Коллежских документов хватило чтобы беспрепятственно пересечь границу. В Вильно Алексей сел в почтовую карету до Варшавы, а уже под Гродно попутчиками подсели два шляхтича, усатые, в запыленных кунтушах и при саблях. Один чуть постарше Алексея, другой уже в возрасте, с волосами тронутыми сединой. Покосившись на уже сидящего там молодого пассажира в не новом, но еще прилично выглядящим дорожном жюстокоре, они сдержанно кивнули и нейтрально поздоровались. Первые версты пути в карете хранилось молчание. Старший шляхтич надменно и презрительно осматривал спутника, его местами потертые пуговицы и прислоненную к сидению трость, некогда дорогую, с резным костяным набалдашником, но сейчас черный лак на ней потрескался, и под ним проступала коричневая древесина. Трость перед отъездом всучил Алексею Николай. Путь лежал неблизкий, а трость – “и вещица модная и в качестве оружия сгодится”, – напутствовал он.

– Czy pan jest Polakiem? – первым не выдержал затянувшейся тишины шляхтич, обращаясь с вопросом к Алексею.

Григорьев ответил, что он из России и плохо понимает польский. Последнее не совсем соответствовало истине, но ему хотелось избежать расспросов. Офицер на пограничной заставе советовал проявить осторожность. Хоть дороги оставались открытыми, в Польше было неспокойно. В Европе разгоралась война. Приходили противоречивые вести о стычках неподалеку от Бреслау.

Ответ Алексея разрядил обстановку. Поляки узнав, что их не понимают и они могут говорить свободно, завели разговор между собой. Карету трясло на ухабах, а начавшийся дождь барабанил по крыше, навевая сон. Пахло мокрой тканью, табаком и влажным деревом. Алексей прикрыл глаза, в полуха прислушиваясь к разговору.

– И всё ж таки скажу, пане Казимир, что сейм надо распустить. Где это видано: шляхта кричит, либерум вето, а толку – ни на грош! – воскликнул младший поляк. – Разве не видно, что вся Европа меняется? Пруссия уже делает армию по прусскому уставу, в Австрии чиновники судят без мзды, а мы всё пируем и вместо судьбы земли Польской о личной выгоде печемся.

– А что вы предлагаете пан Станислав? – возмутился старший шляхтич, – Отдать королю власть, как в той же России или Пруссии? Глазом моргнуть не успеете, как все наши свободы приберут к рукам. Нет уж. Никаких новомодных реформ. Пускай все идет как шло.

– Скажу прямо – или мы сами исправим Речь Посполитую, или соседи нас “исправят”– горячо отвечал молодой шляхтич, – Говорят, пруссаки продвигаются к Саксонии. Австрия только и ждет, когда Варшава задохнется от собственного гонора. А русские… они уже не те, что раньше. У них теперь флот, артиллерия, армия по европейскому образцу. Если ничего не менять, то не сегодня – завтра московиты, пруссаки или австрийцы установят у нас свои порядки. Где тогда вы окажетесь со своим либерум вето?

Под покачивание кареты, шум дождя и звуки голосов, Алексей заснул.

В Варшаве Григорьев задерживаться не стал. Город посмотреть хотелось, но оплачивать комнату в трактире – нет. Ограниченные финансы гнали гардемарина вперед, к цели. Перекусив на почтовой станции в окраинах города, Алексей сел в карету до Кракова, а оттуда, избегая прямой дороги в неспокойную Силезию, свернул южнее – через Моравию. Заканчивался второй месяц пути, когда гардемарин добрался до Оломоуца. Место глухое, но безопасное. Австрийская армия стояла севернее и сталкиваться с ней, а уж тем более с прусаками не было ни малейшего желания. В дороге, чтобы не умереть со скуки, Алексей слушал разговоры попутчиков и много размышлял. Все больше и больше он понимал мотивы Поспелова, отказавшегося от казалось бы заманчивой практики. И вопрос не только в том, что путь в Париж неблизкий, утомительный и небезопасный. Британия уже в начале года заключила союзный договор с Пруссией и официально объявила войну Франции, хоть столкновения на море шли уже давно. Значит теперь французы столкнулись не только с британским флотом на море, но и с прусским королем Фридрихом на суше. Практика обещала быть нескучной и очень рискованной. И сам Николай и его родители похоже держали руку на пульсе политической ситуации и при первых признаках опасности сдали назад, перетасовав все карты. Воспользовавшись простодушием Алексея они и свои обязательства выполнили, отправив обещанного гардемарина, и Николая от опасности уберегли. Скорее всего тогда в трактире Поспелов озвучил план отца, выдав его за свое нежелание ехать. И если посмотреть со стороны, то благородное дело ведь сделали – бедного сироту на практику морскую пристроили бескорыстно. Но копнуть глубже – интрига и тонкий расчет. Лис хитрющий все-таки Николашка Поспелов, и вся его семейка такая же. Однако несмотря на все эти выводы Григорьев ни о чем не жалел и на Николая не обижался. Он готовился стать офицером военного флота, и где как не на войне можно лучше всего к этому подготовиться.

Из Оломоуца Алексей отправился сначала в сторону Регенсбурга, затем – в Эльзас через Страсбург. Границу Франции он пересек легко и без инцидентов. Рекомендательного письма от французского посла в России де Вожира оказалось достаточно даже для того, чтобы избежать таможенного досмотра скромного багажа. Французская почтовая служба оказалась великолепной. Просторная подрессоренная карета, частая смена лошадей на свежих и вполне приличные дороги. Вот только попутчиков становилось все больше, но и слушать их оказалось занимательно. Этим Алексей совершенствовал свой французский и узнавал свежие новости. Сидел он в основном молча, изображая иноземца, кем собственно и являлся.

– Я верю, что скоро и мы, третье сословие, будем не хуже дворян в науке. Знание – вот власть, – говорил молодой аптекарь едущий искать работу в Париже.

– Знание, знание… А хлеб кто печь будет, а? От книжек ваших живота не наешь. На себя посмотри. Тощий – кожа да кости. Это все от книжек. Вот я виноград выращиваю, пока король себе новый дворец выдумывает, – отвечала вдова виноградаря, бойкая женщина средних лет, болтающая без умолку.

Женщину поддержал пожилой нотариус из Реймса:

– Не будь Либурнского вина, не было бы и песен в Версале

– Вот именно, без нас ничего бы не было, – тут же подхватил аптекарь, – не было бы ни хлеба, ни вина, ни дорог, ни аптек. Самого Версаля тоже не было бы. Не своими же руками король его строил.

Крамольный разговор прервался остановкой на почтовой станции в Труа. Пока возницы меняли лошадей в карету протиснулся новый пассажир: полный, потный, но хорошо и опрятно одетый мужчина с кожанной сумкой для документов в руках. В карете сразу стало тесно.

– Мсье, мадам, господа… Надеюсь, вам не слишком душно? Ах, чёртова жара! Что за погода – сыр плывёт, а люди потеют, как свиньи на ярмарке в Шалоне.

– Было не так душно пока вы месье не появились, – ответила бойкая на язык вдова.

– Ну уж простите мадам, что потревожил вас своим присутствием, – не обиделся мужчина, – я человек торговый держу лавку на улице Сент-Антуан: специи, оливковое масло, мыло марсельское. Вы, мадам, выглядели бы моложе, будь у вас мое мыло. Им даже маркиза д’Энтре пользуется, я лично ей поставлял!

– Хотите сказать что я выгляжу старухой, месье? – возмутилась вдова.

– Право мадам, я лишь хотел сказать, что с моим мылом ваша кожа станет как у маркизы.

Вдова собралась было парировать, но ее перебил нотариус.

– И как идут дела в столице? – спросил он, – Я в Париже давненько не бывал.

– Дела? Зажимают, мсье! Всё под откупщиками – соль, табак, вино. А мы платим. – вздохнул торговец, задев тем самым больную тему молодого аптекаря

– Верно вы подметили, месье, – включился он в разговор, – А кто хорошо живёт? Аристократы! Пьют бургундское, а наши дети едят вчерашний хлеб. И все говорят: “Молчи, ты третье сословие.” А мы, между прочим, и есть Франция!

– И что вы предлагаете? Бунтовать? – язвительно спросил нотариус

– Я так скажу: дайте нам законы для всех и не будет бунтов, – все больше заводился аптекарь, – А не дадите – ну что ж, как говорят: “Крышка закроется – пар пойдет вбок.”

– Только бунтов не хватало, и так все рынки дрожат, – торговец, тяжело дыша, начал обмахивать себя сумкой словно веером, – В воздухе пахнет большой войной, а то, что сейчас – это только цветочки. Англичане уже вооружают флот. Эти островитяне всё испортят, как всегда. И что бы там ни было, молитесь, чтобы Людовик не решился на ещё одну дорогую военную кампанию. Видите и без войны народ ропщет. А если начнётся – опять мальчишек на побережье, а дочерей замуж за вдовцов…

– Подъезжаем, – сообщил пассажирам возница.

Алексей прильнул к окну почтовой кареты, чем вызвал снисходительную улыбку торговца. Вдова засуетилась поправляя чепец, одевая капор обернутый черным крепом и натягивая перчатки.

После долгого пути по ухабистым дорогам Европы, Алексей с волнением всматривался в приближающие городские стены. Долгожданный Париж, о котором ему рассказывали преподаватели Морского корпуса, казался таким же таинственным и загадочным, как легенды о других континентах, открытых первыми мореплавателями. И вот копыта коней застучали подковами по мощеной булыжником мостовой и вскоре карета остановилась.

– Приехали. Добро пожаловать в Париж – с гордостью за свой родной город, произнес торговец и распахнул дверь.

Ноздри Алексея наполнил резкий запах. Розовая вода, пряности, и изысканные духи перебивались резкими запахами конского навоза, нечистот и разлагающих овощей. Алексей поморщился. Ни на что не похожий контрастный запах резко отличался от морской свежести Санкт-Петербурга и Архангельска.

– Я хотел бы нанять носильщика, чтобы перевезти свой багаж в центр, – обратился Алексей к смотрителям постовой станции.

– Разумеется, месье, одну минуту, месье – засуетился смотритель. Не прошло и пяти минут, как гардемарин Григорьев постукивая тростью по мостовой уже шел по парижской улице. Рядом катили тележку с дорожным рундуком.

Санкт-Петербург пожалуй не уступал Парижу красотой архитектуры. Строгий светлый просторный, выстроенный с имперским размахом, ровными улицами и геометрической упорядоченностью. Париж же производил совсем иное впечатление – узкие, тесные, петляющие улочки, хаотично нагроможденные дома соревнующиеся размерами. Современный классицизм в этом городе соседствовал с седой стариной. Фасады одних домов выглядели изящно и празднично: классическую строгость многим придавали пилястры и колонны, украшенные розетками и раковинами; верхние линии фасадов украшали орнаментальные барельефы и гербы владельцев, а горизонтальные выступы украшались декоративной отделкой в форме листьев аканта. А рядом – сажа на карнизах, вензеля, увитые плющом, обломанные головы ангелов над дверями, балконы с коваными решетками, где сохнут чьи-то чулки рядом с горшками базилика. Но больше всего поражало количество разнообразных торговых домов, магазинов, прилавков. Над каждой лавкой и торговой палаткой встречались вывески и все было написано такими изящными буквами,что они сами по себе казались произведением искусства.

И везде бурлила жизнь и яркая праздность, многоголосием гудела людская река. Носильщик оказался словоохотливым и не умолкал ни на секунду. Стоило Григорьеву повернуть голову вправо или влево, как он тут же давал описания и комментарии к увиденному. Благодаря носильщику гардемарин узнавал не только названия улиц, но и последние сплетни о разорившемся торговце или сбежавшей с офицером дочери владельца гостевого дома.

Проходя по центральной Рю Де ля Ферронри, Алексей заметил, как продавец горячего шоколада предлагает ароматный напиток молодой женщине в изящной шляпке с перьями и нежно розовом платье, и как та мило прижав нежной ручкой в очаровательной перчатке маленький мешочек с медяками, раздумывает, стоит ли тратить последние деньги на этот дорогой, но манящий напиток. Девушка выглядела настолько очаровательно, что Алексей невольно ею залюбовался.

В России он не встречал такого безупречного лоска ни изящества ни в обличьи простолюдинов, ни в образах дворян. Здесь сложно было понять, кого отнести к беднякам, а кого к аристократам. И те и другие одевались красиво и изящно, в кюлоты и чулки причем с такой тщательностью и уважением к себе, что это сбивало Алексея с толку.

На площади Дофина Алексея впечатлило огромное количество магазинов с готовой одеждой, самых разных, но несомненно модных фасонов. Все и на любой выбор, для дам и кавалеров с любым достатком. Среди окружающей изысканности и изящества, элегантно одетых дам и господ, Алексей Григорьев вдруг ощутил себя чужим и грубым, почувствовал как странно и нелепо смотрится его потертый запыленный дорожный жюстокор и стоптанные башмаки. Рука невольно потянулась к остаткам подорожных денег, и он с трудом подавил желание обновить гардероб. Перейдя мост Пон-Неф Алексей вышел на оживленной Рю Сент-Оноре. Среди лавок с продуктами и одеждой там сновали торговцы с корзинами, предлагая свежие фрукты, вино, жареные каштаны и устриц. От вида еды у гардемарина разыгрался аппетит, но он хотел скорее заселиться и уж потом заниматься всем остальным.

– Лувр, месье, – указал носильщик на огромный дворцовый комплекс по левую руку, – Потерпите еще немного, дойдем до сада Тюильри, а там уже на углу будет Сен-Рош, и мы почти на месте, – заметив усталый вид нанимателя, добавил он.

Щедро расплатившись с носильщиком, Алексей снял маленькую комнату в доме неподалеку от церкви Сен-Рош. Третий этаж, вид на закопченную стену, окно не закрывалось, ставни рассохлись. У хозяйки, вдовы мелкого чиновника, постоянно пахло жареным луком, а ступени на лестнице скрипели, как старая палуба. Но за пять ливров в неделю он не мог требовать большего. Зато до Лувра рукой подать. Оплатив хозяйке ужин, Алексей поел и завалился спать. После двух с половиной месяцев в почтовых каретах, даже эта убогая кровать казалась райским местом. Завтра начинался новый этап его жизни, и русский гардемарин Григорьев был к нему внутренне готов.