Зефиров Василий – сигнальный квартирмейстер. По некоторым данным, учился в Ярославской духовной семинарии. Перед призывом в начале Русско-японской войны, по словам А. С. Новикова-Прибоя, учился в Художественном училище барона Штиглица.

26-го апреля. День этот был для меня одним из памятных радостных в нашем семимесячном походе. Давно и с нетерпением ожидаемый нами отряд судов третьей Тихоокеанской эскадры под начальством контр-адмирала [Н.И.] Небогатова сегодня соединился с нашей Второй эскадрой в[ице]-адмирала [З.П.] Рожественского. День был прекрасный. На небе ни облачка. Легкая мгла чуть-чуть закрывала резкую линию горизонта и воды. Было 9 часов утра, когда мы выходили из французской бухты Ван-Фонг крейсировать невдалеке от нее, поджидая вышеупомянутый отряд, который по предположению начальства должен был прийти еще вчера. Многие из нашей братии уже отчаялись в том, что идет ли уже давно ожидаемая часть эскадры. Не «пушка» ли это (как говорят моряки про ложные слухи). Я стоял на мостике и мысленно рисовал себе картину нашей эскадры, усилившейся еще четырьмя, хотя не завидными, но все же судами, с грозным названием «броненосцы». Мы знали, что они нам существенной пользы принести не могут, благодаря слишком большой разнотипности. Ход их не мог соответствовать нашему, артиллерия слабая, а про их броню и говорить нечего, существовала она на них или нет, а если и существовала, то, во всяком случае, такая, что судно не могло по ней именоваться броненосцем. Про ход нечего и говорить – это болезнь наших судов, а рули… О, несчастные рули… Сколько мы с ними приняли горя, знает только главнокомандующий да рулевой. Но нам нужна была эта боевая единица, которая какова бы ни была, но все же могла бы часть выстрелов неприятеля принять на себя, да и количество орудий все-таки подкрепило бы наши боевые силы.

<…>

Стоя на верхнем мостике, я смотрел в голубовато-мглистую красивую даль, поджидая дорогих гостей. Нет… скорей братьев, идущих разделить с нами все тяжести трудного похода, разделить ожидающую нас участь и быть свидетелями причин гибели русского флота. Было одиннадцать часов дня, когда беспроволочный телеграф «Мономаха» принес весть о присутствии на таком-то румбе искавшего нас отряда контр-адмирала Небогатова. Вооруженные биноклями и трубами глаза сигнальщиков и г[оспод] офицеров начали осматривать окружающий горизонт на N и NO. Часы показывали 2, как показались сначала дымки, затем мачты транспортов, силуэты которых делались все яснее и яснее. Наконец, показался и «Николай», в кильватер которому шли три меньших брата, как прозвали мы «Апраксина», «Синявина» и «Ушакова», и крейсер первого ранга «Владимир Мономах». Невдалеке от них шел красивый белый госпиталь «Кострома». В два с половиною часа отряд пяти боевых судов, вновь прибывших, выстроившись в кильватер, огибал нашу эскадру, идя навстречу и обходя кругом с левой стороны на правую. Радостные крики «ура» оглашали окружающее пространство. (Мы еще в то время шли самым малым ходом.) Прибывшие суда перешли на правую сторону, а наши застопорили машины. Поравнявшись с «Суворовым», «Николай» остановился, спустил шлюпку, и контр-адмирал Небогатов поехал на «Суворов», где его уже встречал командующий второй Тихоокеанской эскадрой. Я смотрел в бинокль. Адмиралы расцеловались и пошли в кают-компанию, после чего судам дан был малый ход.

27-го все вновь прибывшие суда ушли грузиться в бухту, мы же остались крейсировать около нее, a 1-ro мая всей эскадрой пошли во Владивосток. Переход остался самый трудный. Время проходило в занятиях и перегрузке угля. Артиллеристы упражнялись в наводке орудий на отдалявшиеся и приближавшиеся «Жемчуг» и «Изумруд», дальномерщики сличали свои дальномеры, а сигнальщики только-только успевали подымать и разбирать сигналы.

5-го грузили уголь баркасами, после чего транспорта «Тамбов» и «Меркурий» отослали в Сайгон, а в четыре часа вечера, построившись в боевой порядок и взяв на буксир миноносцев на меридиан о[стро]ва Батан пошли курсом NO 50°.

6-го ночью крейсер 1-го ранга «Олег» поймал подозрительный английский пароход, с которого команду ссадил на «Рион», так как, по показанию, одного матроса, на нем были внизу в трюмах орудия. Все дни 7-го и 8-го провозились с этим пароходишком, который до того был нагружен, что добраться в трюмах до низу было невозможно, тогда 9-го мая, адмирал приказал назначить из команд эскадры несколько матросов на упомянутый пароход, послал его с разведочным крейсером II ранга «Кубань» во Владивосток кругом Японии, приказав при виде неприятеля команду снять, а пароход затопить. Полуденная широта сегодня 25°9′, долгота 126°13′.

10-го грузили уголь катерами. Получались непонятные телеграммы. По всей вероятности или на островах были беспроволочные телеграфы ила же рыскали где-нибудь неприятельские разведчики. 11-го стало заметно холоднее, только 15-го полуденная широта (так в тексте. – К.Н.) 124°7′, прошли 1286 миль от Ван-Фанг.

12-го подошли ближе к Шангхаю (так в тексте. – К.Н.). Была сильная мгла. В 7 часов утра отправили наши транспорта: «Ливонию», «Воронеж», «Ярославль», «Метеор», а вспомогательные крейсера «Рион» и «Днепр» оставили ловить подозрительные коммерческие пароходы. Распростившись с упомянутыми судами и пожелав им счастливого плавания, мы в 9 часов утра взяв курс NO 74° пошли на 8 узлов, направившись к Корейскому проливу. Мгла не спадала весь день. Телеграф приносил непонятные телеграммы.

13-го мая мгла меньше. Производилось эволюционное учение. Окончили выламывать из рубок дерево. Все приготовлено к бою. Идем осторожно. Утром попалось с левой стороны какое-то судно с хорошим ходом. Сигналом командующего приказано: «Крейсерам иметь пары на 15 узлов, а броненосцам на 12». Мгла та же. Курс NO 74°. Сегодня поздно вечером вступили в Корейский пролив в количестве 38 судов. Шли в два кильватера. Транспорта в середине. Впереди всех шли разведчики: «Светлана», «Урал» и яхта «Алмаз». В правом кильватере шли эскадренные броненосцы: «Суворов» под флагом вице-адмирала Рожественского, «Александр III», «Бородино», «Орел» (все одного типа). За нами также в кильватер шли: эскадренный броненосец «Николай 1», под флагом контр-адмирала Небогатова, за ним шли броненосцы береговой обороны генерал-адмиралы: «Апраксин», «Сенявин» и «Ушаков». В левой кильватере находились эскадренный броненосец «Ослябя», под флагом умершего контр-адмирала фон-Фелькерзама, труп которого находился на броненосце, за ним шли: «Сисой Великий», «Наварин» и старого типа крейсера «Нахимов», «Донской» и «Мономах». В середине шли транспорта: «Камчатка», «Анадырь», «Иртыш», «Корея», два буксира «Свирь» и «Русь» и 9 миноносцев: «Бедовый», «Быстрый», «Бравый», «Безупречный», «Бодрый», «Буйный», «Блестящий», «Громкий» и «Грозный». Сзади шли крейсера 1-го ранга «Олег» и «Аврора». С правой же стороны правого кильватера шел истребитель «Жемчуг», а с левой стороны левого кильватера «Изумруд», такого же типа. Позади всей эскадры шли два госпитальных судна: «Орел» и «Кострома». На первом везли судовую команду со взятого нами английского парохода (как говорили нам японцы, бывши в плену, а потому, этот госпиталь и был взят в плен)[355]. Шли узлов на 9. Телеграфы приносили непонятные знаки. По-видимому, неприятельские разведчики переговаривали со своими судами.

Наступило утро 14-го мая. Наша эскадра по случаю праздника расцветилась стеньговыми флагами. День обещал быть хорошим, но зловещая мгла что-то таила в себе неладное. На сердце было тяжело. Я не сходил с мостика и с биноклем в руках все время следил за горизонтом. Была половина девятого, как на мглистом горизонте, с правой стороны обрисовался силуэт судна. Доложили на вахту, и вооруженные глаза увидели броненосец, похожий на «Фудзи»[356]. Флага разобрать было невозможно, но по типу судно было японское. Впереди его шел какой-то небольшой коммерческий пароход под английским флагом, по-видимому, он имел хороший ход, завидя нас, он скрылся и уже через полчаса показался снова шедшим не далеко от нас и навстречу. В это время с адмиральского судна семафором было приказано осмотреть дерзкого смельчака. Это, по всей вероятности, был разведчик. «Жемчуг» положил право руля и полным ходом стал догонять ускользавшее судно, ход которого все-таки уступил нашему истребителю и пароход начал убавлять ход. «Жемчуг» обошел вокруг него, осмотрел, и опять явился на свое место, но что-то просемафорив на «Суворов». Телеграф неприятеля, по-видимому, работал усиленно, созывая невдалеке расположенные отряды неприятельской эскадры. Видимый силуэт броненосца исчез, и опять была видна только одна мгла, да свежий ветерок гнал мелкие зеленоватые волны, а солнце как через кисею обрисовывалось на небе в виде пятна. Наступило 10 ч. 30 м[ин]. Богослужение окончилось, а еще через полчаса времени с левой стороны мы заметили силуэты, сначала четырех, а затем уже шести крейсеров, флаги которых еще разобрать было невозможно, пока они не стали смело приближаться к нашему левому кильватеру, как будто высматривая наши силы, которые, по всей вероятности, им были уже известны[357]. Скорей они высматривали расположение наших судов. Разведочная часть у них была организована прекрасно. Неприятель, как рассказывали потом ихние моряки в Майдзуре, еще следил за нами в Индийском океане, находясь на расстоянии миль 100 и ближе, а плавающие жестянки и бочонки с эскадры показывали им путь нашего адмирала, который не один раз семафором приказывал жестянки разрубать, а бочонки сжигать. Не раз и «Олег», шедший сзади эскадры, передавал на адмиральское судно об отбросах плавающих на поверхности воды. Недаром иногда у нас в эскадре видали дымки на горизонте, когда останавливались грузить уголь. Даже докладывали на вахту. Но увы, их уже не было и за это не раз упрекали нашего брата, говоря, что «это вам кажется» и мы примирялись с этим «показалось»[358].

Вдруг на судах пробили боевую тревогу, и комендоры начали проверять свои прицелы. Все были на своих местах. Мы также сошли в боевую рубку, где дальномерщики по барструду[359] начали определять расстояние до неприятеля, который был уже хорошо виден. Крейсера все молодец к молодцу. Вот стали видны флаги восходящего солнца. Я в душе сначала было обрадовался, думая, что вся сила японцев только состоит в этих судах. Но увы, оказалось, что я жестоко ошибся, так как с правой стороны опять было видно, но уже не один силуэт броненосца, а восьми судов. Ужели, думал я, нас будут жарить перекрес[т]нейшим огнем? Не может быть. Эти шесть крейсеров, елевой стороны, по всей вероятности, приготовлены для наших транспортов, но ведь при них оставался наш резерв: «Олег», «Аврора», «Донской» и «Мономах»[360]. Посмотрели по дальномеру, расстояние было 40 кабельтовых. Вдруг послышался выстрел, наш броненосец дрогнул. Оказалось, что это комендор во время наводки спустил курок, может быть и нечаянно, а может быть, был уверен в верности прицела. Не знаю. Но только мы передали на флагманское судно, что это ошибка «выстрел по нечаянности». Снаряд упал хорошо, у самого носа второго крейсера. Неприятель начал отвечать. Снаряды его, направленные в «Суворова», сделали недолет, но все-таки ложились близко к броненосцу. Наши задние суда, про которые писали наши газеты, что они будто бы не стреляли, отвечали огнем[361]. После нескольких выстрелов крейсера удалились и держались чуть-чуть видимые на горизонте по курсу транспортов. По-видимому, японцы не хотят нас пропустить из пролива в Японское море, и всеми силами будут стараться заставить нас идти обратно. Но еще что будет? Это вопрос – думал я. Дудки просвистали к вину и обедать. Аппетиту не было, хотелось только проглотить полчарочки для подкрепления расшатанных нервов, но не пришлось, и я остался следить за неприятельскими судами, отпустив вместо себя других сигнальщиков. С правой стороны, оказалось, были главные силы неприятеля, и вместо видимых нами 8 судов стало уже 10, которые строились позади загадочного броненосца. Все шли в кильватер, силуэты их обрисовывались слабо, но отчетливо уже было видно чертовую дюжину. Команда пообедала и все были готовы грудью встретить неприятеля. Обед окончился. Была вторично проиграна боевая тревога. Команда встала по своим местам; комендоры у орудий, дальномерщики у дальномеров. Помпы начали работать, и шланги обильно поливали палубу. Пожарный дивизион стоял наготове, а к неприятелю все еще прибывали суда. Я стал считать и доложил, что их 16. «Ужели это все японские?», – думал я. Где же утопленные – те, о которых так усердно писали наши газеты? Как мне хотелось, притащить сюда хоть одного из несчастных лизоблюдов, обиравших деньги за пустые слова, посмотреть на эту картину укорявшей нас природы. Глубоко вздохнув, я осмотрел кругом горизонт, который представлял из себя невеселую картину. Впереди царит таинственная мгла, сзади тоже. Справа виден грозный неприятель, а слева чуть-чуть видны отошедшие от нас крейсера, которые как будто надсмехаются над нами. «О Русь святая!.. О sancta simplicitas! – подумал я, – долго ли ты будешь хромать на оба колена, со слепыми вождями ослепленного народа»?

Силуэты 16-ти судов все шли на таком же расстоянии. Сердце щемило, сказывался впечатлительный характер. Я вышел из боевой рубки и вытер скатившиеся слезы. Но это были слезы не трусости… нет, а слезы сознания наших беззаботных и слабых характеров, с самохвальством, каковые есть не что иное, как наши школы с их рутиной.

Я вбежал на верхний мостик, как будто бы оттуда лучше рассмотреть, появлявшиеся силы неприятельских судов, а сам обоими руками оперся на барструд, закрыв глаза биноклем. Здесь было пусто. Одни только койки прикрывали носовые прожекторы, да и они, как будто прижались к ним, чуя что-то несладкое. Все казалось в это время как будто бы живое. Мне даже стало смешно на себя, а мысли самого уносили на дорогую родину, в наше семейство, которое не знает, что через несколько минут я буду находиться между жизнью и смертью, и бог знает, что будет. В это время сигнал командующего эскадрой, чтобы ««Ослябя» вступил в свое место», рассеял навязчивые мысли[362].

Силуэты 16-ти неприятельских судов стали рисоваться отчетливее, по-видимому, они прибавляли ход. Барструд показывал около 60 кабельтовых. Тишина на судне полнейшая. Ни дудок, ни крику не слышно, все как будто бы затаило дыхание. Только всхлипывание выталкиваемой воды из шлангов изредка доносились к нам на мостик, в боевую рубку. Все следили за движением «Суворова». По приказанию командира [Н.В.] Юнга, я вышел из рубки, посмотрел в каком положении находятся суда, идущие нам в кильватер. «Ослябя» еще не вступил в свое место и находился уже недалеко от «Орла», а транспорта пошли данным им с «Суворова» курсом.

Впереди шли, как и раньше, «Светлана», «Алмаз» и «Урал», за ним «Камчатка», «Анадырь», «Иртыш», «Корея» и буксиры: «Свирь» и «Русь». Слева «Изумруд» и несколько миноносцев, а с правой стороны находились «Олег», под флагом контр-адмирала [О.А.] Энквиста, и «Аврора», после перешел к ним и «Жемчуг» с миноносцами «Бедовый» и «Быстрый». Позади транспортов шли крейсера 1-го ранга «Донской» и «Мономах». Правее же всех шли в кильватер броненосцы, которые, чтобы отделаться от транспортов и поставить их вне выстрелов неприятеля, повернули еще правее.

Часы показывали четверть второго, как со стороны неприятеля из мглистого горизонта быстро [по] шли еще три судна. Это были головные. Первый из них – «Миказа», поравнявшись с своими силами, поднял сигнал и стал смело приближаться к нашей боевой колонне. У них было 19 судов[363], которые, идя друг за другом, представляли длинную вереницу отлетающих птиц.

<…>

Все внимание наше было сосредоточено на неприятеле, на его маневре. Откуда будет первый выстрел?

Ждали дальнейших приказаний главнокомандующего. Тишина на судах была та же. Все живущее на судах затаило дыхание. Но вот спускают сигнал на «Миказе», вся эскадра неприятеля вытянулась в струнку. По-видимому, ход судов у них прекрасный, в судах не заметно большой разнотипности, барструд показывал 37 кабельтовых, как раздался выстрел. Это «Суворов» начал разряжать свои орудия, за которыми загрохотала и наша артиллерия. Неприятель отвечал тем же. Было 1 ч. 20 м[ин][364], как град снарядов посыпался в нас, калибр которых безошибочно было можно определить по звуку. Главной целью неприятеля были адмиральские суда, в особенности передовые.

Вон уже у «Суворова» пожар на заднем мостике, а затем у «Александра III» полетела сбитая задняя стеньга. Наш броненосец, что-то дрогнул. Это неприятельский снаряд попал в кормовой каземат и произвел опустошение. А вон и из наших орудий кто-то попал в «Миказу» и перебил паровую трубу. Показался пар и дым. В это время сзади нас творилось что-то неладное. Это броненосец «Ослябя» боролся с громадной пробоиной в носу и уже сильно накренился на него и на левый борт. Что за роковой удар сгубил нашего красавца гиганта? Должно быть, у него был заряжен носовой минный аппарат или была плохая броня. Но рассуждать было некогда, так как японский снаряд попал к нам в ростры, и клубы дыма и огня показались не ниже труб. Начался пожар, который благодаря начальнику пожарного дивизиона мичману Карпову был потушен. Храбрый мичман. Об нем говорили матросы, бывшие на одном с ним посту. Наши суда делали поворот, чтобы разряжать левый борт и дать оправиться правому. «Ослябя» уже не было видно. Жадное море поглотило его. Видно только, как гибнувшие матросы барахтаются в воде, одни из них протягивают руки и ждут помощи, а другие с проклятиями на устах и со сжатыми кулаками опускались на дно морское. Немного спаслось, людей на этом броненосце. Испытавшие эту участь скажут и причину гибели нашего гиганта. Команду спасали миноносцы и буксир «Русь», который также был жертвой японского снаряда. Позднее, невдалеке находился накренившийся вспомогательный крейсер «Урал», который держал сигнал «Имею подводную пробоину». Не долго и он боролся со своей раной, которая, должно быть тоже была велика, и ему пришлось разделить одну участь с «Ослябя». Неприятель сильно нажимал на нашу колонну и град снарядов со скверными газами осыпал кругом наши уже горевшие броненосцы, с огнем на которых едва-едва управлялся пожарный дивизион, но так было на нашем «Орле», где все дерево раньше боя еще было выломано, а что происходило там, на передних, где не подумали об этом, знает только тот, кто спасся с них. Ужасный пожар был на «Суворове» в рострах. Весь верх горел на «Александре III» и сильный пожар был на «Бородине» на заднем мостике. Огонь японских снарядов повторился и настолько был силен, что куда ни касались их снаряды, все сжигали и даже плавили, что мы и видели на наших башнях. Меткая стрельба комендоров неприятеля, о близорукости которых писали наши ласкающие и восхваляющие газеты, кроме похвалы ничего более заслужить не может, а быстрые передвижения судов поразительные. Их снаряды рвались от легкого прикосновения к предмету. Все почти недолеты и перелеты рвались даже от воды, подымая цельный столб брызг темно-фиолетового цвета. Справедливость может подтвердить истину. Наши же снаряды рвались плохо, на «Миказе» на верхней палубе было видно только три взрыва. Снаряд, сбивший на этом броненосце стеньгу, не разорвался, может быть только пущен был бронебойный, не знаю. Вообще, как рассказывали очевидцы, пробоин на японских судах (это пленные, подобранные неприятельскими судами)[365], что на наши как будто бы стреляли только бронебойными снарядами, так как наделали одни только дыры, легко заделываемые деревянным пробками. Японские же снаряды оставляли после себя такие следы, что, как говорится, хоть на тройке проезжай. Если бы наши снаряды имели такую же силу, какая в японских, то не мало бы вреда мы могли нанести неприятелю. Так как и на ихних судах было много пробоин, но таких, которые легко можно заделать. Например, у крейсера «Азама» была большая подводная пробоина, заткнутая пробками. Наш снаряд пролетел насквозь оба борта, не разорвавшись. Имей он силу неприятельских, то обязательно этот крейсер уже был бы на дне. Конечно все это сделала наша халатность к делу, породившая невоспитанность и темноту взглядов, а главное все поверхностное в нас. Все это красивое снаружи и гнилое внутри. При таком положении дела, трудно было рассчитывать на победу. Плохие ученики не выдерживают экзаменов. Все это может сознать только тот, в ком есть искра справедливости.

Время показывает 3 часа, бой все делается ожесточеннее. Вон вышел из строю «Суворов», что-то на нем случилось неладное. Пробежали несколько человек к боевой рубке, должно быть ней всех выбило или переранило. Да, вон кого-то понесли вниз. Броненосец [ «Князь Суворов»] поправился и хотел вступить в кильватер сзади нас, но меткие японские выстрелы, вывели его уже совсем из строя, и он остался, как подстреленный лебедь. Я видел, как он все время боролся. Как хотелось ему пристать к стаду и отомстить… Но увы, подшибленное крыло (у него снарядом смяло рулевой привод, проходивший из верхней рубки в боевую, после чего разобрать было невозможно заставило его отстать, и «Суворов», идя тихий ходом, боролся в этом страшном аду, который происходил кругом нас. <…>

Наш броненосец, как-то странно качнуло, и из носовой части его показался дым. Это попал снаряд в носовой левый каземат и выбил всю прислугу вместе с мичманом Шупинским. Количество семидесятипятимиллиметровых орудий уменьшалось, а наша батарея с такими же орудиями молчала, потому что шестибальное волнение не позволяло открыть полупортиков. Попробовали было один раз открыть их, но попало столько воды, что броненосец начал крениться. И полупортики пришлось задраить. Мы продолжали еще описывать зигзаги, чтобы ослабить меткость неприятеля. Вон вышел из строя весь в огне и «Александр III», но скоро оправился и вступил опять в свое место. Впереди, во мгле показался какой-то маленький островок (это был Ики). Я вышел из рубки и проследил наш кильватер. У «Наварина» сбило полтрубы, а вон попал снаряд в «Ушакова», в правую носовую часть. Броненосец накренился, но шел. У «Сысоя»[366], как видится, тоже пробоина. Посмотрел на транспорта – там какие-то смятения и на «Камчатке». А вон и у «Авроры» сбило переднюю стеньгу. Мы сделали опять поворот. «Александр III» горит и «Бородино» тоже. Это сказалось дерево в рубках. К счастью, что у нас все выломали, а то было бы тоже, а на мостиках тушить трудно, так как шланги, хотя и хватали только на нижний мостик, но это была цель неприятеля, и стоять вне защиты было невозможно от лопавшихся снарядов и осколков. Снаряды неприятеля ложились метко, в особенности в «Александра III», у которого вон полетела сбитая передняя стеньга и рея.

В это время что-то произошло у нас в рубке. Что-то шикнуло и на несколько секунд замерло. Как будто сном оковало всех. Я поднял голову, и очутился лежащим на двух матросах. Это были Коростылёв и раненый горнист… Осмотрелся кругом. Кровь текла со лба и подбородка, это из царапины от контузии, обожгло чем-то руку и легкая боль чувствовалась в ноге. Ничего не слышу, а голова сделалась прямо как деревянная. Соображения нет, хочется понять в чем дело? Что такое случилось? Но никак не могу. Смотрю – все кровь. По левую руку, в проходе, стоит наш старший офицер г[осподин] Шведе, у него кровь течет со лба, а вот лежит старший минный офицер г[осподин] Никонов, а рядом с ним старший штурман г[осподин] Саткевич. У первого в крови вся щека, у второго рана около уха. Возле них стоит, закрывшись платком, младший штурман г[осподин] Ларионов, раненый в лоб. Здесь же стоит квартирмейстер Колесов, стоявший у машинного телеграфа. У него безобразно раздуло скулу, это от сильного удара осколком, а из щеки течет кровь. Здесь же стоят, зажавшись руками раненные: сигнальщик Куценко – в нос и [в] руку, дальномерщик Воловский, раненый в голову, а с правой стороны стоит г[осподин] Шамшин (Ф.П. Шамшев. – К.Н.), старший артиллерист, раненный в живот и левое плечо. У руля стоит боцманмат Копылов и рулевой Кудряшев, тоже раненные в лицо, а впереди, перед штурманом, в бессознании, лежат тяжело раненные наш командир кап. 1-го ранга Юнг, с которым рядом, с раскроенным черепом, лежит стоявший на передаче у трубы матрос Назаров. Он лежит с выкатившимися глазами и что-то ловит в воздухе, сжимая и разжимая пальцы. Здесь же стоят раненные старший писарь Солнышков и сигнальщик Сайков. Первый в верхнюю губу, а у последнего осколком содрало кожу на лбу. Мы начали наскоро перевязывать раненных, а старший офицер занял место командира. Мы сделали еще поворот.

В это время снарядами неприятеля были пробиты верхняя палуба и обе палубы мостиков. За ним попал снаряд и в левую носовую башню, где ранило командира башни лейтенанта Славинского. Он навсегда лишился глаза. Затем выбило всю прислугу в кормовом левом каземате, командиром которого был прапорщик Калмыков. Его так и не нашли, потом нам говорили, что его засыпало углем в нижней кают-компании, так как здесь неприятельский снаряд сделал громадную надводную пробоину. На правой же стороне, в средней башне уничтожило всю прислугу. То же произошло и в носовой, командиром которой был лейтенант Гире. Боже, что с ним сделало!

Помню, когда лейт[енант] Шамшин ослаб, то просил вызвать младшего артиллериста лейт[енанта А.В.] Тирса, который уже шел к нам в рубку. Мы только что взялись тушить пожар на мостике, где горели резиновые шланги от барструда и гальванер Богородский взял чайник и только хотел идти, как перед глазами предстал какой-то человек, на котором не было ни волоса. Даже ресницы – и те выпалены; кожа клочьями висит на обгоревших лице и руках; а китель, воротник и галстук тлеют. Я сорвал последние, а Богородский, намочив руки, потушил тлеющую материю. Вся эта фигура смотрела на нас помутневшими глазами, а тяжело дышавшая грудь как-то вздрагивала, должно быть скверные газы снаряда попали туда. Вдруг послышалось: «Дайте пить»… Это был лейтенант Тирс. Мы усадили [его] на железный козырь, который оторвало от брони боевой рубки и [которым] убило гальванера Коростылева. Меня же эта семипудовая доска сбила с ног. Слуху совершенно не было, а выстрелы из орудий отдавались в голове, как удары молота в кузнице. Богородский поднес к запекшимся губам бессильно-повисшей головы г[осподина] Бирса чайник. Все с сожалением смотрели на него. Это был любимый офицер не только нами, но и всей кают-компанией г[оспод] офицеров.

Обе эскадры подходили к острову. В рубке находились только старший офицер и старший артиллерийский лейтенант Шамшин, горнист Балеста, Богородский, двое рулевых, да я, а на палубе лежали раненные лейтенанты г[оспода] Никонов и Саткевич, и смертельно раненный, но еще что-то бормотавший Назаров. Проходя остров, бой на полчаса прекратился, что дало возможность оправиться и осмотреть наверху, где все было избито и исковеркано до неузнаваемости. Раненых унесли, а на их место пришел мичман [Н.А.] Сакеллари и артиллерийский офицер лейт[енант Г.М.] Рюмин, сигнальщики Шемякин и Андреев, сюда же пришел и командир левой носовой шестидюймовой башни лейтенант Славинский, раненный, как я уже говорил, в глаз, а так как его башня была выбита и села, то ему приказано было быть при тушении пожара, где [он] и был вторично ранен. Я думал, что уже все кончено. Но не тут-то было. На северной стороне острова была видна чуть-чуть заметная крепость, открывшая по нам огонь, но снаряды ее делали недолет, и во избежание опасности мы повернули левее. Но вот неприятельские суда с большим ожесточением вступили во вторичный бой. Видно было, что неприятель снарядов не жалел, и в 5 ч. 20 м[ин]. «Александр III», весь в огне, с совершенно разбитыми трубами, вышел из строя, а минут через 10 к «Суворову» подошел миноносец «Буйный» и снял адмирала со штабом. Наши боевые силы таяли, как восковая свеча. Погиб «Ослябя», погибли «Урал» и «Русь», выведены из строя «Суворов» и «Александр III», с которыми довершили дело японские истребители поздно вечером. Нашим головным теперь стал «Бородино». Было уже 6 часов вечера, а бой все был жестокий. Но вот неприятель взял строй пеленга и в количестве 8 судов смело пошел на нас. Снарядами прямо засыпало, а у нас разорвало двенадцатидюймовое орудие в носовой башне. Из них некоторые заклинило. Таким образом, у нас артиллерия слабла и слабла. Солнце садилось, а неприятельские миноноски на горизонте делали уже маневр ночной атаки. Весь верх «Бородино» превратился в сплошной огонь. Вон полетели одна за другой стеньги. Японцы, видимо пристрелялись. Вот разорвало верхнюю часть передней трубы. Боже, думал я, хоть бы поскорей убило, или же скрылось бы солнце. Уж очень тяжело было смотреть на эту картину. Неприятель начал стрелять меткими залпами. Они-то и сразили «Бородино», пробив [борт] у подводной части под задней правой 6-ти дюймовой башней, откуда появился столб дыма. Вероятно, огонь прошел в бомбовый погреб. Часы показывали 6 ч. 45 м[ин]. «Бородино» повалилось на правый борт, перевернулось и плавало вверх килем, на котором бегали успевшие выскочить в полупортики матросы. Одни из них сидели ослабшие от сильного потрясения, другие стояли и ждали спасения. Но, увы. Спасать было невозможно. Град снарядов уже посыпался в нас. Солнце почти село.

Мы сделали поворот влево, чтобы не наткнуться на днище [ «Бородино»]. В это время контр-адмирал Небогатов держал сигнал «Следовать за мною», и «Николай» в 7 ч. 30 м[ин]. заступил головным, мы же последовали вторыми. Неприятель, стреляя залпами, начал удаляться. Снаряды, подымая высокие столбы воды, ложились около нашего борта. По-видимому, японцы хотели на сегодня покончить и наше судно. Я выбежал из рубки и посмотрел, что стало с эскадрой. «Суворов» стоял поперек курса, «Александр III», сильно накренившись на левый борт и зад, стрелял и старался идти за эскадрой, но ход не позволял ему догнать своих собратьев. Он был на краю гибели и сигнальщик уже передавал «Терплю бедствие». Невдалеке от них стояли во мгле грозные японские истребители, выжидавшие удобное время сразить остальных подстреленных гигантов. Вон «Бородино» все еще плавает вверх килем. Винты уже перестали работать и рубить попадавшихся под них людей. Несколько матросов плавали около судна, подняв свои головы, чтобы соленая вода не попадала в рот. Они плавала на различных обломках дерева, выскакивавшего из воды. Темнота наступила быстро. Началась минная атака, продолжавшаяся всю ночь[367]. Неприятель преследовал нас. Мы шли с потушенными огнями, только один гакабортный[368] огонек указывал адмиральское судно. Сзади ничего не было видно. Только нет-нет да и подскочит японский миноносец, но частые выстрелы заставляли их уходить обратно. Мелкие орудия у нас были почти все выбиты и действовали только 3 сорокасемимиллиметровые, батарея из-за волнения молчала. Приходилось отстреливаться 6-ти дюймовыми. Часу в первом ночи поуспокоились, так как миноноски неприятельские должно быть потеряли нас и преследовали разбежавшиеся суда. Ночь была темная. Рассмотреть количество шедших судов было невозможно. Освещать было нельзя, да и нечем, так как все наши прожекторы были сшиблены, а провода перебиты. Первые представляли из себя только остовы. Все, кто мог, следили за горизонтом, помогая сигнальщикам, которые были расставлены мною по приказанию вахт[енного] начальника и г[оспод] офицеров, находящихся в рубке. Сифуров, Гиль и я стояли на левой стороне мостика, Рыбаков и Андреев стояли с правой стороны боевой рубки, в помощь комендорам стоял Земленский, а в рубке – Шемякин и кондуктор Козенец, остальные же пошли отдохнуть, чтобы быть готовыми заступить на вахту. Меня очень одолевал сон, так как весь день пришлось стоять боевую вахту, да и пережитое за день сильно утомило меня. Голова все еще была деревянная, во рту опухло, слуха нет. Указав Сифурову свое место, я тут же на мостике, прикрыв себя матрасом, ткнулся около кожуха. Суда шли самым большим ходом. Броненосец весь трясся. Перебитые снасти и остовы прожекторов производили стук, а перебитый левый выстрел протяжно пищал, точно несмазанная флюгарка нашем [пропуск в тексте]. Я хотел переменить место и лечь в ящик для коек на среднем мостике, но труп матроса Безденежного, оказалось, раньше меня занял [это] место. У него была оторвана нога. Невдалеке от него лежали ещё два трупа. Их похоронили утром, так как сейчас было невозможно. Мне опять пришлось уйти на старое место, где ненадолго, но крепко уснул. Пока лихорадочное состояние не стало забирать в свои руки.

15-го мая

Идем сильно. Машина имеет от 80 до 95 оборотов. Курс 30. Судно сильно трясется (Из утопленного и чернового вахтенного журнала)[369].

Тревожная ночь с 14-го на 15-ое мая близилась к концу. Спалось плохо. Нервные вздрагивания от всего виденного за пережитый день заставляли просыпаться. Воображение развилось до болезненности. То японец наставляет тебе штык в грудь, а ты беспомощен, нет оружия отразить. Вот он уже надавливает… прокалывает фланелевую рубаху. Холодная сталь ощущается разгоряченной грудью, ты трусишь смерти и просыпаешься. Или же тебя с судового мостика сталкивают в воду, ты вздрогнул, полетел и проснулся, а судно дрожа от сильного хода со стукающими обломками снастей и прожекторов, заставляет успокоиться, как бы напоминая этим слова «держись крепче, я все вынесу». Успокоившись немного, сон опять начинает забирать в свои руки. Дремота приводит в немое состояние, а болезненный сон опять порождает галлюцинации. Вон кто-то идет к нам на мостике. Это Битте, комендор из двенадцатидюймовой кормовой башни. Ему снарядом раздробило часть черепа, мозги вывалились, а на место их была вложена пакля или скомканный бинт… Не разберешь… Только не мозги. Вся эта грубая масса, пропитана кровью. Наклонив голову, он говорит «перевяжи-ка мне, Зефиров, эту рану». Я начал разглядывать и от ужаса проснулся, думая еще – как же я могу ее перевязать, ведь набитый бинт надо вытаскивать, а он длинный и скомканный, произведет нестерпимую боль. Привстав немного я огляделся кругом. В это время ко мне подошел Сифуров, спрашивая, «что с тобою», но я рассеяно смотрел в темноту.

Тишина полнейшая, только дежурные комендоры, сигнальщики и г[оспода] офицеры, находящиеся в боевой рубке сосредоточенно следят за горизонтом, а последние и за ходом судна, то прибавляя, то убавляя обороты винтов. Вон где-то за горизонтом наше или неприятельское судно водит лучами прожекторов, точно таракан усиками, ощупывая себе безопасный путь, то в сторону, то прямо. Чу! Слышны чуть-чуть доносившиеся выстрелы – это наши отставшие подбитые суда борются с предсмертной агонией. Вон показалось что-то вроде взрыва. Виден был столб огня, и опять стало тихо. Это, по всей вероятности, был «Наварин», погибший перед утром. Битте еще не выходит из воображения. Я насмотрелся на него, быв посланным зачем-то в операционное отделение, где он лежал около трапа, а возле валялись ампутированные руки и ноги.

<…>

Утро 15-го мая чуть-чуть брезжилось. Я встал и посмотрел на наш кильватер, грустно стало на душе, когда увидел идущими за адмиралом только четыре судна и пятый «Изумруд». Где «Олег», где «Аврора»? Разве крейсерский ход не мог дать им возможности следовать за нами? Или их адмирал не захотел быть под командой равного себе? При чем здесь самолюбие, когда жертвуешь собой. Или это слова из старой песни бедной Лизы? А может быть, неприятель, оттеснив их, не дал соединиться с прорвавшимися в Японское море четырьмя броненосцами? И они видя невозможность [прорваться] и стараясь сохранить суда, ушли вспять. А может быть, они уже лежат на дне Корейского пролива. Мысли в голове делали различные предположения и я помирился на последнем. На горизонте все еще было спокойно. Вдруг с левой стороны показался неприятельский разведчик, похожий на наш, только трехтрубный. По-видимому, он остановился и долго рассматривал наши суда, флага разобрать было невозможно и говорили, что это «Урал» с отбитой трубой. Я же видел нашего красавца тонувшим, но напротив говорить не стал, так как уже видно было, что песня наша спета, а если говорят «наш», то это слова ободряющие команду, а может быть и самих себя. Мы шли так с час, как будто бы не понимая друг друга.

Разведчик, увидя находку, созывал неприятельские суда, и вот на горизонте их появилось четыре, а потом шесть, мы начали разглядывать. Самоуверенности не было, все говорили «кажется», несмотря на то, что по силуэту были суда не наши. Некоторые говорили что впереди идут «Суворов» и «Александр III». Флагов разобрать было еще нельзя. Видимые суда шли параллельным нам курсом. Два из них, [которые] приняли за наши, шли впереди, отдельно от отставших четырех, а потому и представлялась картина, будто четыре судна гонятся за двумя. Видно, что ход у передних двух лучше, чем у задних. «Суворов» и «Александр III» я видел вчера на краю гибели, один из них силился еще идти за нами, но малый ход изменял ему. Он шел, сильно накренившись на левый борт и корму. Но вот разобрали и флаг неприятеля, убедившись, что это не наши. «Николай» взял курс правее, мы последовали за ним же. Неприятель стал усиливаться. К нему подошли четыре истребителя и один минный крейсер, у которого ход был, по-видимому, хороший. Он обошел сзади нас на правую сторону, убедился и пошел опять к своему отряду, все еще прибавляющему ход. Японские суда старались оттеснить нас от какой-то чуть-чуть видневшейся скалы. С адмиральского судна спросили семафором о состоянии нашей артиллерии, на что получили ответ о неисправности трех башен: левой носовой, которая села; правой средней, где было все перековеркано от взрыва своих снарядов; правой носовой и кормовой, которые были так сильно заклинены, что только с большим трудом исправили последнюю; о негодности 12-ти дюймового носового левого орудия, которое вчера разорвало; и что башни исправляются своими средствами.

«Изумруд», шедший с нами, был послан зачем-то к задним судам «Сенявину» и «Апраксину», от коих возвратился на свое место. У нас уже починяли башни и сбрасывали обломки, оставшиеся от вчерашнего сражения. Сигнал с «Николая I» «Приготовиться к бою» заставил работать усиленнее. Все старались очистить палубу, так как предполагали, что будет последний бой, не на жизнь, как говорится, а на смерть. С юта сбросили уже кучу тел, изуродованных во вчерашнем бою.

Я был в это время на заднем мостике, осматривая гафель, думая нельзя ли поднять на нем флага, но не тут-то было – от него осталась едва только часть, которая висела по мачте, а потому и пришлось заводить блочек под салинг, где был поднят флаг. Едва ли когда-либо изгладится из памяти то впечатление, осматривая упомянутую груду тел, ища знакомых товарищей, которых приходилось узнавать только по месту, из которого они были принесены. Вот один лежит с раскроенным черепом, другой весь обгорелый, на нем нет и знака одежды, нигде ни волоска – всего опалило и он лежит черный опаленный и обгорелый, местами до мяса, красные пятна которого придают трупу ужасный вид, третий без руки или без затылка, четвертый представляет из себя бесформенную массу, а вот и Безденежный, с верхнего мостика, его еще можно узнать, он весь скорчился, без правой ноги, с поднятой рукой к носу, в котором торчит осколок снаряда. Он его хотел вытащить, но беспощадному ангелу смерти надо было надсмеяться над ним, надо было оставить в упомянутом положении. Долго еще видно на море дорогу из трупов, которые ясно обрисовывались на спокойных волнах зыби при утренних лучах солнца. Обломки дерева и железа все еще продолжали скидывать с верхней палубы, в особенности первое, так как вчерашний день показал нам весь вред дерева на боевых судах.

Очистив все, что было возможно, со спардечной палубы и мостиков, дали команде обедать. Но до обеда ли было тут… В 10 ч 20 мин пробили боевую тревогу. Все были по местам, а в боевой рубке торопились пристраивать кормовой барструд, чтобы скорее дало возможность определить расстояние до неприятеля. Но измерять было очень трудно, так как от сильного сотрясения судна нельзя было створить ни мачт, ни труб видимых судов. На душе стало тяжело. Опять выстрелы без всякой пользы, подумал я, так как вчерашний день показал, насколько был важен упомянутый инструмент для измерения расстояния. Ход наших и неприятельских судов был почти равный, только передние два шли на пересечение нашего курса, а сзади судов прибывало все больше и больше.

Часы показывала 10 ч. 56 [мин.] как на горизонте показались дымки, которые делались все яснее и яснее. Видно было, что идут быстроходные суда. Вон уже показались их силуэты. Первым шел четырехтрубный крейсер, за которым, держась в кильватере, шли лучшие японские крейсера с таким хорошим ходом, каковой имели неприятельские корабли, им не трудно было догнать нас. Переднее флагманское судно держало сигнал по международному своду «сдавайтесь». Но мы шли, не обращая внимания, хотя сигнал уже разобрали. Неприятель повернул левее и шел на пересечение нашего курса, видимо стараясь окружить пять русских судов. Точно вороны, почуявшие добычу, летели на нас неприятельские суда. Мы стали считать, и их оказалось 28, из коих три четырехтрубные, некоторых мы в альбомах японского флота не видели. «Николай I» стал замедлять ход, точно раздумывая, не сделает ли японский адмирал какой-нибудь неловкий маневр, дабы им воспользоваться, и проскочить, хотя [бы] сквозь строй вон к той скале, видимой на горизонте прямо по курсу.

Что же не стреляют, подумал я, ведь неприятель близко…

<…>

Эскадренный броненосец «Николай I» застопорил ход и [с него] передали семафором: «Николай сдается», что и было передано по линии. Все растерялись. Что делать? В это время послышался выстрел по неприятелю. За ним другой. Передали вниз о сдаче адмирала. На минуту всех охватила энергия. Хотели дать ход. Кто-то спросил по трубе в боевую рубку: «Куда?», – и получил ответ от лейтенанта Павлинова: «Во Владивосток». В это время град снарядов со стороны неприятеля был ответом на наши выстрелы. Целью были «Николай I» и «Орел». Первый стоял, как вкопанный, медленно спуская свой флаг. Неприятель еще изредка сделал несколько выстрелов по «Николаю», который уже подымал флаг восходящего солнца. Стрельба кончилась. Из подшхиперской принесли фалы, которые у нас были перебиты, и я, взяв блочек, побежал на салинг, под который и завел их. Флаги лежали или скомканные, или обгорелые, а потому сразу адмиральский сигнал отрепетовать не могли, вследствие чего подняли оставшийся клочок белой материи от первого пожара, который уже очень и очень был рваный. Я был еще на салинге, откуда последний раз оглядел все наши суда. На задних, как и на нашем, были спущены флаги. На моих часах было 11 ч. 28 мин. Я не мог удержаться, слезы душили меня. Слезая вниз на мостик, мне еще раз пришлось оглядеть наших пленников. Бедный «Орел», подумал я, как жаль тебя. Все пропало: и трудный семимесячный переход, с убийственными тропическими погрузками угля, и вчерашний семичасовой эскадренный бой, в котором легли твои братья: «Суворов», «Александр III», «Бородино» и старший тебя красавец «Ослябя». Взойдя на мостик я заглянул в ходовую рубку, в которой все было исковеркано залетавшими снарядами. Выйдя отсюда, я начал оглядывать броненосец, который представлял из себя печальную картину. И не узнаешь нашего «Орла». Кругом разрушение. Вон исковерканные остовы катеров и миноносок, от которых висит листьями железо, доставая спардечной палубы. Вон исковерканный и перемешавшийся вместе с остатками офицерского люка средний мостик, над обломками которого, как памятник стоит пополам перебитая стрела. <…>