполеона. В нем говорилось: «Воины! Наконец приспело время знаменам вашим развиться пред легионами врагов всеобщего спокойствия; приспело вам, предводимым самим монархом, твердо противостать дерзости и насилиям, двадцать уже лет наводняющим землю ужасами и бедствиями войны! Вас не нужно воззывать к храбрости, вам не нужно внушать о вере, и о славе, о любви к государю и Отечеству своему: вы родились, вы возросли и вы умрете с сими блистательными чертами отличия вашего от всех народов. Но ежели, сверх ожиданий, найдутся среди вас немощные духом храбрости, ежели они не ободрятся бессмертными подвигами предшественников ваших, поразивших некогда страшного в Европе Карла XII, помрачивших славу Фридриха Великого, низложивших гордость и силы оттоманские – ежели не ободрятся они примером многих из сподвижников ваших, недавно торжествовавших над самими нынешними врагами нашими во всех пределах Италии, на стенах Мантуанских и на вершинах гор Альпийских, недавно с честию отражавших нашествие их на Отечество наше, то укажите сих нещастных, без боя уже побежденных – и они изгнаны будут из рядов ваших. Да останутся в них одни надеявшиеся на мужество свое; да летят они на поле чести, восклицая: «С нами Бог, разумейте языци и покоряйтеся и да возвратятся в недра семейств своих, встречаемые песнию: «Славно бо прославися!»[560]

Война! Матвей Иванович давно готовился к ней, но сердце старого воина дрогнуло, когда он прочитал эмоциональный приказ военного министра о начале войны с французами. Война! Теперь все силы на разгром коварного и грозного неприятеля!

Атаман тут же отдал приказ готовиться к выступлению, а сам начал диктовать своему письмоводителю приказ по казачьему корпусу. В этом приказе Платов особо подчеркивал справедливый характер борьбы, которую вела русская армия. Особое внимание он обратил на то, что сражения предстоят жестокие, чтобы казаки, лишившиеся в бою лошадей, бились пешими до последнего вздоха, чтобы легкораненые не покидали боевых позиций, своего места в боевом строю и каждый бился бы до изнеможения сил. «Мы должны при самом начале показать врагам, что помышляем не о жизни, но о чести и славе России», – завершил свой приказ Платов[561].

Наполеон, верный своему основному стратегическому принципу, стремился в одном, генеральном сражении разгромить русскую армию и принудить Россию к капитуляции. Горя желанием нанести немедленное поражение прежде всего Первой Западной армии русских, он вел свои дивизии через Ковно на Вильно, но, несмотря на быстроту движения, русских там уже не застал. Идя по пятам армии Барклая, Наполеон одновременно направил крупные силы для преследования и разгрома Второй Западной армии князя Багратиона. В общей сложности, против шести дивизий Багратиона он бросил одиннадцать своих полнокровных дивизий. Тяжко приходилось и Барклаю де Толли, который со своими двенадцатью дивизиями сражался против семнадцати отборных французских дивизий.

Корпус Платова быстро включился в боевые будни войны. Казачья разведка действовала точно и неутомимо и вскоре донесла, что противник приближается к Гродно, где остановился платовский корпус. Атаман срочно отправил из города запасы продовольствия, главную аптеку, амуницию, различное казенное имущество, оружие. Погруженное на телеги, все это под охраной конных казаков было отправлено вглубь страны. Всего более трех тысяч подвод отправил Платов из Гродно, о чем Платов доложил Багратиону[562].

Семнадцатого июня стало известно о намерении короля Вестфальского Жерома Бонапарта переправиться через Неман. Платов, рассыпав казачьи сотни вдоль правого берега Немана, приказал сжечь мосты у Гродно, огнем 2-й Донской конно-артиллерийской роты значительно замедлил переправу противника на плотах и медленно отступил к Лиде. Причем, арьергард корпуса все время находился в соприкосновении с передовыми конными частями неприятеля[563].

В Лиде Платова ждал приказ императора Александра о дальнейших действиях корпуса. Атаман прочитал приказ, но ничего нового для себя не нашел, ибо без него знал, что его казакам придется прикрывать отступление Второй Западной армии князя Багратиона.

В городе среди гражданского населения царила суматоха и легкая паника. Гражданские власти Лиды суетились, не в состоянии предпринять разумные и четкие меры по эвакуации продовольствия, фуража и больных. Располагая крайне ограниченным временем, Платов прежде всего эвакуировал сто тридцать раненых и больных в сторону Марково, Молодечно и Вилейки. Большие запасы сапоожного товара, сукна, муки, сухарей, овса и сена, которые не на чем было вывезти, Платов «приказал полкам разобрать, чтобы не оставить ничего неприятелю», а муку и сено, «какое осталось, предать огню»[564].

На следующий день атаман покинул город. Хмурые тучи укутали небо, шел не по-летнему холодный дождь. Казаки медленно отступали под неистовыми потоками проливного дождя, полоскавшего вторые сутки. Дороги и поля покрылись водой. Жара, за несколько дней до этого изнурявшая донцов, сменилась резким похолоданием. Изможденные лошади падали и издыхали, казаки терпели страшную нужду в продуктах питания. Иногда делались короткие привалы, казаки пытались разводить костры, но дождь быстро гасил их. К утру, окоченевшие, промерзшие донцы двигались вперед, а неприятель, воодушевленный успехами первых дней, беспрестанно напирал на них.

Вслед за казаками, а иногда и раньше них, уходили из своих деревень белорусские крестьяне. При этом они срывали с крыш домов солому, прятали двери, ставни, разбирали на дрова заборы и поджигали свои жилища. Больно было смотреть российскому крестьянину, как вытаптывались родные нивы с высокими изумрудно налитыми хлебами, как сжигались целые русские деревни, где столетиями кипела жизнь не одного поколения людей. А заунывный звон колоколов сельских церквей, призывавший жителей прятаться от врага, рвал и без того встревоженные души людские…

Двадцать первого июня и на следующий день казакам Платова пришлось выдержать серьезные столкновения с передовыми войсками маршала Даву в районе Вишнева, Закревщины и Гудинентах. «Вчерашнего числа ввечеру при самых сумерках неприятель, наступавший на меня от корпуса маршала Даву, имевшего сегодня ночлег в местечке Вишнево, с отряженной от меня командой имел сражение при селении Закревщине, при котором он разбит и отретировался назад, – сообщал атаман Багратиону. – Убито у него до ста человек и взято в плен, как вчера, так и сегодня 1 офицер 9-го уланского полка, 1 унтер-офицер и 19 рядовых из кавалерии и пехоты 4-й дивизии, состоящей под командой генерала Дессе. Сегодня поутру наступает на меня неприятель у селения Гудинентах, и я, отразивши его, решился идти на селение Бакшты», – заключал атаман свое послание Багратиону[565]. Донцы убитыми потеряли в этом бою сотника Котельникова и одного казака, а ранеными трех казаков[566].

Двадцать четвертого июня Платов переправил свой корпус через Неман у Николаева, предполагая идти на Минск, чтобы соединиться с 1-й армией Барклая де Толли. Однако на следующий день он получил извещение Багратиона о том, что Минск занят неприятелем и приказ двигаться через Новогрудок, Столовичи, Снов к Несвижу на соединение со 2-й армией[567].

Двадцать шестого июня на этом пути он дал бой у местечка Кареличи Минской губернии французско-польской кавалерии, двигавшейся тремя колоннами. Противник первым начал атаку. Платов бросил в бой Атаманский полк, а также полки подполковника Грекова 18-го, полковников Иловайского 10-го, Иловайского 11-го, подполковника Харитонова 7-го.

Умело дравшиеся поляки и французы на равных бились с донцами в течение двух часов. Но, когда к полю боя на рысях подошли казачьи полки генерал-майора Иловайского 5-го, генерал-майора Карпова 2-го и полковника Сысоева 3-го, противник отступил по дороге к городу Новогрудку[568]. Преследовать его из-за наступивший ночи было опасно.

Атаман отвел корпус к местечку Мир, в трех верстах от которого остановился, чтобы собрать все казачьи отряды, шнырявшие по окрестностям этого небольшого селения. Матвей Иванович и не подозревал, что сельцо это вскоре прославит его казаков, а само название его станет известно во всей русской армии, как место, где будет одержана первая, пусть небольшая, но такая важная в морально-психологическом отношении, победа над наступающим врагом.

Атаман собирался в тот же день следовать к Несвижу, когда неожиданно прибыл нарочный с приказом Багратиона «остановиться в Мире… и удержать сей пункт». Предстояло любой ценой задержать противника у Мира, чтобы дать возможность изнуренной и обессиленной непрерывным отступлением Второй Западной армии оторваться от противника, отправить раненых в тыл, отдохнуть, чтобы снова идти в бой.

Платов тщательно готовил удар по противнику. Обо всех своих мероприятиях по «встрече» поляков атаман информировал Багратиона: «Я теперь нахожусь по сию сторону местечка Мир, – писал он князю, – а в Мире с полком полковник Сысоев 3-й. Впереди Мира по дороге к Кареличам оставлена в сто человек застава, как для наблюдения за неприятелем, так и для заманки его оттоль ближе к Миру. А по сторонам направо и налево в скрытых местах сделана засада, каждая в сто отборных казаков, называемая вентерь… Ежеле удастся сим способом заманить неприятеля, тогда будет не один язык в руках наших»[569]. В том момент у Платова имелось «только пять с половиной казачьих полков… и рота Донской артиллерии – всего около 2600 коней и 12 орудий»[570]. Поэтому атаман тотчас отправил нарочных к генерал-майору Карпову 2-му в местечко Снов и к генерал-майору Денисову 7-му в местечко Полонечки, с приказанием идти к нему на помощь. Генерал-майор Кутейников 2-й через нарочного получил приказ с пятью полками двигаться дорогой на Мир-Несвиж[571].

Поляки, уже схватывавшиеся с казаками Платова в военную кампанию 1807 года, имели возможность на собственном опыте познакомиться с «вентерем», этим чрезвычайно эффективным тактическим приемом донцов. Но теперь, упоенные успехом первых дней наступления, когда русские торопливо пятились назад, поляки потеряли осторожность и попались в ловушку, блестяще расставленную Платовым.

Двадцать седьмого июня 29-я легкая кавалерийская бригада генерала К. Турно (из 4-й легкой кавалерийской дивизии генерала А. Рожнецкого), состоявшая из 3-го, 15-го и 16-го уланских полков (около 1300 кавалеристов), начала атаку на передовую сотню Платова. Оказав незначительное сопротивление, казаки бросились в притворное бегство. Поляки, окончательно поверив в слабость противника, сломя голову, кинулись преследовать казаков. Передовая сотня завела противника в «вентерь», после чего на ошеломленных поляков со всех сторон насели донцы. Началась ожесточенная работа казачьих сабель и пик. Поляки подверглись форменному избиению, хотя сражались до конца и, как писал Платов в рапорте Багратиону, «до тех пор пока не собьют с лошади, они не сдавались»[572].

Вечером этих же суток Платов диктовал донесение князю Багратиону: «Извещаю с победою, хотя с небольшою, однако же и не так малою, потому что еще не кончилась, преследую и бью, – писал он. – …Пленных много, за скоростию не успел перечесть и донесть. Есть штаб-офицеры, обер-офицеры. Вот вентерь многого способствовал, оттого и пошло. У нас, благодаря Богу, урон до сего часа мал, потому что перестрелку с неприятелем не вели, а бросились дружно в дротики и тем скоро опрокинули, не дав поддержаться стрельбою»[573].

Поздно вечером, когда окончательно подсчитали пленных, раненых и убитых, выяснилось, что поляки убитыми и ранеными потеряли восемь офицеров и свыше трехсот рядовых. Пленными казаки захватили шесть офицеров, в их числе оказалось два полковых командира, и около двухсот пятидесяти рядовых (за ночь более тридацати раненых пленных скончалось)[574]. Поляки отступили на пятнадцать верст от Мира.

Ночь прошла в тревожном ожидании. Противник численно значительно превосходил казаков и по всему было видно, что поляки наутро пойдут в новую атаку, чтобы победой смыть позор поражения предыдущего дня. На подкрепление Платову от князя Багратиона прибыл отряд под командованием генерал-майора Иллариона Васильчикова, состоявший из трех полков кавалерии и двух полков пехоты в тысячу штыков. И к утру 28 июня Платов имел до семи тысяч кавалерии, тысячу пехотинцев и двенадцать орудий Донской артиллерии[575].

Утром первые группы польских всадников из бригады генерала Турно осторожно, словно прощупывая позицию, атаковали передовые казачьи пикеты. Убедившись, что засады нет, враг в количестве шести полков перешел в открытую атаку. Ожесточенные схватки скоро развернулись на довольно обширном пространстве. В бой втянулась вся дивизия генерала Рожнецкого. Наступил критический момент боя, бились «грудь на грудь» четыре часа, и казаки начали медленно отступать. Тогда Платов ввел в дело ахтырских гусар и киевских драгун. Поляки тоже подтянули резервы, и бой разгорелся с новой силой. Наблюдая со стороны, трудно было предсказать, кому достанется победа. Вечером, когда бой кипел вовсю, на левом фланге неприятеля показались клубы густой пыли: то спешил к полю боя со своей конной бригадой генерал-майор Дмитрий Кутейников. Стремительная атака свежих казачьих полков!.. Поляки побежали, не выдержав напряжения боя. Донцы бросились преследовать противника, но под самым Миром пришлось остановиться: на помощь полякам со своей 19-й кавалерийской бригадой подошел генерал Тадеуш Тышкевич, да и активно заработала артиллерия противника, расположенная у Мира.

Уставший до предела, лежа на песке, поздно ночью при свете бивуачных костров Платов диктовал письмоводителю донесение князю Багратиону: «Поздравляю ваше сиятельство с победою и победою редкою над кавалериею, – диктовал довольный атаман. – Что донес вам Меньшиков, то было только началом, после того сильное сражение продолжалось четыре часа, грудь в грудь… из шести полков неприятеля едва ли останется одна душа, или может несколько спасется. У нас урон невелик»[576]. Атаман перестал диктовать послание и, задумавшись, вспомнил, что в этом бою героически вели себя не только рядовые казаки, находившиеся в пекле огня, но и генералы. Генерал-майор Н. В. Иловайский, получив в ходе боя сабельную рану в плечо и пулевую в правую ногу, не только не покинул поле боя, а продолжал сражаться, воодушевляя подчиненных. В сражении отличился и генерал-майор И. В. Васильчиков[577], который «с первыми эскадронами ударил в лицо неприятеля и во все время удивительно храбро сражался».

В двухдневном бою при Мире с блеском участвовали донские казачьи полки генерал-майоров Иловайского 5-го, Карпова 2-го, полковников Иловайского 10-го, Иловайского 11-го, Сысоева 3-го, подполковников Харитонова 7-го, Грекова 18-го, Атаманский полк полковника Балабина 2-го, казачья бригада генерал-майора Д. Е. Кутейникова[578].

Победа платовских казаков у Мира явилась чрезвычайно важным явлением для русских в это тяжкое время отступления, она приободрила отходившие войска, вселив в души воинов уверенность в новые победы русского оружия. Оценивая этот бой, известный военный теоретик и участник Отечественной войны 1812 года Карл Клаузевиц писал в своей книге «1812 год»: «Засада, устроенная Платовым у Мира, привела к весьма блестящему результату»[579].

Действия Платова в этом сражении показывают характерные черты его полководческой тактики и являют собой образец сочетания благоразумной осторожности и решительности. Атаман прежде всего старается завлечь врага в заранее расставленную ловушку. Однако вскоре он убеждается, что урок предыдущего дня не прошел для поляков незамеченным. Тогда Платов перестраивает свои ряды и решительно атакует противника, нанося ему поражение. Сам бой ведется атаманом с большим искусством. Все атаки сначала направляются против правого фланга неприятеля с целью привлечь туда его внимание, заставить израсходовать резервы и тем обеспечить успех главного удара, который должна была нанести конная бригада генерал-майора Д. Е. Кутейникова.

«Успешные результаты боя 27-го июня в значительной степени были подготовлены искусными распоряжениями Платова, – писал дореволюционный историк В. И. Харкевич. – Он успел разъединить и разбить по частям и без того значительно уступавшую ему в силах бригаду Турно. С полным основанием оценил атаман и значение ловушки, устроенной им авангарду противника»[580].

Военный историк П. А. Ниве, автор пятитомной книги «Отечественная война», писал: «Действие наших казаков при Мире высокопоучительны. Насколько со стороны французов, вернее поляков, мы видим шаблонность и ничем не оправдываемую горячность, настолько наши станичники проявляют необычную гибкость формы, умение обращать в свою пользу случайности боя, знание слабых сторон противника и вообще замечательное пользование внезапностью, этим признанным всеми великими военачальниками лучшим средством подготовки успеха в войне. Огромное преимущество тактики наших казаков, как конницы самостоятельной, одинаково бьющейся на коне и спешенно, легко переходя от одного способа действия к другому и имея незаменимый ничем и… неуловимый для регулярной конницы строй «лавы», – сказалось в этих боях со всей ясностью. Цель, поставленная Платову, была достигнута; своими искусными действиями он задержал французскую конницу и обеспечил двухдневный отдых Багратиону»[581].

Весьма довольный успехом Платова при Мире, Багратион приказал атаману удерживать это местечко, сколь возможно. Но превосходство сил противника было столь подавляющим, что в тот же день Платов получил приказ князя оставить занимаемые позиции и двигаться к Несвижу. Вечером 29 июня казачий корпус покинул позиции под Миром.

Придавая большое значение корпусу Платова, как силе, способной успешно сдерживать натиск превосходящего противника, Багратион счел необходимым подкрепить атамана регулярными войсками. Кроме отряда генерал-майора И. В. Васильчикова в корпус Платова влился крупный отряд генерал-майора Михаила Воронцова.

Первого июля кавалерийский корпус Платова с приданными ему пехотными частями преследовал город Несвиж. В тот же день с основными силами корпуса атаман прибыл в Тимковичи. Здесь он получил известие от генерал-майора А. А. Карпова 2-го, что значительные кавалерийские массы противника заняли Несвиж и стремительно движутся дальше. В результате короткой сшибки казакам удалось захватить пленных, которые на допросе показали, что в Несвиже находится брат Наполеона Жером Бонапарт, король Вестфальский, и что их все время торопит сам император.

Для получения личных указаний командующего армией Платов предполагал встретиться с Багратионом в Слуцке. Однако князь, «сколь ни приятно ему было видеть атамана», велел оставаться ему при корпусе, опасаясь как бы без Платова «худа не было». «Ваших молодцов они не победят, – писал он Платову. – Я в полной вере, что их (французов. – М. А.) накажете»[582].

Обе русские армии с тяжелыми и упорными боями медленно отступали. Особенно опасным оставалось положение армии Багратиона, ибо Наполеон сразу же двинул против него крупные силы. В погоню за князем вышел из Вильны маршал Даву с пятьюдесятью тысячами войск. Его путь лежал через Ошмяны на Минск, отрезая Багратиону отступление. Своему брату Жерому Бонапарту, имевшему в наличии шестнадцать тысяч человек, Наполеон приказал идти на Новогрудок, чтобы предупредить движение туда Второй армии. Положение Багратиона становилось опасно-угрожающим. Но князю удалось благополучно выпутаться из сетей, расставленных Наполеоном. Крайне недовольный тем, что Багратион сумел перехитрить его брата, Наполеон вызвал своего начальника штаба маршала Бертье и сказал: «Александр, сообщите вестфальскому королю (Жерому Бонапарту. – М. А.), что я крайне недоволен тем, что он не отдал свои легкие войска князю Понятовскому для преследования Багратиона, чтобы тревожить его корпус и остановить его движение… Скажите ему, Александр, что невозможно маневрировать хуже, чем он это делал. Этого мало. Скажите ему, что все плоды моих маневров и прекраснейший случай, какой только представился на войне, потеряны вследствие этого странного забвения первых правил войны»[583]. И, уже несколько успокоившись, Наполеон продолжал деловым тоном: «Нужно либо заставить Багратиона идти на Могилев, либо отбросить его в Пинские болота. И в том и в другом случае французские части могут войти в Витебск раньше Багратиона, и он окажется отрезанным. Александр, подчините корпус вестфальского короля маршалу Даву».

Казалось, что Багратион обречен, что скоро его маленькая армия окажется в стальных тисках превосходящего противника и будет непременно разбита и пленена. Но Багратион, которого сам Наполеон считал лучшим русским генералом, всякий раз умело выскальзывал из смертельных объятий корпусов Великой армии и уходил вглубь России на соединение с армией Барклая де Толли.

Однако Вторая Западная армия изнывала от безостановочного отступления, ей требовался хотя бы кратковременный отдых. Поэтому, получив от Платова донесение о наступлении превосходящих сил врага и желая дать своим обозам отойти на Мозырь, Багратион приказал донскому атаману удерживать местечко Романов до вечера третьего июля. Это привело к сражению казаков Платова с поляками у Романова.

Местечко Романов располагалось на левом берегу болотистой, с медленным течением, реки Морочь. Через нее был переброшен деревянный мост, и имелась узкая плотина, по которой можно было перейти на противоположный берег.

Платов сосредоточил здесь донские казачьи полки генерал-майоров Иловайского 4-го, Карпова 2-го, полковников Иловайского 12-го, Мельникова 3-го, подполковников Грекова 18-го и Харитонова 7-го, а также Атаманский полк под командованием полковника Балабина 2-го и 2-ю Донскую конно-артиллерийскую роту войскового старшины Суворова 2-го[584]. Общее число казаков составило 2500 человек[585]. В сражении приняли участие и 5-й егерский полк Гегеля, Киевский драгунский полк Эмануэля, Литовский уланский полк Лопатина и Ахтырский гусарский полк под общим командованием генерал-майора Иллариона Васильчикова.

Второго июля семь полков польской кавалерии атаковали передовые полки Платова. Противника с фронта встретил интенсивный огонь 2-й Донской конно-артиллерийской батареи, а с флангов по нему ударили казачьи полки под командованием генерал-майора Д. Е. Кутейникова. Разгорелся упорный часовой бой, в результате которого поляки потерпели поражение и стремительно отступили на пять верст к позициям своей пехоты[586].

О результатах боя при Романове он доносил Багратиону: «Два лучших полка противника (1-й конно-егерский и конно-егерский из Вестфальского корпуса Жерома Бонапарта. – М. А.) истреблены напрах, да и другие отражены с большим уроном. Доказательством сему служит число пленных, коих взято до трехсот человек»[587]. В своем рапорте Багратиону Платов отметил генерал-майора Н. В. Иловайского 5-го, который «раненый управлял частью Донской конной артиллерии и расстраивал выстрелами неприятельские колонны» и генерал-майора Д. Е. Кутейникова 2-го, который «командуя частью Донских казачьих полков, сильным ударом в дротики с левого… фланга опрокинул неприятеля и, во время этой атаки, будучи ранен, остался в строю»[588]. Только пленными казаки захватили 17 офицеров и более 350 нижних чинов (из них казаки полковника В. Д. Иловайского 12-го – 9 офицеров и 125 рядовых[589]. Многие офицеры и казаки получили за это сражения различные награды, а генерал-майор Дмитрий Кутейников был награжден особо почетной наградой – орденом Святого Георгия 3-й степени.

После победоносного сражения Матвей Иванович велел собрать раненых солдат и офицеров противника, перевязать и накормить их. Тащить с собой поляков не было возможности, поэтому атаман велел снабдить их всем необходимым и оставить в часовенке, что мирно ютилась у дороги недалеко от Романова.

Враги были поражены гуманностью казачьего атамана, когда вскоре заняли Романов и нашли своих раненых перевязанными и накормленными. Один из польских офицеров, участвовавший в бою при Романове, невольно восхищенный великодушием Платова, писал: «Мы нашли тяжело раненых в часовне и кругом ее недалеко от Романова хорошо перевязанными. Атаман Платов, герой дня, отнесся к ним с человеколюбием, приказал их перевязать и снабдить всем необходимым»[590].

С раненых польских офицеров Платов взял честное слово, что они больше никогда не поднимут оружие против русских, но поляки в дальнейшем нарушили свою клятву. Второго июля корпус Платова отошел за реку Морочь на соединение с армией Багратиона.

Отступление обеих армий тем временем продолжалось. Корпус Платова, находившийся в арьергарде армии Багратиона, отходил с почти беспрерывными боями. Дойдя в два перехода от Слуцка до Бобруйска, атаман сделал здесь короткий привал ввиду страшной усталости казаков и лошадей. Отдохнув и набрав овса для лошадей, атаман двинулся в сторону Могилева[591].

Тяжелейшие дни отступления казачьего корпуса позже были воспеты в исторических песнях, в которых, как и в большинстве песен цикла 1812 года, фигурировало имя Платова:

Сосредоточение почти всех казачьих войск в армии Багратиона значительно осложнило положение Первой Западной армии Барклая де Толли, весьма нуждавшейся в подвижной и отважной казачьей коннице. Исходя из этих соображений, Барклай, как военный министр, потребовал от Платова перехода его корпуса в состав Первой армии. Багратион резко воспротивился этому приказу военного министра, и атаман оказался между двух огней. С одной стороны, он обязан был безусловно выполнить приказ военного министра, хотя понимал, что этим обрекает армию князя Багратиона на неудачи, тем более, что с самим князем у Платова давно установились теплые и душевные отношения, помогавшие воевать. И Матвей Иванович отправил к князю полковника Шперберга для получения письменного приказа на соединение с 1-й армией. Багратион, недолюбливавший Барклая, заверил атамана, что отвечать за задержку его корпуса в составе 2-й армии будет перед военным министром он, Багратион. Однако вскоре последовала новая директива военного министра, требующая срочного соединения корпуса Платова с армией Барклая. Седьмого июля Платов развернул свой корпус и двинулся на соединение с Первой Западной армией, в это время приближавшейся к Смоленску. Туда же двинулась и армия Багратиона.

Прошло два дня, и Багратион снова остановил движение платовского корпуса, сообщив, что намерен дать бой французам в районе Могилева. И бой этот произошел. Он отличался крайним упорством противоборствующих сторон и всеобщим ожесточением солдат и офицеров. Несколько раз город переходил из рук в руки и в конце концов остался за французами. Маршал Даву вошел в город, понеся при этом значительные потери. В сражении отличился казачий полк полковника Сысоева 3-го, разгромивший французский полк и захвативший в плен его командира, восемь офицеров и более двухсот солдат[593].

Недалеко от Витебска, в полосе отступления Первой армии, сильный французский отряд пытался переправиться через Двину. Завязался бой французов с казаками лейб-гвардии полка во главе с генералом В. В. Орловым-Денисовым. В своем рапорте в штаб 1-й армии Орлов-Денисов писал об этом сражени: «Когда неприятель завязал дело с нашею пехотою, я со всею кавалериею стоял на поляне между кустарниками, прикрывавшими большую дорогу, и Двиною… Как вдруг на высоте пред Кукочи поставлена была батарея, где находился и сам Наполеон, а лес направо от Двины заняли стрелки; слева же от большой дороги подходили новые колонны на помощь атаке, и в это время стрелки согласным огнем с батареи начали наносить сильный вред Конно-польскому и Елисаветградскому гусарскому полкам, которые принуждены были отступить. Вслед за чем не замедлили выйти под прикрытием батареи два полка неприятельских конно-егерей на поляну, пересекаемую губоким рвом, и лишь только что успели перейти через него, как я с лейб-казаками, поддерживаемый Сумским полком, пошел на них в атаку, и не смотря на сильный картечный огонь неприятеля с большой дороги, доскакали до конно-егерей, сбили их и отбросили в бегство. Ров много содействовал к совершенному уничтожению их, так что тела их сделали нам мост через него. За остальными же, которые успели спастись, лейб-казаки вскакивали на батарею и завладели оною, но вывезти было невозможно, потому что невдалеке замечен был Наполеон с многочисленною свитою, и казаки, проскакавши батарею, бросились за ними так быстро, что под казаком Иваном Авдеевым убита была свитою лошадь в самом близком расстоянии, и он, весь израненный, был приведен к Наполеону для объяснений»[594].

Интересно, что после «объяснений» с Наполеоном лихой казак Иван Авдеев сумел сбежать из плена и вернуться в свой полк. Приказом по 1-й армии от 22 июля 1812 года за подписью начальника штаба генерал-майора А. П. Ермолова храбрец был награжден «знаком Военного ордена (то есть солдатским Георгиевским крестом. – М. А.) и 50 рублями»[595].

Многие источники утверждают, что эту знаменитую атаку лейб-казаки во главе со штаб-ротмистром Жмуриным и поручиком Венедиктом Коньковым провели… совершенно обнаженными![596] В этом сражении поручик Коньков был ранен в правую руку, которую ему потом ампутировали. Убитыми лейб-казаки потеряли одного унтер-офицера и одиннадцать казаков[597]. Командир полка Василий Орлов-Денисов за это сражение получил «Золотую саблю, алмазами украшенною», корнет Орлов 1-й – орден Святой Анны 3-й степени, а пятнадцать казаков – знаки отличия ордена Святого Георгия[598].

Опасаясь развития атаки лейб-казаков другими кавалерийскими частями русской армии, Наполеон принужден был ввести в дело кавалерию Нансути[599] и пехоту Дельзона[600]. Под давлением превосходящих сил русские покинули Витебск, двинувшись к Поречью. В числе прочих русских войск отход прикрывали лейб-казаки Орлова-Денисова. Как записано в истории этого полка, «17-го числа, близ Поречья, лейб-казаки с Сумским гусарским полком несколько часов задерживали наступление французов, многократно бросаясь в атаку. При этом граф Орлов-Денисов был сильно контужен…»[601].

Стояла страшная летняя жара. Русские армии, делая мучительные переходы, страдали от зноя. Изнывали от жары и французы. Старослужащие солдаты Великой армии успокаивали новичков тем, что для сравнения рассказывали им о Египетской кампании Наполеона, где было намного жарче. Но это мало помогало поднять боевой дух новобранцев, тем более, что их постоянно тревожили казаки.

А к Платову все чаще прибывали нарочные от военного министра с предписаниями, в которых он требовал скорейшего соединения атамана с его армией. Причем, всегда сдержанный шотландец напомнил атаману, что соединение его корпуса с Первой Западной армией «есть непременная воля государя императора». Тем не менее Багратион не обращал внимания даже «на высочайшую волю императора». Он видел реальное положение дел не из далекого Петербурга, а непосредственно на полях сражений русской армии с напирающим противником и продолжал удерживать у себя казаков Платова.

«В армии моей однако ж недостает храброго вашего войска, – писал Барклай де Толли Платову, – и я с нетерпением ожидаю соединения оного со мной, отчего единственно зависит совершенное поражение и истребление неприятеля»[602].

Французы активно напирали и предполагаемое соединение русских армий в Могилеве не состоялось. Теперь единственным городом, где оно могло произойти, оставался древний Смоленск. И Багратион, обсуждавший с Платовым и Раевским поздно вечером одиннадцатого июля в деревне Дашковке положение дел, принял решение отступать к Смоленску.

Три дня спустя главные силы Второй Западной армии в районе Нового Быхова переправились через Мстиславль к Смоленску. Впереди шел авангард Платова и Дорохова. В районе Рудни они первыми встретились с войсками Первой Западной армии.

Барклай был чрезвычайно доволен соединением корпуса Платова с его армией. Он направил атаману письмо, в котором благодарил его: «Долгом себя поставляю принести вашему превосходительству мою наичувствительнейшую благодарность за соединение ваше со мною в теперешнее необходимое время, в которое, я уверен, войска ваши покроют себя новой славой. Ваше превосходительство много одолжили Первую армию присоединением к ней, оказывая тем отечеству важную услугу»[603].

Между прочим, и в петербургских придворно-дипломатических кругах именно Платову ставили в заслугу успешное соединение наших армий ард Смоленском. Весьма осведомленный сардинский посланник при русском дворе граф Жозеф де Местр отметил 5 августа 1812 года: «…Главная честь сего (соединения 1-й и 2-й русских армий. – М. А.) принадлежит генералу Платову (гетману казаков), который успел уже оказать выдающиеся услуги в сей войне»[604].

Отступление русских армий, тем не менее, продолжалось, и казаки охраняли теперь Первую Западную армию, прикрывая ее вынужденный отход. Как и прежде, донцы почти ежедневно схватывались с мелкими партиями французов. Казаки достойно и надежно охраняли русские отступающие армии, и, несмотря на то, что Наполеон требовал от своих маршалов добыть пленных, французам это не удавалось.

– Для меня по-прежнему загадка, четыре или шесть дивизий у Багратиона! – раздраженно сетовал Наполеон маршалу Бертье. Всегда бывший при императоре Коленкур, отметил в своих записках: «Но какую бы цену ни придавали захвату пленных, захватить их не удавалось. Сторожевое охранение у казаков был лучше, чем у нас; их лошади, пользовавшиеся лучшим уходом, чем наши, оказывались более выносливыми при атаке»[605].

Оценивая действия Платова за этот период, генерал-майор И. Ф. Паскевич (будущий генерал-фельдмаршал) писал: «С ним было 10 полков, не составлявших и 4 тыс., но они в этом случае полезнее были 10 полков регулярной кавалерии. Казаки везде высматривали, о всем давали знать и под предводительством Платова дрались необыкновенно»[606].

Накануне соединения русских армий в Смоленске казачьи полки, находившиеся в Первой и Второй Западных армиях, вернулись в корпус Платова.