Обдав морозным воздухом прихожую, вошел молодой раскрасневшийся мужчина и воскликнул:

– Ей, есть кто на маяке?

Первое время никто не отзывался, и тогда, стряхивая на ходу с плеч и шапки снег, и растирая замерзшие щеки, вошедший стал подниматься. Предварив свое появление в гостиной легким стуком, он перешагнул порог гостиной, с наслаждением впитывая тепло камина, встретившего вошедшего приветливым потрескиванием.

– Анри! Бог мой, как ты добрался к нам? Там же все замело!

Жаннет в облегающем свитере с массивными отворотами на воротнике и манжетами, который связала по ее заказу Мари, и домашних штанах почти выпрыгнула из своего кресла навстречу заснеженному почтальону.

В гостиной сидела вся троица, обитавшая на маяке. На Городок свалилась метель, и все, кто прожил в этих местах хоть одну зиму, знали, что в такую погоду носу из дома высовывать нельзя. Школы и магазины на это время закрывались, и только местного врача могли выдернуть от его семейного очага и теплого пледа, и то в случае чрезвычайной необходимости. Мари, уже наученная предыдущими годами в Городке, в то утро, увидев лишь одну непроглядную белую мглу за окном и услышав предупреждающее завывание ветра в трубе, даже не стала пытаться пробраться в булочную. И дело было не столько в том, что наверняка замело и тропу через лес, и даже объездную дорогу, а что в такую погоду в их пекарню все равно бы никто не заглянул.

Томми же ужасно обрадовался непогоде. В этот день не только можно на законных основаниях пропустить школу, но и вывалиться на улицу после метели и копать лопатой ходы, строить снежную крепость, которую потом придется отбивать снежками у Элис… Жаль только, что как раз из-за метели Элис-то он увидеть и не сможет.

Однако всем троим было непонятно, как в такую метель сюда добрался Анри, и три взгляда были устремлены на недавно вошедшего.

– Случилось что-то? – поинтересовалась Мари, отрываясь от вышивания рукавов рубашки, над которой трудилась уж несколько недель.

– Нет, нет… – улыбнулся Анри, вытирая лицо еще раз, на которое стек растаявший снег с волос, выбившихся до того из-под шапки.

Жаннет обняла жениха и, провозгласив очевидное – что тот мокрый и холодный – проводила его к камину. Мари тем временем тоже поднялась, отложив вышивку, и принялась хлопотать о чае.

Удобно разместившись у огня, Анри, наконец, ответил на вопрос:

– Дорогу еще не успело полностью замести. Так что я хорошо доехал. Обратно, правда, придется потрудиться. Просто хотел узнать, как вы здесь.

– Просто так приехал нас навестить? – удивилась Мари, подавая ему чашку чая, – в такое время в Городке мало кто решится высунуть нос на улицу!

– А как там мама? – поинтересовалась Жаннет.

– Да, она замечательно. Признаться, она даже любит такую погоду. Говорит, что ей нравится уютно посидеть у камелька в кругу семьи… Но сейчас мне очень захотелось вас навестить.

– То есть, Жаннет? – подал голос Томми, давно отложивший книгу, за которой проводил это заснеженное время. Перед началом морозов было решено забрать книги и карты из неотапливаемой теперь хижины мистера Нордваттера. И поскольку вопрос был поручен мистеру Вилькинсу – как куратору школьной и по совместительству городской библиотеки – он позаботился о том, чтобы основная часть навигационной и прочей морской литературы переместилась на маяк, в их, еще при предыдущих хозяевах основательно разросшуюся, библиотеку. Мистер Вилькинс знал, что основным читателем все равно будет мальчик, а девушки не откажут в посещении их библиотеки, если на то найдутся другие желающие. Первым из таковых оказался сам мистер Вилькинс, побывав тогда в гостях на маяке, он был восхищен собранием книг, и стал время от времени одалживать что-то из маячной библиотеки. Хотя у Томми порой возникали подозрения, что книги были лишь предлогом навестить Мари.

Замечание мальчика, однако, отнюдь не смутило почтальона, все и так понимали, что тот пришел навестить невесту. Их помолвка, заключенная в день большого шторма, должна была продлиться до весны и, как пожелала будущая свекровь, завершиться свадьбой после равноденствия.

За окном в порывах ветра летели белые острые пушинки, заволакивая берег в ватное одеяло и растворяясь в сине-свинцовой бездне воды. Соленая мощь слизывала холодные хлопья, как ленивый пес, высунувший черный нос из конуры. Но с маяка сейчас было видно лишь белые перекаты мглы в завитках воздуха. Томми прильнул к студеному стеклу, силясь разглядеть хоть кусочек воды, наверх в такую холодину подниматься не хотелось, хотя мальчик и подумывал, а не стоит ли зажечь маяк, чтобы жителям Городка-вниз-по-холму было веселее в своих заснеженных норках.

Мари снова вернулась к вышиванию, мурлыча под нос какую-то рождественскую песенку, а Жаннет и Анри остались ворковать у очага.

Зима приносила затишье в эти места. Отдаленный прибрежный городок, и без того имевший нечастое сообщение с большим миром, в это время года впадал почти в полную изоляцию. И только почтальон да владелец продуктового магазинчика, мистер Хиггинс, продолжали делать рейды в ближайший портовый город, чтобы не лишать Городок снабжения продуктами и новостями, ибо в таком месте оба голода можно было назвать равными. Зимой осадки в этих местах были обильные, однако не скупилась погода и на солнечные дни. К тому же на побережье снега долго не залеживались и оседали только в лесистой местности. И если для удовлетворения потребности в пище горожане не полностью уповали на готовность мистера Хиггинса оторваться от уюта растопленного камина, ибо погреба их заполнялись домашними заготовками с середины лета до осенних заморозков, то почтальон регулярно, несмотря на выпавшие снега, отправлявшийся в порт, был в это время наравне с доктором, если даже не более важной фигурой. Ведь порой возможность обменяться парой мелко исписанных листов с друзьями и родными, живущими не близко, или получить свежие новости из большого мира может приравниваться по значимости с полным желудком или профилактическим осенним визитом доктора.

В пору, когда прибрежные склоны засыпало небесной крупой, а морозный воздух заставлял достать из сундуков теплые шали и платки, Анри получал за свою добрую службу больше благодарностей, чем за весь остальной год.

– Вчера, до метели, – рассказывал Анри, – успел забрать почту. Мадам Кюрю пришла посылка из города! – довольно сообщил он.

– Надо к ней наведаться, когда ветер уляжется, – прокомментировала, не отрывая глаз от вышивания, Мари, – дров мы ей в прошлый раз довольно заготовили надеюсь, она растопила камин… Такой холод нынче…

– Разве это холод! – воскликнул Томми, – когда снег идет, вообще не так уж и холодно! Ты разве не знала? Поинтересуйся у мистера Вилькинса, когда он в следующий раз придет одалживать какую-нибудь книгу!

Мари сверкнула глазами на мальчишку. Она помнила его три года назад, совсем юным подростком, смущавшимся ее по первости. «Совсем подрос…», – подумала она, – «уже этот дикий возраст настает… Как бы снова не решил сбежать куда-нибудь. В тропическую сельву, например! С него станется!» Несмотря на вольное замечание мальчика, девушка поймала себя на том, что не сердится, и в очередной раз осознала, как привязалась к этому мальчишке, да и к остальным. Городок, который казался ей когда-то лишь очередным местом, где она поживет-поживет, да уйдет, как-то незаметно стал родным. И люди, с которыми изначально ее ничто не связывало, стали ее семьей. Как и когда это произошло, она не знала, но на сердце у Мари делалось тепло при мысли об этом, и уютно потрескивали дрова в камине, подпевая ее тихой рождественской мелодии.

***

Коттеджик мадам Стерн располагался в глубине городка, укрытый от морских ветров другими домиками, которые вместе с небольшими участками шли не линиями, а хаотично, чтобы холодное дыхание моря не так сильно завывало в узеньких улочках. Красную черепицу почти не было видно под нанесенной шапкой снега, словно небо играло в кукольные домики, наряжая их по своему усмотрению. Стекла по краям обзавелись льдистым валиком, но их пока не затянуло витиеватой паутиной мороза. Отогревая вокруг себя темное пятно влажной черепицы, тянула по ветру дымный хвост печная труба. В ней подвывали игривые и ворчливые отголоски метели.

Отодвинув нос от стекла, девочка поднялась с подушек, укрывавших оконное сидение, и присоединилась к своей матери, накрывшей чай и несколько раз уже напомнившей дочери об этом.

– Не понимаю, что ты надеешься там углядеть. Думаю, что даже такой непоседа, как твой Томми, сейчас носу от очага не отвернет, – заметила мама девочки, намазывая тонкий слой масла на ровно отрезанный кусочек хлеба. Потом она взяла тяжелую чайную ложечку с узорчато-объемной ручкой и принялась равномерно распределять по поверхности бутерброда варенье из кристальной креманки на ножке. – Раз сегодня ты пропускаешь школу, то лучше возьми почитай что-нибудь. Столько у нас классической литературы дома, а ты вместо этого какой-то журнал из города выписываешь, с этими странными историями. Кто только такие пишет?

– Ты читала? – удивилась Элис.

– Ну… – немного смущенно повела головой ее мама, – заглядывала я в один твой номер. Индейцы какие-то, мачете, пальмы, папуасы… Ну какое это тебе дает представление о мире? Чему эти истории учат? Их же пишут… ну, я, право, не знаю, кто… Интересна тебе этнография, обратись к мистеру Вилькинсу, уверена, он сможет порекомендовать тебе что-то дельное, уважаемых авторов… Может, что-то из собственной библиотеки даст.

Мадам Стерн развела руками и принялась за бутерброд. Элис долго ковыряла обертку конфеты, потом вдруг отложила ее и посмотрела своими серыми с прожилками глазами на маму.

– Неужели все книги должны быть дельными, поучительными… Разве ты никогда не читаешь просто для удовольствия?

Ее мама слегка улыбнулась, отложила бутерброд и, элегантно протерев пальцы тряпичной салфеткой, поднялась и прошла к стеллажу, откуда сняла увесистый томик и протянула дочери.

– Мама! – воскликнула та, увидев обложку книги, – но это же скучно! Там всё развивается невыносимо медленно и всё повествование ведет лишь к тому, чтобы два главных героя в конце книги поженились…

Мадам Стерн вернула книгу на прежнее место и посмотрела на дочь сквозь приспущенные на носу стеклышки очков: – Возможно, с возрастом ты оценишь плавность повествования и красоту языка. Потому как то, что читаешь ты, ужасает своей непроработанностью персонажей и дерганностью сюжета! – и она молча вернулась к своему чаю.

Элис почувствовала, что задела маму и, примирительно улыбнувшись, сказала:

– Хорошо, я прочту что-нибудь из твоих рекомендаций. Если ты… прочтешь что-то из моих!

– Ну, что же, – подняла на нее серые глаза мадам Стерн, – звучит справедливо.

***

Метель завывала почти весь день, и только к сумеркам, которые, впрочем, с трудом отличались от светлого времени суток в этот день, ее тоскливый голос начал затихать. Колкие снежинки превратились в пушистые комочки, которые теперь плавно опускались на белоснежную землю.

Томми давно надоело сидеть за книгой, и он слонялся вниз-вверх по маяку в надежде придумать себе занятие, которое не требовало бы побега на заснеженные просторы. Он чувствовал себя не искателем приключений сейчас, а какой-то жалкой принцессой, запертой в башне. «Одно дело – Элис – она девчонка, – думалось ему, – а я должен прорываться в сражении с белым драконом!»

Томми вылез на верхнюю площадку маяка. Белые небесные цыплята сразу же покрыли его торчащие светлые волосы, как будто надеясь слиться с ними, но не могли, ибо волосы Томми скорее напоминали выбеленную летним солнцем солому, а вовсе не холодную белизну зимних снегов. Пушинки оседали на ресницах, и мальчик временами смаргивал, вглядываясь в пятнистую серую мощь внизу. Море, конечно же, не замерзало в этих краях, хотя мистер Вилькинс рассказывал, что где-то далеко на севере бывает и такое, однако оно как будто впадало в какую-то тягучую дрему. Видимо, танец снежинок убаюкивал этого старого ворчуна. И воды его мерно покачивались близь утеса, на вершине которого располагался маяк. Этот медленный танец заворожил и мальчика, замершего у металлического заборчика, огораживающего верхнюю площадку. И снова ему чудились в этом белом падении проглядывающие паруса и пузатые борта кораблей.

«Интересно, родители тоже ушли тогда на таком корабле? Или их увез от меня один из тех, что сейчас стоят в порту, с большими дымными трубами?» – думал Томми.

Его голые пальцы, обхватившие металлические перила, совсем окоченели. Потихоньку этот холод начал передаваться рукам.

«А может, их корабль попал в бурю, и не было рядом маяка, как наш, чтобы указать им путь? Я бы зажег им маяк, даже в самую страшную непогоду…»

Сзади послышался скрип старого люка-двери, и на площадку поднялась Мари, кутаясь в шерстяную шаль. Она хотела вначале окликнуть мальчика. Но передумала и просто подошла к нему. Девушка положила руку на его плечо:

– Ты совсем замерзнешь здесь.

Он не отозвался, но по его поджатым слегка плечам она видела, что ему действительно холодно.

– Может, тогда хоть свитер наденешь под куртку? – она бросила взгляд на его руки, – и варежки…

– Мари, – сказал Томми, но на девушку не посмотрел, – ведь если бы они были живы, они бы давно уже написали, или нашли способ сообщить мне, да?

Девушка мгновение молчала, она сразу поняла, что речь идет о его родителях, но не знала, что ответить. Девушка погладила его по плечу:

– Конечно.

Томми вдруг повернулся к девушке и, обхватив ее холодными руками, прижался к ней. В этом неожиданном объятии он спрятал подступившие к глазам слезы. Мальчик очень редко проявлял подобные чувства, и Мари даже опешила, но потом тоже обняла его и по-матерински погладила по голове. Вскоре Томми отстранился, смущаясь проявления своей «слабости», и пошел вниз. Мари бросила взгляд через перила на мерное дыхание моря под вуалью снежинок. Ей было грустно – она понимала, что не может заменить мальчику мать. Тем более, у нее и своих детей еще не было. Мари тоже двинулась вниз.

Томми пошел не в гостиную, а быстро нырнул в свою комнату, растер заледеневшие ладони и вытер ими предательски выступившие на глазах слезы. Потом он залез под кровать и достал оттуда свой тайничок с мамиными письмами.

Мальчик юркнул в постель, построил вокруг себя небольшую крепость из одеяла и разложил содержимое тайничка на простыне. Перебирая пожелтевшие листки с кое-где начавшими выцветать чернилами, он обратил внимание на то маленькое дополнение, что значилось внизу последний страницы каждого письма. К тому времени, как его родители отправились в плаванье, в моду вошли конверты, и уже невозможно было узнать по обратной стороне письма, откуда оно пришло8. Однако правилом хорошего тона при написании их было выставление даты и места написания внизу страницы, после «наилучших пожеланий» и «искренне ваших». Именно эта деталь, казавшаяся раньше Томми несущественной, по сравнению с содержанием самого письма и связью с матерью через ее каллиграфию, теперь привлекла внимание мальчика. Он стал раскладывать бумаги по датам, потом спрыгнул на пол, так же быстро, как до этого очутился на кровати и, схватив листок и перьевую ручку, стал, царапая от невнимательности бумагу, выписывать даты и города, упоминавшиеся на уголке письма.

Томми оглядел получившийся список. Не хватало лишь одного – подробной карты мира. Однако мальчик знал, к кому обратиться.