Рапорт командира крейсера II ранга «Смоленск» капитана 2 ранга П. А. Трояна великому князю Александру Михайловичу

11 сентября 1904 г.

Доношу вашему императорскому высочеству, что в 9 ч утра 27 июня, закончив все формальности в Суэце, снялся с якоря для дальнейшего следования. В 9 ч 50 мин, пройдя 6–7 миль от входного маяка, поднял военный флаг и вымпел, которые через 10 мин спустил. В 10 ч начал установку орудий, работая одновременно на четыре руки. К 7 ч вечера закончил всю установку орудий на станках за исключением одного 120-мм орудия, которое было уже на палубе, но в виду наступившей темноты должен был закончить работы, так как шел без огней. На другой день к 6 ч утра и это последнее орудие было на станке. Одновременно с этим были установлены боевые фонари, беспроволочный телеграф и сигнализация.

С подъемом военного флага все вольнонаемные, занимающие офицерские должности, надели соответствующую офицерскую форму.

Из Суэца вышел под одной группой котлов и сначала дал около 60 оборотов, делая 13–14 миль, но около полуночи, походя к маяку Шадуан, уменьшил ход до 9 узлов, так как заметил впереди какой-то подозрительный пароход, который, казалось, намеренно уменьшал ход. Желая его осмотреть, шел разными ходами, имел его все время на горизонте. Около 2-х с половиной часов после полудня 28-го, находясь в милях 30 к S от маяка Brothers, поднял флаг-вымпел и одновременно сигнал пароходу, застопорил машину. Отведя его несколько с пути, послал лейтенанта Давыдова для осмотра. При осмотре бумаг оказалось все в полной исправности, это был английский пароход «Драгоман», шедший с грузом керосина из Батума в Шанхай. В 5 ч пароход был отпущен, пошел опять полным ходом по 13 миль.

Во время перехода до острова Таира производил частые боевые, пожарные и водяные тревоги. В полночь 30-го прошел траверз маяка Таир и лег малым ходом по курсу, приближаясь к заливу Камаран, где рассчитывал встретить крейсер «Петербург». Начал вызывать его по беспроволочному телеграфу, но, ввиду сильного волнения атмосферного электричества, не получал никаких результатов.

В 8 ч утра 1 июля получил телеграмму с крейсера «Петербург»: «Прошу приблизиться к Таиру, имею приз». Лег на Таир и дал полный ход. В 11 ч дня подошел к крейсеру «Петербург», находившемуся к югу от Таира; около него стоял под военным флагом взятый им приз, пароход «Малакка». Застопорил машину и отправился на крейсер для переговоров с командиром о дальнейших наших действиях. В 1 ч 30 мин возвратившись на вверенный мне крейсер и приняв от командира крейсера «Петербург» телеграммы для отправки из Ходейда в С.Петербург, дал ход вперед и пошел [на] S. Дал 50 оборотов, шел 11–12 узлов. К вечеру имел пары во всех трех группах, но в действии была только одна группа, при таких условиях плавал во все время крейсерства в южной части Красного моря. В 3 ч утра 2 июля, подходя к траверзу маяка Мокка, дал снова малый ход, а в 5 ч повернул обратно и пошел средним ходом.

После часу дня, находясь ввиду маяка Абу-Аиль, встретил почтовый пароход «Принц Генрих», указанный в списке судов, везущих контрабанду, а потому поднял военный флаг, вымпел и сигнал «застопорить машину». Подойдя к пароходу, спустил шлюпку, на которой и отправил лейтенанта Георгиевского для осмотра парохода. Согласно инструкции, приказал снять только почту, следующую в Японию. В 3 ч лейтенант Георгиевский вернулся, приняв 55 мест почты, в чем и была выдана им расписка, а пароход «Принц Генрих» был отпущен. Немедленно приступил к осмотру почты. Было конфисковано несколько писем, по вскрытии коих найдены были коносаменты контрабандного груза, погруженного на пароходы «Скандия» и «Паклинг», остальная же почта была снова упакована, запечатана и сдана 4 июля под расписку на английский почтовый пароход «Персия» Р. & О., следовавший на восток.

Подняв гребные суда, дал малый ход и пошел в порт Ходейда, с расчетом прибыть туда с рассветом. В 6 ч 30 мин 3 июля открылся порт Ходейда. Шел под проводкой лоцмана, приближался по лоту, и тем не менее на 5 с половиной саженей глубины, имея сам посадку 27 футов кормою, коснулся чего-то днищем, почему отошел задним ходом на 6 с половиной саженей глубины в 7 милях от берега, где и встал на якорь. Для посылки и получения телеграмм немедленно отправил на берег вельбот с прапорщиком Нечаевым и двумя арабами, взятыми мною еще из Суэца. Около 12 ч дня вельбот с прапорщиком Нечаевым вернулся, причем оказалось, что никаких телеграмм для нас нет, а те шифрованные, которые имел отправить, с большим трудом были приняты, так как по распоряжению турецкого правительства шифрованные телеграммы на этом телеграфе не принимаются. Арабы были оставлены на берегу для доставления на парусном судне к островам Цукур телеграмм, если таковые будут.

В 12 ч поднял вельбот, снялся с якоря и дал ход вперед. Пройдя около 2 миль, замечен был толчок; застопорил машину, и крейсер быстро остановился. Немедленно обмерил глубину вокруг судна, которая оказалась наименьшей 5 с половиной саженей у левого переднего трапа, по носу 6 саженей и по корме 7 саженей. Послал вельбот произвести промер вокруг судна: там оказалась глубина 6 и 7 саженей. Дал полный задний ход, но безуспешно, оказался на мели. Перекачал воду из носовой цистерны в кормовую 15 тонн, после чего в 1 ч 40 мин легко сошел на свободную воду. Полагаю, что сидел на днище какого-либо погибшего судна, так как грунт был ил, а толчок очень мягкий. Сойдя с мели, лег на SW средним ходом, а в 5 ч вечера открыл огонь Абу-Аиль, дал малый ход и лег на Мокко. В 5 ч утра 4-го, находясь в 30 милях от Перима, повернул на SW и начал постепенно вводить в действие все три группы котлов. К 8 ч развил ход до 18 узлов при 85 оборотах. Пройдя таким образом до 10 ч, вывел из действия две группы и пошел средним ходом.

Около 11 ч справа показался пароход, оказавшийся впоследствии английским пароходом «Далмация». Остановил его, послал для осмотра лейтенанта князя Кекуатова, который нашел все документы в порядке и полное отсутствие какой-либо контрабанды. По докладе мне об этом, в 12 ч дня пароход отпустил, поднял шлюпку и дал малый ход вперед. Около часу дня к N от островов Зебаир арабом, оставленным в Ходейде, была доставлена на парусной шлюпке телеграмма от Leliva will communicate with you Lidda¹ (Лелива свяжется с вами в Лиде (англ.). – Прим. ред.). И это была единственная, полученная нами за все время нашего крейсерства в Красном море. Вскоре показался крейсер «Петербург», на который отправил эту парусную шлюпку с телеграммой.

В 2 ч с четвертью часа дал ход вперед и лег на пересечку курса парохода, идущего от N, приблизившись к нему, поднял военный флаг и сигнал «Застопорить машину». Пароход продолжал идти полным ходом. Повернул за ним, дал с промежутками два холостых выстрела и, заметив, что пароход прибавил еще ходу, послал снаряд под нос, затем под корму и, наконец, между мачт, стреляя также с промежутками; после третьего выстрела пароход остановился и оказался английским пароходом «Ардова».

Посланным для осмотра лейтенантом Георгиевским выяснилось, что находящийся внизу груз рельс и железа идет без документов и, по заявлению капитана, неизвестно, куда направляется. Другая же часть, среди которой есть динамит и порох, идет по документам в Манилу. Пригласил капитана «Ардова» прибыть на крейсер и объявил ему, что пароход его конфискуется, как не исполнивший приказание остановиться и вынудивший меня гнаться за ним и сделать несколько боевых выстрелов. Возражения капитана были сбивчивы и даже наивны. Видимо, было желание запугать меня, что я арестовываю судно под английским флагом и беру, таким образом, на себя слишком большую ответственность и риск; тем не менее, я приказал ему перебрать весь экипаж на крейсер, а туда отправить несколько часовых, машинистов и кочегаров для поддержки паров. С наступившей темнотой самым малым ходом держался около парохода «Ардова». В 6 ч утра 5 июля оказался слишком снесенным к О, а потом пошел к W, приказал на «Ардова» поднять пар и следовать за мною. В 10 ч утра застопорил машину, перебрал часть команды, назначенной на пароход «Ардова», и приказал там поднять военный флаг.

Скоро показался с севера пароход, лег на пересечку его курса. Около 11 ч, подойдя к нему ближе, поднял военный флаг и приказал застопорить машину, но, не видя исполнения сигнала, вынужден был сделать два холостых выстрела, после чего пароход остановился, причем надпись «Скандия».

Для осмотра его был послан лейтенант князь Кекуатов, который возвратился в 12 ч 30 мин и доложил, что при опросе капитана последний отрицал какой бы то ни было груз в Японию, но когда ему был показан коносамент, найденный в конфискованной почте, то капитан был крайне сконфужен и тогда уже показал все коносаменты на груз в Иокогаму, в которых оказался контрабандный груз: рельсы, железо и проч. Приглашенный мною на крейсер капитан выразил мне удивление, что такой груз считается военной контрабандой, тем не менее, я объявил ему, что пароход арестовывается и отправляется в Либаву для выгрузки и проверки всей контрабанды.

Не имея еще положительных данных о контрабанде парохода «Скандия», я решил поторопиться его отправкой, а потому всех офицеров и команду, назначенных на пароход «Ардова», перевел на «Скандию» и приказал поднять военный флаг. Командиром назначил мичмана Буковского, ему помощником прапорщика Бруна, механика прапорщика Ващенко и 22 человека нижних чинов. Около 8 ч вечера пароход «Скандия» пошел по назначению. За темнотой и свежим ветром на пароходе «Ардова» отправил людей без вещей и приказал держаться за мною в кильватер, сам же пошел малым ходом к острову Таир. На другой день 6-го в 10 ч утра встретил крейсер «Петербург» в 10 милях к югу от острова Таир. Подойдя ближе, застопорил машину, переговорив с командиром, решили назначить на пароход «Ардова» с «Петербурга» 7 человек нижних чинов палубной команды и от меня 9 человек машинной команды; командиром назначил мичмана Иляшевича. В 1 ч 30 мин команда перебралась на «Ардова», после чего последний пошел по назначению в Либаву. На «Ардова» же отправил капитана, двух его помощников, четырех механиков, ресторатора и повара, а остальные 18 человек команды оставил на вверенном мне крейсере.

Подняв гребные суда, около 2 ч дня дал ход вперед. В полдень 8-го числа находился в 30 милях от Джедды. После переговоров по телеграфу с «Петербургом», стал крейсировать малым ходом до утра 9 июля. В 10 ч утра подошел к «Петербургу», только что вышедшему из Джедды. Застопорил машину и отправился на крейсер «Петербург». После переговоров возвратился на крейсер, а в 1 ч дня снова дал малый ход и продолжал держаться вблизи Джедды. В 3 ч дня, подойдя к белому бакану, в 5 милях от Джедды, застопорил машину в ожидании шлюпки с телеграммами. Около 5 ч шлюпка пристала к борту и посланный заявил, что телеграмм нет, после чего дал снова ход вперед и вышел в море.

Около 7 ч вечера подошел крейсер «Петербург», переговорив сигналом, решили, что я, придя на главный путь, пойду к маяку Дедалюс, а «Петербург» – к острову Забергет, и, таким образом, перехватим посланный нами угольщик, чтобы отвести его в бухту Behrenice, где предполагали произвести перегрузку, а в случае, если не встретим угольщика, то идти прямо в Суэц для получения каких-нибудь сведений. Идя малым ходом на другой день, 11 июля, после 8 ч утра, вышел на путь пароходов.

Вскоре встретил пароход, идущий от N. Остановил его и для осмотра отправил лейтенанта Георгиевского. По возвращении последний доложил мне, что этот пароход именуется «City of Madras» компании British India, совершающий рейсы между Европой и Индией. Документы на нем все в исправности, контрабанды нет. Пароход отпустил и снова дал ход вперед. Около 5 ч вечера опять остановил встречный пароход, оказавшийся пароходом «Формоза», компании P. & O., указанный мне в списке, как везущий контрабанду. Для осмотра был послан лейтенант князь Кекуатов, который вскоре привез выписку манифестов контрабандного груза, идущего в Японию. Количество этого груза определить было нельзя, ибо в манифестах не указан ни его размер, ни вес. Пригласил капитана, который не признал указанный груз за контрабанду.

Тогда на пароход «Формоза» послал лейтенанта Георгиевского для опроса всего экипажа, но опрос этот никаких новых существенных данных не дал, но ввиду полученных мною заранее сведений о пароходе «Формоза», а также неопределенности количества контрабандного груза, решил арестовать пароход и отправить для осмотра его в Либаву, о чем и объявил капитану. Решение это было принято им весьма равнодушно. Приказал приготовить команду.

К этому времени, около 8 ч вечера, подошел пароход, оказавшийся немецким пароходом «Гользация», который тоже остановил. Вскоре подошел крейсер «Петербург», командир которого прибыл ко мне на «Смоленск». Из полученной на «Гользации» почты узнали о проходе большого японского броненосного крейсера Малаккским проливом. Если верить датам, то по расчету он должен был быть у Перима 15 июля, а потому совместно с командиром «Петербурга» решили: возможно скорее выйти из Красного моря, чтобы к 15 числу пройти Баб-эль-Мандебский пролив, тем более, что как у меня, так и у «Петербурга» имелось угля не менее как на 30 дней 13-узлового хода, а для крейсерства дней на 40. Придя к такому решению, послали за капитаном парохода «Гользация» для переговоров, и предложили ему следовать за нами к берегам Африки. Капитан выразил полную готовность, но заявил, что в данный момент не имеет достаточный запас пресной воды и карт африканского берега. Тогда решили пароходу «Гользация» идти обратно в Суэц за пресной водой и картами, а затем прийти к острову Занзибар, где и ждать нас.

Около 12 ч ночи «Гользацию» отпустили, и затем стал отправлять команду, назначенную на пароход «Формоза», а также и оставшуюся команду (18 человек) с парохода «Ардова». Около часу ночи команда была перевезена на «Формозу» и последний дал ход вперед. Назначен на пароход «Формоза» командир прапорщик Стецкий, механик прапорщик Гиршберг, два кондуктора и 24 нижних чина.

В 2 ч ночи дал ход вперед и совместно с «Петербургом» пришел к S. Шел 13,5 узлов. В 4 ч утра 14-го, пройдя маяк Абу-Аиль, пошел под всеми группами и развел 18,5 узлов ходу. «Петербург» шел за мной в кильватер. В 10 ч утра прошел Перим, вывел две группы котлов и пошел под одной. Лег на острова Brothers как бы в Джибути, а затем в 30 милях от Перима лег на Гвардафуй.

За время крейсерства по Красному морю обнаружилось, что настоящая комплектация вверенного мне крейсера весьма недостаточна. Для комплектации арестованных мною пароходов должен был отделить шесть офицеров, двух кондукторов и 55 человек нижних чинов, комплектуя суда самым минимальным количеством. При дальнейшем крейсерстве, в случае захвата контрабандных судов, топить которых не буду иметь достаточных данных, буду поставлен в крайне затруднительное положение. Кроме того, обнаружилось, что на наших крейсерах следовало бы иметь несколько военных шлюпок для посылки во время свежей погоды, которые в состоянии были бы выгребать, так как, хотя в данное время имеется на крейсере семь спасательных ботов, но вследствие своей конструкции (крайне высокобортные), они могут держаться, – двигаются же весьма и весьма медленно.

Состояние здоровья было вполне удовлетворительно, но много офицеров и команды жаловались на общую слабость и в особенности усталость в ногах, причем у кочегаров это доходило часто до судорог в икроножных мышцах. Врач объясняет это слишком высокой температурой воздуха, которая с нормальной своей величины 25° R (31, 25 °С. – Прим. ред.) доходит временами до 29° (36, 25 °C. – Прим. ред.), кроме того, температура воды держится постоянно 24–25 (30–31, 25 °C. – Прим. ред.) и, наконец, влажность от 90 до 100 %. Таким образом, в этом вопросе оставление нами Красного моря было крайне удачно. Вообще же дальнейшее пребывание там могло весьма вредно отозваться на здоровье людей, так как между командой, преимущественно кочегаров, появились уже желудочно-кишечные заболевания.

Нравственное состояние экипажа не оставляет желать ничего лучшего; несмотря на то, что при таких тяжелых климатических условиях днем часто приходилось перегружать уголь и в то же время требовалось постоянное напряженное внимание, в особенности ночью, в узких местах Красного моря, где легко было ожидать внезапного нападения (орудия были заряжены и люди спали около них), тем более, что по своим отличительным признакам (единственный 3-трубный пароход в этих водах) мы легко могли быть опознаны неприятелем ночью, а сами могли его узнать только после того, как он откроет огонь.

При сем представляю вашему императорскому высочеству три протокола захваченных мною судов, акт снятой почты с германского парохода «Принц Генрих», самую конфискованную почту и, наконец, Clerance certificate, случайно остановленную капитаном парохода «Ардова» и ясно свидетельствующую, что он идет в Китай и Японию.

На пути следования к Гвардафую около полудня 15 июля крейсер «Петербург» приблизился и семафором назначил мне рандеву 27 июля в 100 милях на восток от S берега Занзибара; если же не застану его, то действовать по усмотрению. Видя неудобство для меня во время назначенного рандеву, я сделал сигнал семафором же, что утром 16-го остановлюсь вблизи Гвардафуя для обжатия машин и имею необходимость лично переговорить.

Утром 16, когда я, стоял у Гвардафуя с застопоренной машиной, крейсер «Петербург» прошел мимо, не останавливаясь. Тогда, имея достаточно угля, видя невозможность прибыть 27 июля к месту назначения после крейсерства у южного берега Африки, где к тому же, судя по лоции, август есть лучшее время года, чем следовало теперь же воспользоваться, решил идти без подгрузки одному, рассчитывая дать знать об этом «Петербургу» по беспроволочному телеграфу. В 1 ч дня, обжав обе машины, дал ход и, обогнув Гвардафуй, встретил свежий муссон от 7 до 8 баллов с крупной зыбью и очень плохим горизонтом. При 50 оборотах шел 10 с половиной узлов. Вскоре изорвало изолятор беспроволочного телеграфа, таким образом был лишен возможности переговорить с «Петербургом».

После 9° S широты ветер стих до 5 баллов, а 10 июля имел S–3 (т. е. S силой в 3 балла. – Прим. ред.), который переходил постепенно к SO, до сих пор противное течение доходило до 80 миль в сутки.

После полудня 20 июля произвел проверочную стрельбу, которая обнаружила, что три орудия 75-мм не дали накат, что при дальнейшем пользовании заставило бы их вывести из действия, а потому, не имея иного исхода, приказал артиллерийскому офицеру для осмотра этих орудий вынуть их из обойм своими средствами. Хотя эта работа заняла много времени и в море при качке представляет некоторый риск, тем не менее она была выполнена вполне удачно, после чего артиллерийский офицер рапортом донес мне, что между обоймой и телом орудия оказалась масса грязи, а болты передней связи обойм были так длинны, что врезывались в тело орудия и при движении пушки в обойме во время выстрела делали борозды, доходившие до 4» (101,6 мм. – Прим. ред.) длины и 1 мм глубины.

По приведении в порядок орудия снова были заведены в обоймы, после чего стали давать накат. Во время этой же стрельбы оказался один 75-мм чугунный снаряд не калиброванным, а один разорвало около борта тотчас же по выходе его из дула орудия. Случай этот, хотя и окончился очень счастливо, тем не менее, я приказал больше не употреблять 75-мм чугунных снарядов, которых на крейсере 1200 штук из всего числа 2400 штук, т. е. половина.

Докладывая о состоянии артиллерии вверенного мне крейсера, должен добавить, что при дальнейшем плавании вскоре почти все 75-мм орудия не стали ворочаться, почему необходимо их было домкратами подымать и осматривать медные прокладочные кольца оснований, которые оказались также в грязи, и приведение их в порядок заняло несколько дней.

Заканчивая доклад свой об артиллерии, должен добавить, что, как я уже имел честь доносить вашему императорскому высочеству, существовавшая раньше подача через колодцы с помощью лебедок, стоящих на верхней палубе, и дальше по рельсам на тележках, была мною совершенно убрана, и ныне эта подача производится следующим порядком: из каждого трюма с бомбовыми погребами по тросовым направляющим двигаются две беседки с помощью тех же ручных лебедок, но перенесенных на вторую палубу, а затем снаряды разносятся вручную к орудиям. Такая система дает возможность подать в одну минуту четыре 120-мм снаряда на ют (самое большое расстояние), между тем как при прежней подаче те же четыре снаряда занимали времени около 13 минут.

Донося вашему императорскому высочеству обо всех дефектах артиллерии, считаю долгом сказать, что никоим образом не могу отнести их к вине артиллерийского офицера вверенного мне крейсера, так как последний прибыл в то время, когда орудия лежали в трюме и, следовательно, не были доступны к тщательному их осмотру, а перед этим были испытаны комиссией портовых артиллеристов.

После 5° S широты имел SO–3 и слабое течение к W, ход дошел до 12 узлов. В ночь с 22-го на 23-е прошел острова Коморо и вошел в Мозамбикский пролив. Здесь имел слабый S и SO, море покойно.

Так как, согласно лоции, суда, огибающие мыс Доброй Надежды, следуя на восток, идут сначала вплотную к берегу до порта Елизаветы, пользуясь попутным течением, а затем – одни круто пересекают Angulus течение и идут на 36° S параллель, а другие – на остров Maretius, держась S берега Мадагаскара, я решил идти вдоль Мадагаскара до его S оконечности, а затем, придя на путь пароходов, идти им навстречу к южному берегу Африки. У острова Мадагаскар на параллели бухты Augustin встретил SO 7–8 баллов и крупную зыбь; в полдень 26 июля в широте 26° с половиной S и в долготе 43° О, дал малый ход и лег на S оконечность Африки.

Во все время следования до мыса Елизаветы не встретил ни одного парохода; хотя если бы и встретил таковой, то было бы бесполезно, так как большей частью имел свежий ветер от SW и W при крупной зыби, при которой нечего было и думать спустить шлюпку. Впрочем, 27 июля выдался хороший день, при сравнительно спокойном море, чем я воспользовался и произвел стрельбу из учебных стволов по плавучему щиту. К вечеру 2 августа ветер стих, а в полдень 3-го, находясь в 30 милях от порта Елизаветы, имел маловетрие. Здесь дал самый малый ход, рассчитывая осматривать пароходы, которые от мыса будут идти на 36° S параллели. К берегу не приближался ближе 20 миль. Видел пароходы, идущие вблизи берега, за которыми следил, но вскоре обнаружилось, что они шли из порта Африки, и я снова возвращался к порту Елизаветы.

До 7 августа держался около того же пункта, причем уже с вечера 4 августа начал дуть свежий SW, временами переходивший к S и все время с крупной зыбью. 7 августа был несколько к северу от бухты Елизаветы и, следуя за пароходами, около 4 ч дня заметил одного из них круто изменившего курс; дал полный ход и с наступившей темнотой подошел к нему и до рассвета не отпускал дальше 2–3 кабельтов[ых]. В 7 ч утра следующего дня сигналом приказал ему остановиться и для осмотра послал лейтенанта Георгиевского. Хотя, благодаря свежему ветру и крупной зыби, лейтенант Георгиевский и не мог выйти на самый пароход, но на катер были спущены бумаги, по которым оказалось, что имя пароход[а] «Comedion», идет в порт Наталь и другие порта Африки. Пароход был отпущен, а я решил возвратиться обратно и держаться на параллели маяка Fish, в 100 милях от него, так как заметил, что пароходы, дойдя до маяка на О, пересекая противное течение, причем, очевидно, подгоняют так, чтобы быть у маяка перед заходом солнца, т. е. идти вплотную к берегу и пользоваться попутным течением еще засветло, при таких условиях к рассвету, т. е. ко времени, более удобному для осмотра, они могли быть в милях 100 от берега, почему я и держался в таком расстоянии, от маяка Fish.

К вечеру 9 августа, придя на избранный путь, стал крейсировать, рассчитывая, что если удачно встречу здесь пароход, то, несомненно, он идет на восток, так как пароходы, идущие к северным портам Африки, все держатся от берега не более 60 миль, и таким образом я избегал необходимой погони за ними и, следовательно, непроизводительной траты угля. К сожалению, здесь также не везло и до 15 августа не видел ни одного парохода; хотя опять-таки должен сказать, что, если бы и встретил, то вряд ли удалось бы спустить шлюпку для него, так как постоянный ветер около 6 баллов и крупная зыбь доводили размахи крейсера до 29°.

С утра 12-го задул NO [силой] 8 [баллов]. К вечеру следующего 13-го ветер несколько стих и стал переходить к SW через SO, а 14-го вечером начался W, порывы которого доходили до 10 баллов. Продержался еще до полдня 15 августа. Барометр подымался, что в здешней широте не давало никакой надежды на улучшение погоды, и потому решил идти к Menai-Bay и дал полный ход, лег на остров Европа.

Для наглядности испытанной мною погоды за трехнедельное крейсерство представляю при сем барограмму.

В общем, крейсерство было безрезультатно, и пришлось убедиться только в точности указания лоции, гласящей, что у южной части Африки дуют большой частью свежие ветры из SW четверти и перемены их бывают часты и неожиданны. Все это вполне подтвердилось за истекшие 3 недели.

Мое мнение, что, благодаря частым свежим погодам, а также большому району путей, при сравнительно малом количестве пароходов, место крейсерства у южных берегов Африки вряд ли может быть удачно, а следовало бы идти в Зондский пролив, где, благодаря узкости и тихой погоде, все крейсерские операции могли быть легко выполняемы. В данном же плавании приходилось поднимать стрелы для перегрузки угля и производить самую перегрузку при размахах временами более 15°.

На пути следования от южного берега Африки сначала имел W–9, а затем ветер постепенно стал стихать и переходить к N. Пройдя 500 миль, встретил маловетрие. Вообще весь переход до Занзибара имел слабый О или штиль. С рассветом 19-го числа, находясь в Мозамбикском проливе на 26° южной широты и имея некоторый запас времени, так как по программе пароход с углем должен быть в Menai-Bay только 24 августа, застопорил машину, и хотя была небольшая зыбь, спустил шлюпки и, перекренивая пароход, очистил всю траву у ватерлинии, которая тогда имела ширину более 10 футов. Одновременно с этим производил стрельбу из ружей и из учебных стволов 47-мм орудий по плавучему щиту. Закончив очистку подводной части, в 4 часа дня дал полный ход. В 8 ч утра 20-го опять уменьшил ход и до полудня производил снова стрельбу из учебных стволов по плавучему щиту.

В 7 ч утра 23-го вступил по телеграфу в переговоры с «Петербургом», который сообщил, что придет пароход «Гользация» с углем для меня. В 10 ч увидел «Петербург»; вступил к нему в кильватер и совместно вошли в Mеnаi-Bay, где и встали на якорь. По приходе в бухту у меня имелось угля еще около 400 тонн, и таким образом крейсер «Смоленск» проплавал без погрузки 62 дня, израсходовал всего около 4200 тонн, из коих 45 дней вне всякого сообщения, так как последние газеты, данные нам с «Comedion», оказались от 9 июля.

Прибыв на крейсер «Петербург», узнал тяжелую для нас новость: все наши труды были напрасны, арестованные суда отпущены, и что мы должны возвратиться в Россию.

Пароход «Гользация» не пришел, а потому на другой день 24 в 6 ч утра снялся с якоря, чтобы идти в Дар-ес-Салаам. В это время показался английский крейсер «Forte», поднявший сигнал: «Имею важные телеграммы». Снова встали на якорь. С английского крейсера на «Петербург» была доставлена телеграмма, требующая окончания наших операций и возвращения в Россию. С подъемом флага крейсер «Петербург» отсалютовал английскому флагу 21 выстрелом, на что «Forte» тотчас же ответил. Затем командиры обменялись визитами, а в 11 ч снова снялись с якоря, и я пошел в кильватер «Петербургу». По выходе из Menai-Bay встретили «Гользацию», которая по сигналу вступила нам в кильватер. В 2 ч встали на якорь на рейде Дарес-Салаам, где застали немецкий крейсер «Bussard».

Являясь около 6 ч вечера губернатору графу Götzen, последний заявил мне, что больше 24 ч он не может разрешить мне стоять на рейде и в 2 ч следующего дня я должен уйти. Несмотря на мои доводы и просьбы разрешить мне простоять хотя целый следующий день, губернатор хотя и в очень любезной форме, но отказал мне. С этим решением я и возвратился на судно. В 12 ч ночи прибыл на крейсер г. Chrapkovsky и предложил мне от имени губернатора дать письмо, что я иду прямо в Россию, и объявил мне, что при этом условии губернатор разрешит мне войти в самую бухту для погрузки угля. Письмо такое я дал, копию которого при сем представляю. На другой день в 12 ч дня, под проводкой лоцмана, вошел в бухту Дарес-Салаам, где встал на двух якорях. Тут же по левому борту ошвартовался у меня пароход «Гользация». С 2 ч дня начал перегрузку угля.

Все время стоянки в Дар-ес-Салаам встречал всегда любезность, внимание и готовность оказать всякое содействие, как со стороны представителей администрации, так и со стороны представителей города, а потому позволяю себе ходатайствовать перед вашим императорским высочеством о награждении тех лиц, которые были особенно полезны, а именно: губернатор Laalf Graf von Götzen, командующий флотилией Maximilian Chrapkovsky и адъютант губернатора Johannes Alel. Судя по разговорам, награждение всех этих лиц орденами даст им полное удовлетворение.

В 8 ч 1 сентября закончил перегрузку угля, приняв всего 1812 тонн. В 5 ч после полудня перед полной водой снялся с якоря и под проводкой лоцмана вышел из бухты на рейд, где уже стоял «Петербург», вышедший из бухты еще в 6 ч утра. Пройдя бакана фарватера, застопорил машину и спустил лоцмана, снова дал ход вперед. В это время «Петербург» также снялся с якоря. Выйдя с рейда около 6 ч вечера, дал полный ход, имея «Петербург» на правом крамболе, в 1 мили расстояния.

Ввиду слухов, что около Дар-ес-Салаама нас ждет японский истребитель, шел только под отличительными масляными огнями и имея прислугу у заряженных орудий. Шли 13–14 узлов. До полуночи шли на NO 80°, удаляясь от берега, а затем легли параллельно берегу Африки. После экватора имели слабый муссон, а у Гвардафуя маловетрие. В 5 ч вечера 5 сентября обогнули мыс Гвардафуй и легли вдоль берега на расстоянии 10–12 миль.

У самого мыса было видно трехмачтовое судно под французским флагом, видимо, сидящее на мели; затем после 8 ч вечера, подходя к мысу Разфелук, видно было военное судно, светившее двумя боевыми фонарями, но при лунной ночи и по дальности расстояния вряд ли оно нас видело. Прибавили ход до 16 узлов. В 4 ч утра 7-го прошли Перим.

В Красном море имели сначала штиль, затем NW–3, а в Суэцком заливе NW усилился до 6–7 баллов. В 4 ч 10 сентября вышли в Суэцкий залив. Около 9 ч уменьшили ход до 10 узлов с расчетом прибыть в Суэц с заходом солнца. В 6 ч 30 мин вечера встали на якорь на Суэцком рейде.

Состояние здоровья офицеров и команды вполне удовлетворительно.

Рапорт командира крейсера II ранга «Петербург» капитана 2 ранга И. Г. Скальского великому князю Александру Михайловичу

2 ноября 1904 г.

Доношу вашему императорскому высочеству, что, будучи совершенно готовым к уходу согласно инструкциям и получив предписание его превосходительства Главного командира (Черноморского флота и портов Черного моря) от 19 июня за № 679, вышел из Севастополя 20-го числа в 6 ч 48 мин утра в Константинополь. При углублении форштевнем 24'5˝, ахтерштевнем 26'8˝ имел угля 3246 тонн, пресной воды 450 тонн, провизии и материалов на шестимесячное плавание. Переход до Константинополя сопровождался легким попутным ветром при ясной погоде.

21-го числа в 5 ч утра подошел в Кавакам, где был встречен агентом Добровольного флота Б. Юговичем, прибывшим на паровом катере из Константинополя. При опросе относительно грузов ревизор по ошибке объяснил, что на пароходе имеется артиллерийский груз для Владивостокского порта, почему местное начальство, боясь ответственности, не решилось отпустить немедленно пароход, и мне пришлось в ожидании разрешения встать на якорь у Кавак. Там же стоял на якоре старый пароход, вооруженный двумя медными орудиями и двумя пулеметами, исполняющий, вероятно, обязанности брандвахты. В настоящее время по Босфору на протяжении от входа до последних береговых батарей поставлены береговые белые марки, которых прежде не было и которые, вероятно, имеют значение на случай перекрестного огня.

В 1 ч 45 мин дня агент Добровольного флота вернулся с разрешением и судовыми бумагами, после чего, немедленно снявшись с якоря, я пошел Босфором к выходу в Мраморное море.

21 июня, пройдя благополучно Дарданеллы в 2 ч 30 мин ночи, вышел в Архипелаг, который был пройден при легкой мгле и свежем W ветре.

24 числа в 3 ч 45 мин ночи открыл огонь маяка Дамиэта, а в 6 ч 5 мин утра маяк Порт-Саида. В 7 ч 45 мин утра, войдя в гавань, ошвартовался на бочках, имея флаги Добровольного карантина для прекращения сообщения с берегом.

Из сообщений прибывшего на крейсер нашего консула г. Бронна выяснилось, что в Порт-Саиде до получения телеграмм из Константинополя 23 июля никто не знал о нашем выходе из Севастополя и были только предположения, что в случае присылки крейсеров они будут оперировать в Средиземном море. Сам г. Бронн был чрезвычайно поражен приездом контр-адмирала Пташинского на обязанность генерального агента Добровольного флота, и старался узнать, для какой цели он собственно приехал.

Мне казалось, что он был уверен в том, что в недалеком будущем у него будут отобраны и вице-консульство, и агентура Добровольного флота ввиду того обстоятельства, что кроме этих обязанностей он состоит: германским консулом, агентом Северно-Германского Ллойда, агентом компании Messagerie Maritime и Русского общества пароходства и торговли.

Совмещение этих обязанностей в руках одного человека, будь он само беспристрастие и честность, едва ли может удовлетворить наши политические и торговые интересы в таком мировом пункте, каким необходимо считать Порт-Саид.

Согласно словам г. Бронна, в последнее время значительно усилился проезд японцев на пассажирских пароходах в Европу и обратно, что же касается живущих в Порт-Саиде, их намерений и занятий, то он, видимо, был совершенно не осведомлен и мало верил в возможность какой-либо опасности в канале для нашей эскадры, предполагая даже, что она будет принимать уголь от частных подрядчиков.

В Порт-Саиде за исключением почтового парохода компании Messagerie Maritime, идущего в Европу, был пароход Синетрубой компании «Менелай», спешно грузивший уголь и вошедший вслед за мной в канал. В 11 ч 30 мин утра 24 июня, приняв электрическую машинку и фонарь, отдал швартовы и вошел в канал, переход которым совершил вполне благополучно в 18 ч 10 мин, имея две остановки, для пропуска встречных пароходов. Изменений по каналу против обыкновенного не нашел, за исключением земляных работ в той части канала, которая предназначена для расширения. В местном арабском населении и мелком рабочем люде греческого и итальянского происхождения отношение к нам скорее было враждебное, чем обыкновенное, индифферентное.

В 5 ч 40 мин утра 25 июня, выйдя из канала, отдал якорь на Суэцком рейде, после чего вскоре приехали агент контр-адмирал в отставке Пташинский, наш консул в Суэце и агент Добровольного флота Майер. Благодаря хлопотам последнего мне удалось получить 150 тонн пресной воды, которая необходима была для машины. Я полагаю, что местные власти имеют распоряжение правительства не отпускать ничего даже пароходам Добровольного флота, так как перед окончанием приемки воды на пароходе явился портовый офицер и протестовал от имени своего начальства, в противозаконных нейтралитету действиях.

Контр-адмирал Пташинский, как я и предполагал раньше, не успел к моему приходу подыскать подходящих людей для устройства сообщения на юге Красного моря, несмотря на полное содействие нашего консула в Суэце. Несколько намеченных консулом лиц сначала было согласились принять на себя обязанность по передаче телеграмм, но потом, узнав, вероятно, обе ответственности, отказались. Приходилось, таким образом, вопрос о сообщении отложить до прихода крейсера «Смоленск», с которым и было предположено выслать людей и условия сообщения.

Агент Лелива сообщил мне, что находится в затруднении, так как не может разбирать телеграмм, присылаемых шифром «К», который, как оказалось впоследствии, был переписан им не верно и в таком виде дан нам в Севастополе. Приказание об исправлении шифра и последние распоряжения вашего императорского высочества я получил только у острова Теир с крейсером «Смоленск», причем послать шифра агенту на иностранном пароходе в Суэц не решился.

Прием воды и расшифровка полученных мною в Суэце двух депеш задержали меня на рейде до полудня, после чего я в 12 ч 22 мин вышел по назначению. При выходе из Суэца имел углубление форштевнем 23 футов 8 дюймов, ахтерштевнем 25 футов 10 дюймов, при котором в наличии имелось угля 2878 тонн и воды пресной 535 тонн.

Подготовка по установке артиллерии была сделана при выходе из канала и на Суэцком рейде: были приготовлены две стрелы, выбиты деревянные пробки у орудийных фундаментов на палубе и раскреплены в трюмах орудия. Работа по установке артиллерии, начатая в 1 ч 30 мин дня, производилась авралом, причем к 3 ч 30 мин пополудни были установлены: два 120-мм у второго номера трюма и два пулемета; к 4 ч – восемь 47-мм орудий, а к 11 ч вечера – остальные 120-мм орудия на шканцах и на юте и все 37-мм. При установке орудий для каждого из них было приготовлено на палубе по три ящика снарядов, так как подача не была еще собрана и могла быть только вручную. Баковые 120-мм орудия были в тот же день вынуты из трюма и приготовлены к установке, но ставить ночью их было рискованно ввиду того, что электрическое освещение, без которого нельзя было обойтись, мешало видеть что-либо впереди. Орудия эти были установлены без торопливости на следующий день при небольшой качке на попутной зыби, которая значительно задерживала работу. В тот же день была собрана подача снарядов и проверены расписания.

В 4 ч 38 мин того же числа прошел в 4,5 милях траверз маяка Зафарана, в 8 ч 30 мин вечера в 3/4 мили маяк Рас-Шариб, а в 12 ч ночи в 2 милях маяк Ашрафи, и маяка Шадуан, который был пройден в 2 ч 17 мин ночи 26 июня в 5,5 милях, лег по восточную сторону островов Брозерс, маяка которых не видел, а маяк Дидалюс открылся только на горизонте почти у траверза.

Идя по установке артиллерии сходящимися курсами с обыкновенным пароходным путем, в 10 ч 30 мин вечера 27 числа прибавил еще один котел, чтобы увеличить ход и нагнать шедшие впереди два парохода, торопливость которых при съемке с якоря в Суэце казалась мне подозрительной. С утра 27 июня были приготовлены две партии для осмотра судов, заведывание которыми было поручено лейтенанту Задонскому и мичману фон Шварцу. В помощь им для осмотра документов были назначены прапорщики Куршинский и Бабийчук.

Того же числа мною было произведено первое артиллерийское учение, с подачей патронов к орудиям, причем палубную рельсовую подачу на шкафуте я не собирал ввиду того, что она стесняла прислугу правого орудия и замедляла скорость доставки патронов. После подъема тележки из трюма патроны разбирались и передавались к орудиям вручную.

С рассветом 28 июня открыл на горизонте оба шедших впереди меня парохода, а в 7 ч утра остановил первым из них «Creve Hall», на который и послал досмотровую партию. Пароход этот, шедший под английским флагом, был адресован в Бомбей, имел все документы в порядке, за исключением коносаментов, которые, по словам капитана, были посланы вперед с почтовым пароходом. Не имея достаточно данных для ареста, я его отпустил. Остановленный вслед затем пароход Синетрубой компании «Menelaus» имел все документы в порядке, был адресован в Шанхай и, хотя имел некоторые предметы, которые было бы можно сопричислить к военной контрабанде, но они были в незначительном количестве, почему и был мною отпущен. Того же числа в 1 ч 45 мин пополудни остановил голландский пароход «Besoeki», шедший в голландские колонии; грузовые документы его были в исправности, почему ему было дано разрешение следовать по назначению. Никто из капитанов вышепоименованных судов не протестовал против остановки, находя действия крейсера совершенно правильными.

В 3 ч 30 мин дня дал ход машинам и лег на маяк Теир, огонь которого открыл в 2 ч 15 мин ночи 29 июня.

Определив свое место по маяку, лег до рассвета обратным курсом в ожидании встречных пароходов, а также для выяснения обстановки этой части Красного моря, при дневном свете. С рассветом переменил курс и открыл остров Теир в 6 ч 20 мин утра. Пройдя его траверз в 2-х милях и, осмотрев его берега, лег на острова Забаир, которые открылись в 11 ч 50 мин дня.

Согласно указаниям инструкции мне поручено было до прихода крейсера «Смоленск» подыскать подходящее якорное место, где бы возможно было делать перегрузку осматриваемых пароходов, а также на случай погрузки угля для 2-й Тихоокеанской эскадры.

Подойдя к острову Теир, я имел довольно крупную зыбь от NW, при которой, с моей осадкой, было весьма рискованно идти к берегам Камрана, да и подсчет времени прохода намеченных пароходов как раз совпадал с днем моего прихода к острову Теир, почему исполнение этого поручения я отложил до прихода крейсера «Смоленск», которого намеревался оставить в крейсерстве, пока я буду занят промером. Впоследствии, когда «Смоленск», подходя к Ходейде, для устройства сообщения, в то время, когда я отправлял пароход «Малакка», стал дважды на мель, я оставил этот пункт не исполненным и полагал досмотр судов производить по восточную сторону островов Забаир.

По моему мнению, единственным подходящим местом в этой части Красного моря для стоянки эскадры мог бы быть залив Исса, лежащий между Камараном и Хедейдой, но на подходе к нему почти нет промера, и чтобы сделать его как следует, необходимо более продолжительное время или большие средства.

В заливе Исса глубины так равномерно расположены, что суда, не нарушая нейтралитета, могут свободно стоять в трех милях от берега. Единственным препятствием погрузки может быть NW зыбь, которая, вероятно, туда заходит. Будучи пока один в намеченном районе и не желая пропустить намеченных судов, я держался 29 июня между островом Теир и островами Забаир, а 30-го ночью лег к маяку Абу-Иль, где предполагал оставаться до прихода крейсера «Смоленск».

Пройдя траверз маяка Абу-Иль 30 июня в 7 ч 38 мин утра и идя пунктирным курсом я остановил у острова Hanish два английских парохода «Clodmoor» и «Beuyoli», из которых первый оказался без груза и шел в Бомбей, а второй имел все бумаги в порядке и адресован был в Калькутту. Оба парохода мною были отпущены. Не успел я поднять шлюпки, как от N показался проход, который переменил курс и лег ближе к крейсеру. Прочитав имя парохода, я ему поднял сигнал «Остановитесь» и, когда он застопорил машины, послал досмотровую партию под командой мичмана фон Шварца. В 10 ч 35 мин прибыл с бумагами с парохода «Малакка» старший помощник, который извинялся, что капитан по правилам общества не имеет права оставить пароход, и поручил ему представить все требуемые сведения. Насчет его присутствия при опросе я не настаивал, так как не считал это необходимым.

Из документов, часть которых была скрыта, и из опроса оказалось, что пароход был специально послан в Антверпен, где грузился семь суток; по приходе в Лондон погрузка продолжалась еще восемь дней, после чего пароход отправился в рейс, переменив часть команды, бывшей при погрузке в Антверпене. Как впоследствии оказалось из допроса указанных прапорщиком Бабийчуком трюмных матросов, бывших в Антверпене при погрузке, пароход там грузил рельсы, колеса, разобранные части вагонов, машины, толстые железные листы, электрический кран и прочие военно-контрабандные предметы, а судя по времени погрузки, он имел, вероятно, этого груза значительно более половины. Пароход «Малакка» был остановлен мною у острова Hanish в 4,5 милях от берега, так что протест капитана парохода о нарушении законов нейтральной воды не имеет никакого значения.

Во время переговоров мне показалось, что пароход «Малакка», стоявший носом к берегу, временами дает малый ход, почему я поднял сигнал «дать задний ход». Ответив «ясно вижу», капитан моего требования не исполнял, почему, подняв ему вторично тот же сигнал, я дал холостой выстрел, после которого он тотчас же дал задний ход и отошел от берега.

На мое требование вскрыть трюмы капитан парохода сначала отказался на том основании, что выгрузка их на палубу опасна по отношению остойчивости, а во втором письме он предложил это сделать где-либо на якоре у берега или в Адене, где, по его мнению, возможно было бы решить вопрос также относительно контрабанды. Будучи уверен из хода всех переговоров в том, что контрабандный груз парохода «Малакка» значительно превышает по весу половину общего груза, я передал дело о задержании на решение судовой комиссии, приговор которой о конфискации мною был утвержден. Узнав о решении задержать пароход и направить его в Либаву, старший помощник ездил на пароход осведомить об этом капитана, и привез потом протест, который был с другими бумагами передан мичману фон Шварцу.

Так как пароход принадлежал одной из обширнейших компаний, имел довольно много пассажиров, то я и не принимал особенно строгих мер по отношению личного состава, хотя поведение капитана было в высшей степени дерзкое. Назначая мичмана фон Шварца командующим призом, ввиду его положительного и самостоятельного характера, я приказал ему, в случае каких-либо выходок со стороны капитана, арестовать его немедленно в каюте до прихода в Суэц. В помощь мичману фон Шварцу мною были назначены прапорщики Бабийчук и Кисель и механики Штадтлендер и Донгворт. Команда была назначена и снабжена вещами и провизией, согласно представляемым при сем спискам. Отправив на пароход «Малакка» личный состав с суточным запасом провизии, в 7 ч 10 мин вечера ушел совместно к острову Теир, куда на следующий день должен был прибыть крейсер «Смоленск». У острова Теир я рассчитывал окончательно снабдить всем необходимым личный состав отправляемого в Либаву приза.

Подойдя 1 июля в 6 ч 40 мин утра к острову Теир, застопорил машины и начал отправку на «Малакку» командных вещей и провизии. Около этого времени на мои вызовы по телеграфу ответил «Смоленск», который в 11 ч 50 мин дня подошел к месту нашей стоянки. От командира крейсера «Смоленск» я получил тропические шлемы для команды, депеши от агента Лелива и пакет с исправленным шифром, которым, ввиду бывших недоразумений по отправке телеграмм, почти не пришлось пользоваться.

В 1 ч 40 мин дня крейсер «Смоленск» ушел в Ходейду, чтобы оставить там для сообщения двух принятых им в Суэце арабов, а я оставался у Теира, где при свежем ветре, с большими затруднениями, снабдил всем необходимым отправляемый пароход.

В 10 ч 30 мин вечера пароход «Малакка» ушел в Суэц. Проводив его немного севернее Теира, я поворотил к островам Забаир. 2 июля в 7 ч утра остановил английский пароход «Waipora», шедший в Австралию. Документы его были в порядке, но коносаментов и манифестов не было, и, по заявлению капитана, они были отправлены с почтовым пароходом; по его же заявлению в числе груза было около 80 пудов динамита для австралийского правительства. Не имея достаточно данных для задержания парохода, а также основываясь на личном впечатлении осматривавшего пароход офицера, я его отпустил с условием, чтобы он уведомил из Адена английского консула в Суэце, что суда, которые будут идти впоследствии без документов, должны иметь свидетельства об их отправке почтой, в противном случае они будут или возвращены в Суэц, или подвергаемы досмотру.

4 июля, желая переговорить с командиром «Смоленска» относительно команды, подошел около 8 ч утра к маяку Абу-Аиль. Догнав по дороге шедший под английским флагом каботажный пароход «Wood Cock», показавшийся мне подозрительным по своим полупортикам, остановил его для осмотра, который выяснил, что он плавает между портами Красного моря, имеет очень небольшой груз кож и все документы в порядке. Пришедший в это время от Мокки крейсер «Смоленск» принял шлюпку, пришедшую из Годейды с телеграммами, но, увидев шедшие вдали пароходы, бросил ее, сообщив, что на шлюпке есть телеграммы и что он идет осматривать суда. Приняв шлюпку, я получил от арабов две телеграммы, присланные агентом Лелива, из которых в первой, адресованной на мое имя, он просил телеграфировать шифром «К» (Cross Code), а в другой на имя капитана 2 ранга Трояна сообщал, что он будет сообщаться через Джедду (W.A. Comunicete (очевидно – communicate. – Прим. ред.) with you Djedd). Подлинные телеграммы при сем представляю.

Вследствие последней телеграммы арабы были взяты мною на крейсер, а шлюпка отпущена.

В 2 ч 15 мин дня дал ход и пошел на встречу приближавшимся пароходам, из которых шедший впереди оказался пароходом «Ардова». После первого холостого выстрела со «Смоленска» пароход поставил фор-трисель, видимо, собираясь скорее добраться до маяка, и только после второго боевого выстрела остановил машину и был взят как приз. Второй пароход под норвежским флагом «Bavn» был осмотрен мною, имел груз рельс для Бангкока и все документы в порядке. По окончании осмотра пароход был отпущен. Продержавшись до полудня 5 июля около островов Цукур, лег на острова Забаир, по дороге к которым встретил «Смоленск» с пароходами «Ардова» и «Скандия». Простояв совместно до 7 ч 30 мин вечера и обещав командиру «Смоленска» дать палубную команду на пароход «Ардова», лег к острову Теир, куда прибыл 6 июля в 4 ч 30 мин утра. Во время стоянки обтер машины и положил закладки параллели левой.

Того же числа в 10 ч 12 мин утра мы сошлись с крейсером «Смоленск» и пароходом «Ардова» в 20 милях к югу от острова Теир. Переговорив с командиром крейсера «Смоленск» по поводу полученной от агента Лелива телеграммы, мы условились, что он будет конвоировать пароход «Ардова» до параллели Джедды и потом пойдет на соединение со мной, а я иду в Джедду для отправки телеграмм, ответ на которые он получит на следующий день.

По отправке на пароходе «Ардова» кондуктора-баталера и семи человек нижних чинов с их вещами, крейсер «Смоленск» в 1 ч 53 мин дня ушел с призом в Суэц, а погодя немного и я взял курс на Джедду, придерживаясь банки Фаризань восточного берега Красного моря.

7 июля в 5 ч пополудни встретил английский крейсер «Powerful», шедший на юг, менявший курс для того, чтобы пройти поближе.

Ночью 8 числа, подойдя к параллели Джедды, лег к выходу на рейд, куда прибыл в 8 ч 50 мин утра. На рейде застал два небольших турецких станционера, с которых никто не приезжал поздравить с приходом, почему вопрос о салюте нации я отложил до приезда консула, за которым послал гребной катер с офицером. По прибытии консула и его просьбе я салютовал по положению и получил в ответ то же число выстрелов с крепости.

Вследствие дальности расстояния и отсутствия времени я не мог быть с визитом у местных властей, почему мои извинения и визитные карточки консул взялся передать лично. Оказалось, что консул перед моим приходом получил депешу от агента Леливы, которую, за отсутствием морского шифра, должен был направить через Константинопольское посольство, позаботившееся уже о дальнейшем направлении депеши в Годейду. Телеграмм мы этих так и не получили. Чтобы посылать шифрованные депеши в Суэц по адресу Лелива, консул должен был специально обращаться в Константинополь за разрешением. При этих условиях, когда и мои телеграммы должны были свидетельствоваться подписью консула, конечно, не могло быть речи о правильных сношениях, так необходимых при окончании нашего крейсерства в Красном море.

В последней телеграмме в Суэц агенту Леливе я просил направить угольщика к острову Зебергет, откуда мы со «Смоленском» предполагали пройти в близ лежащую бухту Berenice для погрузки угля. Ввиду отсутствия у консула специальных средств мною было оставлено на телеграфные расходы 50 английских фунтов золотом, отчет в расходовании которых он должен был представить нашему агенту в Суэце. Утром 9 июля в 6 ч утра, снявшись с якоря, вышел из Джедды на соединение с крейсером «Смоленск», с которым, переговариваясь по телеграфу, сошелся в 10 ч 5 мин утра.

На следующий день, в назначенное консулом время, крейсер «Смоленск» подходил к Джедде и, не получив ответных телеграмм, взял оставленных мною там арабов, телеграфируя мне, что полагает наилучшим идти навстречу угольщику, который по расчету времени уже должен был выйти из Суэца. Предоставив идти «Смоленску» навстречу угольщику, я сначала полагал остаться у Джедды и зайти еще раз за ответом, но ввиду сделанной мною телеграммы в Суэц агенту Леливе и возможности действительно пропустить вышедший к нам пароход, я отставил вторичный заход в Джедду, сообщив об этом командиру «Смоленска», и лег к острову Забергет.

11 июля в 3 ч 38 мин пополудни остановил английский пароход «City of Acra», шедший в Бомбей. Пароход имел разный груз, в числе которого было много машин и котлов. Хотя коносаменты парохода были отправлены почтой, но он имел подробный чертеж расположения груза с обозначением наименований. За отсутствием данных к задержке он был мною отпущен.

Дав ход машинам в 5 ч 10 мин пополудни, я, продолжая идти тем же курсом, через 40 мин открыл остров Зебергет, после осмотра берегов которого лег на соединение с крейсером «Смоленск». Подойдя к «Смоленску» в 9 ч 20 мин вечера кроме парохода «Формоза» я нашел еще угольщик «Гользация», командир которого подошел сам к «Смоленску». С парохода «Гользация» мы получили почту, телеграммы от консула, письма от агента Лелива и все не разобранные им депеши, которые впоследствии при всем желании разобрать не могли.

В своем письме агент Лелива сообщил текст телеграммы вашего императорского высочества о выходе броненосного японского крейсера с двумя угольщиками и распоряжением поскорее грузить уголь и уходить. Последнее слово депеши не было им разобрано, почему он полагал, что оно означает слово «океан» (буквы «н», «ж», «ш», «ю», «г»). Из английских газет, имеемых на крейсере «Смоленск», срок его (японского крейсера. – Прим. ред.) выхода из Малаккского пролива определялся 4 числа, почему по нашему с командиром «Смоленска» расчету он мог быть 16 числа в Аденском заливе. Таким образом нам предстояло, в случае погрузки угля, которая могла быть произведена не ранее шести дней, встретить его в южной части Красного моря. Согласно предложению командира «Смоленска», мы решили угольщика отправить обратно в Суэц с тем, чтобы он принял запас воды, шел бы на соединение с нами к Занзибару. Об этом решении мною было сообщено письмом агенту Леливе.

По отправке крейсером «Смоленск» в Суэц парохода «Формоза», к 2 ч 15 мин ночи 11 июля, дал ход машинам и лег соединенно с крейсером «Смоленск» к выходу из Красного моря. Идя ходом 14 узлов, к 6 ч 30 мин вечера 13 июля, открыл остров Джибель-Теир, траверз маяка которого прошел в 8 ч 30 мин вечера. Пройдя ночью острова Забаир, в 4 ч 10 мин утра подошел к острову Абу-Аиль, после которого мы оба прибавили хода. В 7 ч 45 мин утра прошел траверз маяка Мокка, а в 10 ч 30 мин створ Перимских маяков, имея курс между островами Брозерс по направлению к Джибути. Крейсер «Смоленск», который шел впереди, дал полный ход и ушел вперед миль на 8, так что я его догнал только, когда Перим уже скрылся. Оба крейсера при проходе Перима на всякий случай были готовы к бою. Продержавшись курсом на Джибути, до тех пор, пока не скрылся Перим, лег совместно со «Смоленском» в 10 милях от мыса Рас-Филюк, который открыл 16 июля в 1 ч 50 мин ночи.

Накануне в ожидании свежего муссона закрепил все по-походному, не исключая и орудий, и сообщил «Смоленску», что на юг идти не могу, так как нахожу, что угля у меня мало, почему буду ждать угольщика, держась в широте 2°N и долготе 47° О, а потом пойду ему навстречу. На мой запрос относительно дальнейших действий «Смоленск» мне ответил, что он идет на юг Мадагаскара, а затем вернется после крейсерства к Занзибару. Назначенное мною рандеву было в 100 милях к востоку от южной оконечности Занзибара и вне пароходных путей, причем мною было сообщено, что если «Смоленск» меня там не встретит, то я буду ждать в бухте Менай. У мыса Рас-Фелюкс «Смоленск», который шел значительно южнее меня, открыл слишком близко берег, повернул на N и закрыл огни. Потеряв его из виду, я продолжал идти вдоль берега с расчетом пройти с рассветом Гвардафуй и определиться засветло у Рас-Хафуна. Открыв с рассветом 16 июля Гвардафуй, я уменьшил ход, чтобы дождаться крейсера «Смоленск», а когда он показался на горизонте, прибавил оборотов и, обогнув в 7 ч утра в полутора милях вышеозначенный мыс, лег в двухмильном расстоянии от Рас-Фуфана, который открылся во мгле в 2 ч 40 мин дня. Ветер был свежий до 8 баллов от S при крупной зыби от того же румба. Крейсер, несмотря на сравнительно легкое углубление, брал все время баком. В первые сутки после прохода Гвардафуя, я встретил сильное течение, отбросившее меня на 70 миль к востоку, и переменившее на следующие сутки направление от SSW при скорости до 1 с половиной узла. С переменой широты на юг муссон стал слабее, перешел к S, а после экватора к SO силою от 3 до 4 баллов.

19 июля в 4 ч дня, пройдя экватор в долготе 52°27' О, стопорил по очереди машины для перемены набивки.

22 июля в 12 ч 55 мин дня в широте 7°35'5, долготе 46°36', застопорил обе машины, рассчитывая ждать пароход «Гользация», который, как я полагал, должен был быть по моему расчету 2 или 3 августа. После приемки от него угля я рассчитывал идти в крейсерство к островам Маврикия и Реннион и пробыть там до прихода второго угольщика. За время стоянки моей на месте, бывшем вне пароходных путей с 22 июля по 3 августа, перегрузил уголь из трюмов в угольные ямы, привел в порядок крейсер и занимался с командой необходимыми учениями по боевой подготовке.

31 июля и 1 августа произвел практическую стрельбу из ружей, пулеметов и ружейными патронами из 47-мм орудий. Несмотря на крупную волну, [от] которой щит был постоянно в движении, процент попадания для стрельбы из ружей достиг 37 % и для 47-мм орудий – 47 %.

2 августа в 2 ч пополудни дал машинам малый ход, лег на южную оконечность Занзибара. В 4 ч 10 мин прибавил ход до среднего с расчетом входить в бухту Менай при малой воде.

3 августа в 5 ч 53 мин утра дал полный ход и, получив место по звездным наблюдениям, лег на мыс Казим-Кази с расчетом на южное течение, достигающее здесь при S муссоне 4 миль в час. В 9 ч утра открыл берег Занзибара от мыса Рас-Казим-Кази до мыса Рас-Мукундуши, который дальше к N переходил в отдельные группы деревьев. Берег открылся при ясном горизонте в 18 милях, причем благодаря отсутствию каких-либо возвышенностей, было чрезвычайно трудно ориентироваться ранее, чем крейсер не подошел к берегу миль на 5. Мыс Рас-Мукундуши, при проходе от О, ничем не выделялся от остального берега и дает возможность определить точное место после пеленга NO 45°. Подходя в малую воду, как советует лоция, возможно ясно видеть все окружающие берег рифы и ориентироваться на глаз.

Оба мыса Рас-Мукундуши и Рас-Казим-Кази довольно обрывистые и дают при пеленгах совершенно точные места. Течение все время прижимало к берегу со скоростью одной мили в час, причем часть его, от мыса Рас-Мукундуши идет к северу, а другая у мыса Рас-Казим-Кази, входит в Занзибарский пролив, оставляя в стороне бухту Менай, в которой только замечено мною влияние прилива и отлива. После траверза Рас-Казим-Кази открывается мыс Рас-Бвени, а также остров Ниамембе, пеленги которых дают безопасный курс для входа в бухту. Я прошел мыс Рас-Бвени в 3/4 мили и подошел к острову Ниамембе, чтобы осмотреть внутренний рейд, закрытый этим островом. Цвет воды с уменьшением глубины до 11 саженей делается светло-зеленым, причем все банки по цвету воды резко отличаются.

Не найдя парохода «Гользация», я в 12 ч 30 мин дня повернул на юг и, пройдя в одной миле остров Понгумэ, лег между ним и южной банкой в равном расстоянии. Риф и мель у острова Пунгумэ в малую воду резко выделяются и могут быть проходимы на глаз. Из бухты отчетливо виден новый маяк, выстроенный на острове Чумбе, который на картах помечен строящимся. Обойдя южные мели, в 1 ч 30 мин дня лег вдоль берега Дар-ес-Салаама. В 2 ч 40 мин прошел траверз маяка Макатумбле, а в 4 ч 32 мин маяка Рас-Канзи, в 6,5 милях. В 6 ч 55 мин открыл маяк Рас-Мкумби на острове Мафия, после чего, определив место, повернул на О и, пройдя полным ходом до 10 ч вечера, а затем средним до 5 ч утра 4 августа держался в море, застопорил машины, после чего, давая изредка ход, чтобы сохранить место, а в 12 ч ночи 11 числа пошел вторично в Менай.

В 7 ч 15 мин утра открыл мыс Кизим-Кази, а в 9 ч, обогнув мыс, лег в залив Менай. В 9 ч 15 мин часов открыл пароход, который шел от Дар-ес-Салаама и оказался впоследствии «Гользацией», в 11 ч отдал якорь на глубине 15 саженей, а от приехавшего капитана «Гользации», г. Майера, получил для крейсеров почту на имя Майера. Губернатора колонии не было в Дар-ес-Салааме по случаю поездки его внутрь страны. Погрузку угля производил с 6 ч утра до 12 ч ночи с перерывами только для завтрака, обеда и ужина, причем за усиленные работы пришлось платить машинной команде парохода «Гользация», стоявшей у лебедок. 19 августа в 7 ч 55 мин вечера окончил перегрузку угля, которого принял 1700 тонн. Кроме него с «Гользации» было принято 200 тонн воды. 20 августа в 7 ч 30 мин часов утра пароход «Гользация» ушел в Дар-ес-Салаам за водой для крейсера «Смоленск» и для отправки телеграмм, я же временно оставался на якоре в ожидании малой воды.

В 9 ч 30 мин часов утра к крейсеру подошел под германским портовым флагом паровой катер «Рингани», командир которого передал мне пакет с протестом губернатора на случай моего продолжительного пребывания в водах восточно-африканской колонии. В ответ на протест я сообщил губернатору, что о причинах моего пребывания доложу ему лично в Дар-ес-Салааме приблизительно 6 сентября нового стиля; командиру же катера передал, что стою в трех милях от берега, т. е. вне полосы нейтральной воды. Того же числа в 12 ч дня снялся с якоря и, выйдя из пролива, в 6 ч 45 мин пополудни прошел траверз маяка Макатумба и, уменьшив ход до среднего, пошел к месту рандеву с крейсером «Смоленск».

21 и 22 число держался в море, приводя в порядок крейсер после погрузки угля, а 23 пошел в бухту Менай, куда должен был прийти и пароход «Гользация». В 6 ч 15 мин по беспроволочному телеграфу, который у меня работал с небольшими промежутками времени, получил позывные крейсера «Смоленск», шедшего с юга прямо в бухту Менай. В 11 ч 2 мин, имея в кильватере «Смоленск», вошел в бухту Менай и отдал якорь на глубине 12,5 саженей. Вслед за мной встал на якорь и крейсер «Смоленск». Пароход «Гользация» в этот день не пришел, и я, боясь что он может быть задержан в Дар-ес-Салаам, предложил командиру крейсера «Смоленск» на следующий день идти туда и попробовать получить разрешение на перегрузку там угля.

Простояв ночь в бухте Менай, в 6 ч утра 24 августа оба крейсера снялись с якоря для следования в Дар-ес-Салаам. Во время нашей съемки с якоря показался шедший от Занзибара английский крейсер, оказавшийся впоследствии стационером «Forte», который, видя нас уходящими, поднял сигнал: «Имею важные депеши». О нашем пребывании ему, вероятно, донесли видевшие нас с вечера коммерческие пароходы, шедшие мимо в Занзибар. После его сигнала я застопорил машины и по получении копии телеграммы, уже полученной мной с парохода «Гользация», а также протеста командира против нашего пребывания в водах Занзибара, в 6 ч 45 мин отдал левый якорь на глубине 15 саженей. Крейсер «Смоленск», следуя движению, встал на якорь немного севернее. В 8 ч 5 мин я произвел салют английскому флагу, на который получил ответ с крейсера «Forte» – то же число выстрелов. После ответа на салют я был с визитом у командира, которому передал протест; вместе с тем я заявил, что считаю воды Занзибара не нейтральными, так как находящийся под протекторатом Англии занзибарский султан нейтралитета не объявлял.

В разговоре со мною командир передал телеграмму с распоряжением прекратить операции и идти кругом мыса Доброй Надежды в Либаву. Имея крайнюю необходимость в воде, я просил капитана Майера сходить в Дар-ес-Салаам и там взять для меня пресной воды и отправить телеграммы. Так как в будущем предстояла еще погрузка углем крейсера «Смоленск», то я предпочел, имея достаточно времени, грузиться где-либо у острова Мафии, находящегося под протекторатом Германии. Причиной моего решения было также и то обстоятельство, что в бухту Менай во время SO муссона временами заходит довольно крупная зыбь, при которой погрузка с борта на борт была бы затруднительна. В полученной мною телеграмме были неправильные цифры, обозначающие порт следующей погрузки, почему я просил ее повторить. В 3 ч 15 мин ушел в Дар-ес-Салаам пароход «Гользация», а вслед за ним в 4 ч 8 мин снялся с якоря и я для следования к маяку Мкуби, где я назначил рандеву капитану Майеру. Чтобы не быть в виду Дар-ес-Салаама, я пошел по восточную сторону мели «Латам» и 12 августа в 10 ч 10 мин открыл берег острова Мафия и маяк Рас-Мкуби. Обойдя маяк, в 12 ч 30 мин пополудни отдал якорь на глубине 11 саженей на истинный SW 56° от маяка в расстоянии 5 миль и 1,5 кабельтова. При SO муссоне якорное место здесь совершенно закрыто от ветра, но не удобно, вследствие заходящей тубы зыби.

14 августа в 4 ч 30 мин пополудни к якорному месту подошел и стал на якорь пароход «Гользация», с командиром которого я решил на следующий день идти в южную часть канала Мафии и начать перегрузку угля на рейде Тирен, где по указаниям лоции более всего можно было рассчитывать на спокойную стоянку. Командир Майер привез мне телеграммы, воду в количестве 200 тонн и небольшой запас свежей провизии.

15 августа в 8 ч 20 мин утра снялся с якоря и в сопровождении «Гользации» направился ко входу в пролив Мафия. Пролив этот служит для каботажного плавания, и все восточные отмели его ограждены черными буями, которые дают возможность, несмотря на сильное приливное и отливное течение, отлично ориентироваться при прокладке курса. По лоции рифы Fexe и Wamy ограждены красными буями, которых на самом деле не имеется; в малую воду рифы эти отлично видны и даже в полприлива их можно отличить по цвету воды. Линия острова, для входа с севера через банку Фавн, для которой служат острова Ниороро и Шунгумбили, резко обрисовывается, благодаря деревьям, достигающим 100 футов вышины. Пройдя по створу этих островов банку Фавн, а затем, придерживаясь ограждающих с востока буев, я в сопровождении «Гользации» в 12 ч 55 мин встал на левый якорь на глубине 9 саженей. Пеленг якорного места NO 34° от мыса Рас-Кизимали в расстоянии 7 3/4 мили. В 1 ч 20 мин подал перлиня на подошедший пароход «Гользация» и, подтянув его к борту в 3 ч начал выгрузку угля из всех трюмов.

В 5 ч 20 мин пополудни с севера пришел небольшой германский пароход «Император Вильгельм II», служивший яхтой губернатора восточно-африканской колонии, который обошел оба парохода и направился в устье реки для постановки буев. Согласно заявления, капитан 1 ранга Дундас высказал, что он тоже находит положение Занзибара курьезным, о чем им доложено английскому правительству. С передачей Занзибара Германией Англии старый султан, как мне говорили, поселился в Дар-ес-Салааме и получает ежегодно 6000 рупий от германского правительства в виде пенсии. В Занзибаре его заменил 18-летний юноша того же дома, при регентстве английского генерального консула, действующего, вероятно, по указаниям английского правительства. Несмотря на такое положение дел, как мне говорил командир «Forte», султану полагается салют в 21 выстрел от военных судов всех наций, не исключая и английских. Прощаясь с командиром «Forte», я ему передал, что иду в Дар-ес-Салаам, и если не получу там угля, то зайду в Занзибар.

В 10 ч 57 мин, после ответного визита командира английского крейсера, снялся с якоря и совместно с крейсером «Смоленск» пошел в Дар-ес-Салаам. При выходе из бухты встретили пароход «Гользация», который, видя нас обоих совместно с английским крейсером, не решился идти в бухту и держался в море. Приказав ему сигналом следовать за нами, в 1 ч 58 мин вошел на рейд Дар-ес-Салаам, отдал якорь на глубине 8 саженей и произвел салют нации 21 выстрел, на который мне отвечал стоявший на рейде германский стационер «Bussard».

После обмена визитов, около 5 ч вечера, я с командиром «Смоленска» был с визитом у губернатора графа Гетцена, который, хотя принял очень любезно, но стоянку более 24 часов не мог разрешить без согласия своего правительства. Мне же было разрешено для заливки металлом параллелей воспользоваться содействием местных мастерских, благодаря предварительным хлопотам капитана парохода «Гользация» Майера и содействию заведующего мастерскими и плавучими средствами ближайшего помощника губернатора чиновника Шрапковского, который впоследствии хлопотал и устроил погрузку «Смоленска».

В 12 ч ночи 25 августа приехали на рейд чиновник Шрапковский с адъютантом губернатора Абелем с предложением устроить погрузку «Смоленска», если командир его даст подписку, что он идет прямо в Либаву. Подписка была дана, и на другой день нам было сообщено, что мы можем войти на внутренний рейд. В 11 ч 30 мин я снялся с якоря и под проводкой лоцмана, за 1 ч 30 мин до полной воды, пошел узким проливом, ведущим в гавань. Вслед за мной под проводкой лоцмана вошел крейсер «Смоленск», к которому подошел пароход «Гользация» и ошвартовался для перегрузки. В 4 ч 30 мин пополудни прибыл на крейсер с ответным визитом губернатор, которого я встретил как флагмана и по отъезде произвел салют в 17 выстрелов, согласно предварительному заявлению со стороны местных властей. В тот же день командиры крейсеров и по два человека офицеров были приглашены к губернатору на обед, носивший чисто семейный характер. В последующие дни такие же приглашения мы получили от командира стационера «Bussard», офицеров гарнизона и чиновников Шрапковского и Мабера.

Чтобы отблагодарить общество за его внимание, мы вместе с командиром «Смоленска» устроили обед на крейсере «Петербург».

Заливку металлом двух параллелей можно было закончить значительно ранее погрузки «Смоленска», но по моей просьбе работу затянули для того, чтобы мы могли выйти совместно. Редко приходится встречать такое внимание, каким нас окружали как губернатор, так и его подчиненные, почему, докладывая об этом вашему императорскому высочеству, осмеливаюсь ходатайствовать о представлении губернатора графа Гетцена, его адъютанта обер-лейтенанта Абеля и заведующего портом и мастерскими чиновника Шрапковского к высочайшим наградам.

К 1 сентября погрузка «Смоленска» и моим работы по машине были закончены, почему я в 6 с половиной часов утра снялся с якоря и под проводкой лоцмана вышел на внешний рейд и встал на якорь, чтобы обождать следующей полной воды, с которой должен был выйти и «Смоленск». В 6 ч 5 мин вечера, по выходе «Смоленска», снялся с якоря и, пройдя в 6 ч 20 мин траверз маяка Макатумбе, лег совместно со «Смоленском» между южной оконечностью Занзибара и островом Латам. Отойдя от берега на условное между нами расстояние, 2 сентября в 8 ч утра взял курс на Гвардафуй. В начале перехода имели легкий SO ветер, который после экватора перешел к S, а в широте 2° N в SW засвежевший с переменой широты к N.

5 сентября в 9 ч 50 мин утра открыл мыс Рас-Хафун, определившись по которому, лег в 2 милях от мыса Гвардафуй. Проходя мыс Гвардафуй в 5 ч 45 мин вечера, после захода солнца, увидел стоящее у берега военное судно, а также несколько местных ботов в различных от него расстояниях. Сильная мгла и наступление темноты мешали его рассмотреть, но, кажется, он подымал французский флаг и у борта имел или миноносец, или паровой катер. Держась в 10 милях от берега у мыса Рас-Филюк мы встретили, как бы вышедший из бухты того же имени, крейсер, который, идя вдоль берега к мысу Гвардафуй, освещал сильными прожекторами горизонт и берега. 7 сентября в 1 ч 55 мин ночи открыл огонь Перимского маяка и лег большим Баб-эль-Мандебским проливом, придерживаясь по возможности западного берега. В 3 ч 50 мин прошел траверз маяка по О оконечности острова Перим в 2,5 милях и лег рекомендованным курсом. В 4 ч 40 мин машинный квартирмейстер 1 ст. Георгий Полтавский, страдавший хронической стенокардией, скончался от разрыва сердца.

В 5 ч 10 мин утра встретил 6 парусных местных шлюпок, шедших к нам от О на пересечку, из которых 4 держались друг другу в кильватер. При проходе их траверза две шлюпки убрали паруса. В 8 ч 20 мин утра совместно со «Смоленском» легли по западную сторону островов Ганиш и острова Цукур.

Того же числа в 1 ч 11 мин открыл острова Забаир, а в 3 ч 15 мин остров Джебель-Теир, траверз которого прошел в 5 ч 10 мин пополудни в расстоянии 8 миль.

8 сентября в 3 часа пополудни встретил английский крейсер «Венус», который, как потом оказалось, шел на станцию в Перим, а 9 сентября в 8 ч утра военный английский транспорт № 1 с 1400 нижних чинов, шедший в Бомбей. Во время нашего прохода люди, вероятно, с палубы были убраны, так как кроме офицеров, бывших на спардеке, никого не было видно. Того же числа в 2 ч 45 мин пополудни открыл маяк Дидалюс, траверз которого прошел в 3 ч 30 мин в расстоянии 2 3/4 мили. В 9 ч 15 мин открыл огонь маяка Брозерс и, пройдя его траверз, по западную сторону в 1 с половиной мили, лег на маяк Шадуан, огонь которого открыл в 3 ч 25 мин ночи 10 сентября. Пройдя его траверз в расстоянии 3,5 миль, лег Суэцким заливом, придерживаясь середины. Того же числа в 6 ч 40 мин прошел в двух милях траверз маяка Ашфари, а в 9 ч 30 мин в 3 милях маяк Рас-Шариб. После Рас-Шариба уменьшил ход, чтобы прийти в Суэц сейчас же после захода солнца и не производить никаких салютов. В 1 ч 30 мин пополудни прошел в 4 милях траверз маяка Зафарана и в 4 ч 50 мин открыл маяк Ньюпорт.

В 6 ч 15 мин вечера отдал левый якорь на Суэцком рейде. По отдаче якоря приехал наш консул в Суэце и карантинный врач, который был в затруднении разрешить сообщение, ввиду того, что оба крейсера не имели санитарных свидетельств. Разрешение было дано после моей и судового врача подписки. Приняв электрическую машинку и прожектор, в 12 ч 55 мин ночи 11 сентября я вошел в канал. В 6 ч 45 мин утра вследствие сильного тумана ошвартовался и когда он прошел в 7 ч 25 мин отдал швартовы и пошел каналом. Мили на две впереди меня стоял на швартовах итальянский крейсер «Ломбардия», который должен был пропустить нас обоих.

Итальянцы были видно настолько заинтересованы нашими крейсерами, что не обратили должного внимания на поданные на берег перлиня, вследствие чего при моем проходе самым малым ходом кормовой перлинь крейсера «Ломбардия» лопнул и он прошел у меня левой кромболой по борту, поломав, вероятно, несколько каютных полупортиков и небольшой кормовой выстрел. Об этом мною было заявлено впоследствии консулу в Порт-Саиде с просьбой сообщить телеграммой в Алжир, в случае заявления каких-либо претензий. «Ломбардия» шел на станцию Масову, прибыл в Суэц в то же время как и я в Порт-Саид, и имел достаточно времени заявить претензии, если бы они были. Того же числа в 4 ч 10 мин пополудни ошвартовался на бочках в Порт-Саиде, где там же стоял станционером английский крейсер «Фюрьос», недавно пришедший из Средиземного моря.

Придя в Порт-Саид, мы рассчитывали на полное содействие нашего консула, между тем явившийся на вверенный мне крейсер наш вице-консул Бронн приехал не в форме консула, а в простом визитном статском платье, как бы в подтверждение того, что мы не военные суда.

Хотя он лично и извинялся передо мною в этом, но для порт-саидской публики этот, может быть и умышленный, промах остается фактом весьма неприятным для самолюбия командиров. Хотя наш вице-консул и предупреждал, что есть правительственное распоряжение о том, чтобы русским судам не выдавать угля более того, чем это необходимо для перехода в следующий ближайший порт, тем не менее от нас потребовали подписку, обусловленную честным словом в том, что мы возвращаемся в Россию. Дав подписку, что я иду в Либаву, я просил 600 тонн угля и 150 тонн воды. После получения этой подписки местные власти сообщили мне, что они не могут дать угля на переход до места назначения, и предлагали написать вторую подписку с указанием ближайшего порта, до которого они имеют распоряжения снабжать русские военные суда углем. На второй подписке я написал то же, что и на первой, заявив, что другую я дать не могу, так как не желаю себя связывать обязательным заходом. В конце концов мне дали 100 тонн угля, 150 тонн воды для машины и небольшое количество свежей провизии для перехода до Бизерты, каковой порт и назначен ближайшим по распоряжению египетского правительства. С разрешением погрузки местные власти прислали распоряжение о том, что, согласно правилам нейтралитета канала, стоянка судам воюющих держав более 24 часов не разрешается.

12 сентября в 3 ч 43 мин пополудни, отдав швартовы, вышел из Порт-Саида ранее крейсера «Смоленск», которого я ждал в море, идя малым ходом к маяку Дамиэта; в 4 ч 10 мин с приближением крейсера «Смоленск» прибавил ходу до полного и после того, как «Смоленск» меня обогнал и телеграфировал, что у него экономический ход 13,5 узлов, я передал ему, что он может идти в Алжир, а я, пройдя мимо, сообщу по телеграфу, буду ли я заходить или пройду прямо. Пройдя траверз маяка Дамиэта в 6 ч 45 мин пополудни в 12,5 милях, лег прямым курсом к мысу Бон по северную сторону Мальты.

<…>²

Рапорт мичмана В. А. фон Шварца главному командиру Черноморского флота и портов Черного моря

31 июня 1904 года в 10 ч утра крейсер II ранга «Петербург», под командой капитана 2 ранга Скальского в 13° 52,5' ш[ироты] N и 42° 52,75' д[олготы] Оst Красного моря остановил сигналом пароход «Малакка», шедший под английским флагом. По приказанию командира я вместе с прапорщиком В. Бабийчуком, имея под командой, кроме гребцов, вооруженных винтовками, еще шесть человек матросов, вооруженных револьверами, отправился на пароход. На палубу вышли я, Бабийчук и матрос, где были встречены капитаном, который по требованию сейчас же предъявил все судовые бумаги. По манифестам оказалось много груза, составлявшего предметы военной контрабанды как: стальные плиты около 2000 штук, мостовые части, много стальных валов, хлопок, телеграфная проволока, машины, назначение которых в манифесте не было указано, спирт, консервы, галеты, кислоты и т. д., адресованные в Иокогаму, Кобе и Моджи. На вопрос капитана, имеет ли он взрывчатые вещества и какие-либо другие грузы, он заявил, что ничего нет, кроме помещенных в манифестах. Затем на вопрос о количестве всего груза, он заявил, что имеет 6000 тонн, но по манифестам было не более как на 2000 тонн. Ясно было видно, что на многие грузы манифесты не представлены. Тогда я предложил капитану для разбора бумаг отправиться на крейсер, на что он не согласился, ссылаясь на то, что не может оставить судно, и отправил вместо себя старшего помощника.

На крейсере собрана была комиссия в составе лейтенантов: Задонского, Никитина, меня и прапорщика Бабийчука под председательством старшего офицера лейтенанта Кампаниона. Разобрав подробно бумаги, комиссия нашла нужным осмотреть трюмы парохода, чтобы убедиться, какие именно машины и нет ли среди них частей миноносцев, а также грузов, не указанных в манифестах. Во время разбора бумаг комиссией пароход «Малакка» дал задний ход и прошел к берегу с целью войти в нейтральную полосу. С крейсера подняли сигнал «застопорить машины», с парохода ответили, но не исполняли, продолжая удаляться от крейсера. Тогда сделан был холостой выстрел, после которого пароход остановился, пройдя около 1/2 мили. Для осмотра трюмов был послан лейтенант Задонский с двумя офицерами и 30 человек команды. Лейтенант Задонский с двумя офицерами взошел на палубу и объявил капитану, что он прислан открыть и осмотреть трюмы. Капитан не согласился, прислав письменный отказ командиру крейсера. В ответ на письмо командир крейсера послал прапорщика Бабийчука объявить капитану, что пароход будет отправлен в Либаву в призовой суд, на что капитан вторично ответил письмом, в котором он соглашался открыть трюмы, но боялся, что мы выгрузим на палубу много груза и пароход может перевернуться, и просил отвести пароход на якорное место и там приступить к выгрузке. После этого около 6 ч вечера согласно приказания командира я, имея под командой прапорщиков по морской части Бабийчука и Киселя и по механической части Штадтлендера и Донгворта и 35 человек нижних чинов, прибыл на пароход «Малакка» и объявил капитану последнего, что вступаю в командование пароходом.

Сейчас же спустил английский кормовой и коммерческий флаги и поднял русский военный. Английский кормовой флаг оказался прибитым к флагштоку гвоздями. При спуске флага капитан ругался, называя наши действия морским разбоем, и призывал в свидетели пассажиров, которых на пароходе было 10 человек. Весь экипаж «Малакки» состоял из капитана, 3 помощников, 3 механиков и 88 человек команды, из них 26 европейцев и 62 индуса.

После занятия «Малакки» крейсер «Петербург» взял курс на остров Таир, я следовал в кильватере. К 8 часам утра подошли к вышеуказанному острову, застопорили машины. По семафору с «Петербурга» передали, что будут ожидать крейсера «Смоленск», который вызван по беспроволочному телеграфу. Около 11 ч подошел «Смоленск», с командиром которого на «Петербурге» было совещание по поводу «Малакки». В 2 ч дня крейсер «Смоленск» ушел. В 2 ч 30 мин начали перевозить офицерские и командные вещи, что, вследствие большой зыби, затянулось до позднего времени. В 10 ч 40 мин вечера, получив от командира инструкцию и суммы на провод парохода «Малакка» до Либавы, дал ход машине и лег на NW 32° по главному компасу, принимая поправку 6° W. «Петербург» конвоировал до 11 ч 30 мин, после чего изменил курс и скрылся.

Согласно приказания командира крейсера «Петербург», чтобы выяснить характер не указанного в манифесте груза, было объявлено команде «Малакки», что будут выданы наградные за указание, благодаря чему несколько человек на расспрос прапорщика Бабийчука, знающего хорошо английский язык, показали, что в трюме № 2 внизу находятся рельсы, разложенные во всю ширину трюма в 40 рядов, а на просвете положен электрический кран в 2-х частях, весом в 14 тонн, адресованный в Моджи. Для подъема этого крана была устроена специальная стрела, которая лежала на палубе, принайтовленная к левому борту. В трюме № 4–400 вагонных колес, в трюме № 5–40 тонн взрывчатых веществ и другие военные грузы.

Из разговоров с капитаном выяснилось, что на пароходе имеется около 1800 тонн военного груза, о чем он проговорился случайно. На вопрос, отчего не представлены на этот груз манифесты, он ответил, что груз адресован в Гонконг для английского правительства и манифестов у него нет. По его словам, в числе груза были самодвижущиеся мины, мины для заграждения и снаряды. Еще в первый день захвата парохода, во время следования за крейсером «Петербург», прапорщик Бабийчук видел, что капитан передал какие-то бумаги старшему помощнику: «Берегите, они для нас очень важны». Старший помощник передал их третьему лицу, кому именно, не удалось выяснить. Об этом мною было доложено командиру крейсера. Во все время пути до Порт-Саида капитан держал себя крайне вызывающе, возбуждая все время пассажиров против нас. В один из обедов в присутствии моем и гг. офицеров он стал осуждать действия русского правительства в очень резкой форме, так что я принужден был передать ему предупреждение, что, если он не прекратит подобных разговоров, то я его попрошу не выходить из каюты.

Остальной личный состав парохода, как и пассажиры, держали себя в высшей степени корректно. Машинная команда и кочегары в числе 36 человек все время работали вместе с нашими до Порт-Саида, за что им по приказанию командира крейсера «Петербург» выдано по 2 шиллинга в день, г. старшему механику – 8 фунтов и 2-м его помощникам по 5 фунтов стерлингов. За показание относительно груза выдано двум трюмным по 5 фунтов и плотнику 3 фунта.

В полдень 2 июля изменил курс на NW 25°, принимая поправку компаса 4 1/4° W шел этим курсом до полудня 4 июля. Все время дул свежий N силой до 8 баллов. В полдень 4 июля изменил курс 41° по главному компасу, чтобы открыть маяк Daedalus. В 1 ч открылся маяк, пройдя траверз которого в 1 ч 50 мин лег на Shadvan, который открылся в 5 ч утра 5 июля. Определившись по маяку, лег на NW 44 1/2° по главному компасу, уменьшил ход с расчетом, чтобы прийти в Суэц с рассветом. В 6 ч 30 мин утра определил девиацию на NW; NNW; NNO. В 9 ч 15 мин открылся маяк Asgrafi, траверз которого прошел в 1 1/2 милях. В 3 ч 20 мин встретил английский броненосный крейсер «Teribal» (правильно – «Terrible»; командир «Петербурга» в рапорте упоминал о встрече 7 июля с однотипным «Powerful», так что, скорее всего, Шварц неточен. – Прим. ред.), который шел на юг. Капитан «Малакки» просил разрешения переговорить с крейсером по семафору, на что я не согласился. В 3 ч 30 мин открылся маяк Ras Sorib, определившись по которому лег на NW 18° по главному компасу. 6 июля в 12 ч 30 мин ночи открылся маяк Ze farena и в 4 ч 50 мин Nen port. z., на который и лег.

В 6 ч 20 мин пришел в Суэц, где стал на якорь. Весь переход в 997 миль совершил благополучно со средней скоростью 9,7 миль в час, имея все время астрономические наблюдения. В 7 ч 25 мин подошел к борту паровой катер с карантинным врачом и русским консулом. Для предъявления доктору свидетельства о здоровье вскрыл в присутствии консула запечатанные на крейсере «Петербург» судовые бумаги парохода «Малакка». В 7 ч 55 мин получил практику, спустил карантинный флаг. Несколько раз подходил паровой катер к трапу с агентом Peninsular С°, желая войти и вступить в переговоры с капитаном, но ему было отказано. Русский консул сообщил, что адмирал Пташинский болен, и просил передать, чтобы я немедленно входил в канал. Вследствие чего я не мог списать команду и пассажиров согласно инструкции, данной мне командиром крейсера «Петербург», и оставил их до Порт-Саида.

Благодаря энергичным действиям русского консула, менее чем через час все формальности о проходе Суэцкого канала были закончены. В 9 ч 50 мин принял электрический фонарь и лоцмана, поднял якорь, дал ход машине. В канал вошел в 11 ч 55 мин, так как был задержан выходящими судами; канал прошел благополучно, причем швартовался один раз для пропуска встречных судов. 7 июля в 5 ч 15 мин утра прибыл в Порт-Саид и сейчас же получил практику. Сейчас про приходе на пароход прибыл секретарь консульства Степанов и агент компании Peninsular за пассажирами, которые были переведены на пароход той же компании, уходивший на восток. В 6 ч прибыл русский консул. Несмотря на то, что из Суэца была послана ему телеграмма с просьбой приготовить воду, им еще ничего не было сделано, ввиду чего я решил принять и уголь, чтобы идти прямо в Либаву. Но, несмотря на мои частые напоминания, бумага относительно этого была послана в порт только в 11 часов. Капитан над портом послал телеграмму в Каир с запросом, давать ли мне требуемые припасы.

В 7 ч 30 мин прибыл английский консул, которому наш консул просил передать, что если ему что-нибудь надо, он может застать его в консульстве, почему последний не был впущен на пароход.

В 11 ч команда парохода «Малакка» была перевезена на пароход той же компании, уходивший в Англию. Так как трюмы были не запечатаны и, чтобы принять полный запас угля, приходилось вскрыть трюм № 3, я предложил капитану оставить одного офицера, чтобы потом не вышло недоразумения; по его выбору остался старший помощник лейтенант Розвер Каду. В это же время пришел с моря пароход РОПиТ «Лазарев». Согласно телеграммы, полученной от контр-адмирала Пташинского из Суэца, бумаги парохода «Малакка» я должен был передать запечатанными русскому консулу. Ввиду того, что для прохода каналом пришлось вскрыть пакет, консул в Порт-Саиде отказался их принять. На посланную им телеграмму контр-адмиралу Пташинскому последний сообщил, что консул должен принять бумаги по описи под свою ответственность, на что он также не согласился. На вторично посланную телеграмму контр-адмиралу Пташинскому последний приказал передать бумаги капитану парохода «Лазарев для передачи лично капитану Одесского порта генерал-майору Перелешину, с просьбой направить их в Главный морской штаб. Бумаги были проверены по описи, запечатаны печатью консульства и парохода «Лазарев», и переданы капитану последнего.

Около парохода на берегу и на шлюпке были поставлены полицейские чиновники, чтобы ничего не пропускать на «Малакку», так что с парохода «Лазарев» хотели на шлюпке передать хлеб, но ее арестовали.

Прождав ответа до 3 ч, я просил консула узнать у капитана над портом о причине задержания, консул отказался. Тогда я сам пошел к капитану над портом, где узнал, что якобы египетское правительство не признает русского офицера командиром английского парохода, и когда будет разрешение – не известно. Вернувшись на пароход, я переговорил с капитаном парохода «Лазарев», который согласился взять для меня лед и провизию и передать в море. В 3 ч прибыл опять консул и заявил, что получил секретное известие о том, что вся английская эскадра Средиземного моря пошла к Дарданеллам, чтобы не пропустить наши суда Добровольного флота, а в Порт-Саид вышел из Александрии адмирал с двумя судами, и что до его прихода меня не выпустят. Телеграмма оказалась напечатанной и продавалась в городе, не представляя никакого секрета. После этого я через консульство заявил капитану над портом, что оставаться дольше четырех часов не могу, а потому прошу дать мне лоцмана и свидетельство о здоровье команды; капитан над портом отказал.

В 5 ч пароход «Лазарев» шел в Александрию, я же решил ждать до 5 1/2 утра, когда выйдет 24 ч – срок моей стоянки в порту. На мою просьбу пропустить лед и хлеб капитан над портом послал спросить английского консула, который не разрешил. Остававшаяся провизия вследствие сильной жары начала портиться. Вечером я заявил консулу, что, если наутро не будет свидетельства о здоровье, я уйду без него; если же меня попробуют задержать – затоплю или взорву пароход в канале. На мое заявление, что я буду у него в 5 ч 30 мин утра, последний ответил, что не может подряд вставать так рано. Ночью мне удалось принять 6 пудов мяса и 12 пудов хлеба и зелени, подкупив часового, но лед был задержан по требованию самого торговца, который продал, не зная, что он идет на «Малакку».

Не получив бумаг, в 5 ч утра отдал боковые швартовы, завел дуплиня на бочки и поднял лоцманский флаг. По совету консула написал протест о том, что мне не дали требуемых припасов, и направил его в русское консульство. Лоцмана решил ожидать час, хотя полагается подымать лоцманский флаг за полчаса до отхода. В 5 ч 20 мин пришел секретарь консула Степанов, которого я направил к капитану над портом с тем, чтобы он знал, что я в 5 ч 30 мин ухожу. Тогда капитан над портом, видя, что я стою на дуплинях, разрешил выдать свидетельство о здоровье и взять лоцмана. В городе пошли толки, что «Малакка» не пройдет и 10 миль, как ее возьмут англичане. Получив свидетельство о здоровье, я успел принять 20 пудов льда.

В 7 ч 15 мин вышел из Порт-Саида по указанию лоцмана. Не зная ничего определенного, я, на основании слухов и той недоброжелательности, какую встретил в Порт-Саиде, решил идти в стороне от обычного пути судов. Выйдя из порта, лег на NW 35°, шел этим курсом до 4 ч дня, когда лег на NW 64° по главному компасу. В полдень 9 июля лег на NW 75°, принимая поправку 5°. С утра встретил свежий NW до 7 баллов. Этим курсом шел до 12 ч 11 июля, когда лег на NW 69°. 12 июля в 5 ч 30 мин открыл остров Lampadosa на NW 24°в 5 ч 45 мин открыл остров Linosa на SW 78°. В 7 ч, пройдя траверз последнего, лег на NW 28^o, принимая поправку компаса 11° W. В 10 ч 15 мин открыл о-в Pantelaria, а в час дня прошел его траверз. В 2 ч 15 мин открылся маяк Бон. В 4 ч дал малый ход и определял девиацию главного компаса на 8R. В 5 ч 30 мин показался на горизонте английский крейсер с контрминоносцем, которые шли на пересечку курса с явным намерением приблизиться. По сигналу с крейсера контрминоносец подошел на расстояние менее одного кабельтова к «Малакке». Я поднял военный флаг, после чего миноносец удалился к крейсеру. Получив, по-видимому, от него инструкции, он полным ходом направился от него к острову Сицилия, а крейсер конвоировал «Малакку» до захода солнца. Миноносец называется «Cyguet», скорость 29 узлов, название крейсера узнать было нельзя.

14 июля в 5 ч 30 мин утра подошел к Алжиру. Вследствие сильного тумана уменьшил ход и продержался так до 7 ч 15 мин, бросая лот. В 7 ч 15 мин туман рассеялся, и по носу открылся Алжир. Дал средний ход и в 7 ч 45 мин принял лоцмана и вошел в порт, где ошвартовался у брекватера и получил практику. В 9 ч 45 мин прибыл русский консул. Последний сообщил мне, что, согласно полученной телеграммы от министра иностранных дел графа Ламздорфа, я должен с заходом солнца сдать пароход англичанам, а команду перевести на берег и отправить на первом отходящем нейтральном пароходе в Россию. В 10 ч 30 мин на пароход прибыл английский генеральный консул, которому русский консул передал, что пароход «Малакка» после захода солнца будет сдан английскому правительству.

В 5 ч подошла к борту баржа, на которую были выгружены вещи и посажена команда. В 5 ч 30 мин прибыл английский вице-консул, чтобы принять пароход. Ввиду того, что последний заявил, что тотчас после захода солнца будет поднят английский флаг, я отказался сдать пароход раньше, чем переведу всю команду на берег. Перегрузка вещей затянулась до 8 ч вечера. Отправив команду и офицеров в порт, я передал вахтенный журнал парохода «Малакка» английскому вице-консулу, после чего оставил пароход. Сейчас же на «Малакке», несмотря на темноту, был поднят английский флаг и пущено две ракеты. Благодаря заботливости адмирала, заведующего береговой обороной, и капитана над портом лейтенанта Myrno, команда была размещена в казармах, а оружие уложено в ящики и запечатано консульской печатью.

В Алжире пробыли три дня, ожидая парохода. 17 июля на германском пароходе «Teraphia» вышли из Алжира в Одессу, куда прибыли 31 июля.

Команду по приказанию капитана над портом сдал в пересыльную часть воинского управления. 2 августа на пароходе РОПиТ «Св. Николай» вышли из Одессы и 3 августа в 10 ч утра прибыли в Севастополь. В Одессе отправил по распоряжению врача двух матросов в госпиталь на излечение, один из них явился к отходу парохода.

О чем вашему превосходительству доношу.

Крейсер I ранга «Олег» в бою 14 мая 1905 года у острова Цусима

6 мая, в начале 1 часа ночи, крейсер «Олег» по приказанию командующего эскадрой вице-адмирала Рожественского остановил английский пароход «Oldhamia» с грузом керосина из Нью-Йорка в Японию в широте 19°38' N и долготе 120°20,5' О привел его к эскадре для проверки груза.

Раньше, чем это было сделано, приказано было снять с него команду на крейсер II ранга «Днепр», командира и механика парохода сначала на крейсер, а потом на госпитальное судно «Орел». На пароход же «Oldhamia» была привезена военная команда, и на него немедленно начали грузить уголь, чтобы отправить его через Лаперузов пролив во Владивосток. Так как на пароходе не хватало некоторых важных документов, то приказано было составить протокол о его задержании.

В то же утро крейсер «Жемчуг» подвел к эскадре пустой шведский пароход, идущий в Нагасаки. Вскоре он был отпущен, и через него, конечно, стало всем известно о месте нашего нахождения. По случаю дня рождения государя императора после молебна был произведен общий салют в 31 выстрел.

7 мая эскадра подошла к острову Батон. На английский пароход «Oldhamia» погрузка угля продолжалась с транспорта «Ливония», но нагрузке мешала зыбь.

8 мая пароход «Oldhamia» вместе с крейсером 2 ранга «Кубань» отделились от эскадры. «Кубани» было приказано или подбуксировать пароход или догрузить ему уголь.

9 мая предполагалась последняя погрузка угля с транспортов, уходящих в Шанхай, но вследствие дурной погоды отменена. Крейсер 2 ранга «Терек» отделился от эскадры для особого назначения.

10 мая в широте 27°151' N и долготе 125°120' О эскадры принимали уголь с транспортов и воду с «Метеора». Крейсер до 3-х часов дня принял 170 тонн угля и 192 тонн воды. С «Владимира» привезено 15 человек нижних чинов.

11 мая в широте 20°0' N и долготе 123°11' О транспорты: «Владимир», «Воронеж», «Метеор», «Ярославль», «Курония» и «Ливония» пошли в Шанхай, а крейсер II ранга «Днепр» и «Рион» – по особому секретному назначению. При эскадре остались военные транспорты: «Камчатка», «Анадырь», «Иртыш», коммерческий – «Корея» и буксирные пароходы «Русь» («Роланд») и «Свирь».

Погода туманная. Эскадра легла на курс NO 70°.

Вечером был сигнал: «Крейсерам с рассветом иметь пары для 15-узлового хода».

13 мая. Пятница. Погода пасмурная, сырая. Утром броненосцы первый раз попробовали маневрировать вместе с отрядом Небогатова. При ходе в 11 уз построились сначала во фронт, потом сделали несколько поворотов на разное число румбов. Маневры вышли очень нестройные, особенно у отряда Небогатова.

Во время этого учения был замечен вдали какой-то пароход, может быть неприятельский разведчик, так как на аппарате беспроволочного телеграфа появились какие-то непонятные знаки.

Место эскадры в полдень широта 32°43' N и долгота 126°19,5' O.

В 12 ч 30 мин дня легли на курс О.

В 1 ч дня сигнал с «Суворова»: «Неприятельские разведчики видят наш дым. Много телеграфируют между собою».

Транспортам было приказано быть между колоннами броненосцев и крейсерами по обе их стороны.

В 2 ч 30 мин дня по сигналу с «Суворова»: «Маневр. Неприятель впереди», броненосцы вправо и влево от средины построились во фронт и пошли на предполагаемого неприятеля. Построение вышло очень неудачное, с большим интервалом в средине, но вторично уже не проделывалось.

В 4 ч 30 мин дня. Сигнал с «Суворова»: «Приготовиться к бою». Через 1/4 часа другой сигнал: «Завтра, с подъемом флага, поднять стеньговые флаги». Через 1/4 часа сигнал: «Во время боя иметь лучших телеграфистов и рассыльных у аппаратов».

У большинства судов в самом начале сражения были сбиты или мачты, или телеграфы.

В 6 ч курс NO 60, ход 8 уз. Сигнал: «Завтра с рассветом иметь пары для полного хода, а 6-му отделению крейсеров быть в тылу транспортов». Последнее относилось к «Донскому» и «Мономаху».

14 мая. Суббота. День коронования, совпавшего с днем рождения японской императрицы, как узналось потом.

Погода сильно пасмурная.

В 5 ч утра сигнал: «Иметь 9 узлов хода».

В 6 ч 30 мин утра «Ослябя» просигналил, что видит с правой стороны судно. «Урал»: «Вижу неприятельский крейсер в 40 кабельтовых на SO 40°».

В 8 ч утра место эскадры широта 38°44,5' N, долгота 129°0' O. Погода пасмурная. Ветер SW–3.

Неприятельские разведчики все время усиленно переговариваются между собою по беспроводным телеграфам, но мы им не мешаем, хотя крейсер «Урал» мог бы сразу их все испортить. У нас же давно запрещено пользоваться ими, чтобы будто не выдавать себя, и переговоры ведутся только флагами или семафорами.

Не лучше ли было после того совсем не тратиться на установку беспроводных аппаратов.

В 8 ч 15 мин утра мы увидали NW 15° восемь старых неприятельских крейсеров, о чем известили сигналом.

В 9 ч 10 мин с «Суворова»: «Когда неприятель покажется в тылу, то броненосцам построить фронт направо и налево. Крейсерам и транспортам выходить вперед».

В 9 ч 35 мин вследствие приближения неприятельских крейсеров пробили боевую тревогу.

В 10 ч 10 мин с «Суворова»: «В полдень курс NO 23°».

В 10 ч 20 мин с «Суворова»: «Команда имеет время обедать повахтенно».

В 10 ч 35 мин мы подняли сигнал: «Вижу неприятеля на NW 60°».

В 11 ч неприятельские крейсера, по-видимому «Касаги», «Читосе», «Нийтака» и «Цусима», еще не совсем ясно обрисовались в тумане слева в расстоянии 35 кабельтовых и все приближались. 1-й и 2-й броненосные отряды стали переходить на левую сторону, становясь выше 3-го броненосного отряда, т. е. «Николая», «Апраксина», «Сенявина», «Ушакова».

В 11 ч 13 мин с «Адмирала Ушакова» раздался первый выстрел, и вся левая колонна открыла по четырем японским крейсерам частый огонь, но, к сожалению, несколько поздно, потому что они, приблизясь до 29 кабельтовых, стали снова удаляться, отвечая на наш огонь.

В 11 ч 17 мин с «Суворова» сигнал: «Не кидать снарядов».

В 11 ч 19 мин сыграли дробь и прекратили стрельбу. Было выпущено 6-дюймовых снарядов 17 штук, 75-мм – 5 штук.

В 11 ч 25 мин сигнал: «Крейсерам и транспортам иметь 9 узлов ходу». Место эскадры в полдень широта 34°2' N и долгота 129°42' O. Карта английская № 358.

В 12 ч 15 мин с «Суворова» сигнал: «“Светлане” оберегать транспорты».

В 12 ч 30 мин 1-й броненосный отряд: «Князь Суворов», «Александр III», «Бородино», «Орел» – описали коордонат вправо и пошли параллельно несколько впереди кильватерной колонны, 2-го и 3-го отрядов броненосцев: «Ослябя», «Сисой Великий», «Наварин»; крейсера «Адмирал Нахимов», броненосцев: «Николай I», «Генерал-адмирал Апраксин», «Адмирал Сенявин» и «Адмирал Ушаков».

В 12 ч 45 мин с «Суворова» сигнал: «Иметь 9 узлов ходу».

В 1 ч 30 мин с «Суворова»: – «Крейсерам и транспортам держаться правее». «Миноносцам: “Блестящий”, “Безупречный” быть при крейсере “Олег”».

Легли на курс NO 50° и пошли вместе с «Авророй» вправо от броненосцев, чтобы быть во главе транспортов.

В 1 ч 40 мин слева, впереди броненосцев, обрисовалась в пасмурности, держа курс на броненосец «Ослябя», боевая японская линия судов, состоящая из четырех броненосцев и восьми броненосных крейсеров.

Все они были окрашены в такой замечательный цвет, что их трудно было различать в этой пасмурной погоде. Дымов из труб, как у нас, не было видно.

В 1 ч 45 мин наш 1-й броненосный отряд описал коордонат влево и стал вступать головным 2-му и 3-му отрядам.

В 1 ч 48 мин пробили боевую тревогу.

В 1 ч 50 мин наши и японцы открыли одновременно огонь.

В этот же момент у островка Катцу-Сима показался японский крейсер «Акицусима», по которому мы немедленно открыли огонь с правого борта. Другие крейсера сделали то же самое, и неприятельский крейсер ушел за остров.

В 2 ч 20 мин в кормовой части «Суворова» произошел пожар, и разбило его заднюю трубу.

В 2 ч 30 мин «Бородино» вышел из строя и, немного постояв, стал вступать концевым за «Адмиралом Ушаковым».

В 2 ч 40 мин показались на SSO японские крейсера: «Касаги», «Читосе», «Нийтака», «Цусима». Мы повернули на S и открыли по ним огонь левым бортом.

В это время японские броненосные суда успели описать параболу вправо и начали обходить наш головной корабль, почему он со всей линией наших судов тоже стал склоняться вправо, чтобы держаться с неприятелем по параллельному курсу.

Так как японцы главным образом обсыпали снарядами наши адмиральские корабли «Суворов» и «Ослябя», причем так, что около них стояла сплошная стена громадных столбов воды, огня и черного дыма, то броненосец «Ослябя» не выдержал и вышел из строя вправо. Японские снаряды, не в пример нашим, рвутся не только от ударов о твердые предметы, но и о воду, причем выпускают черный дым, дают массу осколков и подымают громадный столб воды. Это, собственно говоря, не снаряды в полном смысле, а прямо особого сорта мины, которые поэтому, как и мины, производят одинаковый эффект, что на дальнем, что на близком расстояниях. Для таких снарядов не требуется масса и скорость вылета, а только средство их выкинуть, чтобы потом уже работала не живая сила удара, как у нас, а только энергия того взрывчатого вещества, которое в них помещено.

Это новое изобретение дает японцам громадные преимущества перед старыми снарядами, потому что, во-первых, позволяет им видеть, куда падает снаряд, а, следовательно, корректировать стрельбу; во-вторых, позволяет им стрелять на очень большие расстояния, да еще вредить им не только от непосредственного попадания, но даже при падениях в воду, близ судна массой брызг, залепляющих глаза людей, а если поближе, то разрывами борта ниже воды и массой осколков, проникающих повсюду и пронизывающих людей. Очень обидно и горько, что у нас не могли додуматься до такой простой идеи. Лучше бы сделать было это, чем какие-то наконечники на снаряды, для которых еще требуется быть неприятелю у самого дула, да еще стоять к нему нормально³.

В 2 ч 50 мин затонул у всех на глазах броненосец «Ослябя», перевернувшись и пойдя носом ко дну на глубине 45 сажен.

Впечатление было ужасное и резануло оно по нашим сердцам, как самым острым ножом.

В 3 ч «Бородино» вступил в строй.

В 3 ч 20 мин появились с левой стороны крейсера: «Matsusima», «Itsukyshima», «Hashidate», «Suma» и броненосец «Chin Ien».

В 3 ч 55 мин мы подняли сигнал: «Крейсерам быть в кильватере». Наши слабые крейсера и несчастные транспорты попали под перекрестный огонь, но мы храбро отвечали обоими бортами, только, к сожалению, наши 6-дм снаряды не всегда достигали неприятеля, а их 12-дм и 8-дм снаряды нам порядочно вредили, почему приходилось спасаться частой переменой ходов, доводя их иногда на короткое время до самого полного.

Кроме того, очень мешало стрельбе наше подветренное положение относительно неприятеля, благодаря которому брызги от волн залепляли глаза и оптические прицелы.

В 3 ч 55 мин «Урал» поднял сигнал: «Имею подводную пробоину, справиться не могу». К нему храбро подошли буксиры «Русь» и «Свирь», чтобы спасать людей и подавать буксиры. Снаряды так и сыпались около них, взбивая воду в громадные, черные, с проблесками огня, фонтаны, а они прехладнокровно делали свое великое дело. Да не умрут никогда в памяти нашей морской истории имена этих скромных буксиров и их отважных капитанов и команд!

В 3 ч 57 мин прекратили стрельбу левым бортом, потому что мешали нам столпившиеся с этой стороны наши транспорты, миноносцы и «Алмаз».

Вот тоже ни в чем не повинные, безответные жертвы, за что-то попавшие в это побоище!

В 4 ч рулевой Белоусов и сигнальщик Искрин одновременно заметили перед носом крейсера плавающую на поверхности короткую мину Уайтхеда. Белоусов сам отвел руль и тем, может быть, спас крейсер от большой опасности. Вслед за этой миной разглядели еще другую близ кормы и о ней успели предупредить семафором крейсер «Аврору». Эти мины, вероятно, были с японских подводных лодок, так как невозможно допустить, чтобы они могли быть выпускаемы на таком большом расстоянии с линейных судов.

В 4 ч 5 мин увидели «Суворова», стоящего без мачт и труб вне строя.

В 4 ч 17 мин перестали стрелять с правого борта.

В 4 ч 20 мин наши броненосцы повернулись на другой галс и образовали полукруг для защиты «Суворова». Крейсера последовали в кильватер концевым броненосцам.

В 4 ч 30 мин «Суворов» дал ход и вступил в конец строя.

В 4 ч 50 мин наши броненосцы, теснимые от N японцами, повернули на NW.

В 5 ч 7 мин «Александр III» вышел из строя.

В 5 ч 10 мин легли на курс NW 50°.

В 5 ч 35 мин «Бородино» поднял сигнал: «Транспортам курс NO 23°, иметь 8 узлов ходу».

В 5 ч 40 мин «Александр III» вступил концевым первого отделения (1-го броненосного отряда. – Прим. ред.).

В 6 ч суда эскадры репетовали сигнал: «Адмирал поручает командование эскадрой контр-адмиралу Небогатову».

В 6 ч 20 мин броненосцы начали склоняться постепенно к W.

В 6 ч 30 мин на «Бородино» вспыхнул пожар в корме, вероятно, загорелись рубка и шлюпки. Они у нас еще до сих пор деревянные, специально для пожаров и осколков.

Вышел опять из строя «Александр III».

В 6 ч 35 мин миноносец «Буйный», имея сигнал: «Адмирал на миноносце», поворотил сам к югу.

В лучах заката солнца появилось несколько линий японских миноносцев, преграждая нам путь на север, но пока не трогаясь с места. Пробовали по ним стрелять, но безуспешно – слишком далеко.

В 7 ч броненосец «Император Александр III» вступил в кильватер концевым.

В 7 ч 12 мин «Бородино», будучи головным и все время упорно обстреливаясь, вдруг сразу затонул. Это было так неожиданно и мгновенно, что казалось, будто следующий за ним в кильватер броненосец «Орел» не успел отвести руля и как бы прошел по колыхающей еще могиле своего боевого товарища. Опять страшная гибель! Да что же это? За всю войну от снарядов не утонуло ни одно судно; после сражения при Ялу японцы добивали два китайских броненосца и не могли добить, а тут или мгновенно тонут лучшие броненосцы, или то и дело выходят с кренами из строя! Как бы японские снаряды ни были хороши, но они все-таки такой силы против брони не имеют, чтобы губить так быстро броненосные суда. Не пустили же они ко дну ни «Пересвета», ни «Цесаревича», ни «Ретвизана», ни даже «Варяга», «Рюрика», «Новика», «Дианы», «Аскольда». Не надо забывать, что у японцев в броненосной линии всего действовало шестнадцать 12˝ орудий и одно 10˝, а у нас – двадцать шесть 12˝, пятнадцать 10˝ и четыре 9˝, итого 45 крупных орудий против 17, и мы у них не утопили ни одного судна, а они у нас несколько.

Нельзя же допустить, чтобы мы так плохо стреляли, что на расстояниях 25–30 кабельтовых не могли совсем попадать. Наши комендоры для таких расстояний совсем не плохи, а для больших и их 8˝ пушки не играли особенной роли для нашей брони. Ясно, что причина нашего жестокого поражения не пушки, а совсем другое – подводные лодки. Любой флот на нашем месте потерпел бы одинаковое поражение. Как появление монитора перевернуло вверх дном всю бывшую до того морскую историю, так теперь появление на сцену невидимых судов переворачивает новую страницу в ней и отводит в вечность ту силу, которая называлась эскадренным броненосцем.

Мы пришли в док японцев, да еще в центре самой большой их минной станции, устроенной, как всем известно, на Цусимских островах (будь место встречи не Цусимский пролив, а другое, где не было бы их подводных лодок, то японцы, вероятно, не дали бы сражения, чтобы не рисковать своей армией. – Прим. авт.), и было бы очень странным предполагать, чтобы японцы не воспользовались таким удобным случаем и не пустили бы в ход новое средство – подводные лодки, – которые им, как и нам, навезли американцы. Это было бы настолько же непонятным, как если бы сражение произошло близ самого Владивостока и существующие там наши подводные лодки не приняли бы в нем никакого участия.

В 7 ч 15 мин, когда стало темнеть, японские миноносцы пошли в атаку на нас и на броненосцы.

В 7 ч 20 мин головной корабль «Орел» повернул на S, чему последовали и остальные наши броненосцы. «Император Николай I» со своим отрядом сильно оттянул линию наших судов и никаких сигналов не делал, хотя его мачты были целы.

В 7 ч 22 мин мы тоже вместе с крейсерами и транспортами взяли курс на S.

В 8 ч отражали первую атаку японских миноносцев. Наступившая темнота совершенно отняла возможность отличать свои суда от неприятельских, так как стрельба из орудий не унималась, а продолжала грохотать со всех сторон, то наши попытки поворачивать на N, NW, NO, чтобы присоединиться к эскадре или пройти во Владивосток, встречали огонь своих и чужих судов и оказывались неосуществимыми. Они привели лишь к тому, что часть судов, двинувшись вместе с нами на юг, нас растеряла и остались только «Аврора» с «Жемчугом».

Впрочем, к тому же самому должны были привести: большой ход и частое перекладывание руля с борта на борт, чтобы до некоторой степени обеспечить себя от попадания японских мин еще не раз атаковавших нас миноносцев, как это ясно определялось появлением их силуэтов вблизи самого крейсера, вспыхиванием огоньков в сопровождении сухого треска наподобие ружейной стрельбы пачками, при вылете мин из аппаратов.

В 9 ч повернули на W.

В 9 ч 25 мин повернули на N.

В 9 ч 40 мин, увидев идущие в атаку миноносцы, легли на курс SW 55°.

В 10 ч, различая идущие по правой стороне, по-видимому японские крейсера, легли на курс SW 45°. Мы долго не могли их перегнать, и это обстоятельство помешало нам попробовать пройти на север западным Цусимским проливом. А так как позади их виднелись еще огни, да к тому же по случаю боя и всех этих многочисленных поворотов наше место на карте было совершенно потеряно, то и без упомянутых препятствий такая попытка могла бы привести крейсер к крушению.

Пройти кругом Японии или снова прорываться Цусимским проливом никак было нельзя: машины совершенно разработались, в рубашку правого цилиндра высокого давления просачивался рабочий пар, угля было недостаточно, и потому адмирал решил двигаться в Манилу, как единственное место, где можно было рассчитывать произвести починку многочисленных повреждений, полученных в бою, и принять уголь.

В Шанхай «Аврора» пройти не могла вследствие большой осадки.

На другой день остановились, чтобы заделать более прочно пробоины и чтобы контр-адмиралу Энквисту переехать на крейсер «Аврора», где был убит командир – капитан 1 ранга Егорьев.

Наша боевая линия судов состояла из четырех современных броненосцев, полуброненосца-полукрейсера, двух старых броненосцев (одного очень устарелого), трех броненосцев береговой обороны, одного устарелого крейсера.

У японцев четыре современных броненосца и восемь бронированных быстроходных крейсеров.

Наши легкие крейсера состояли из «Олега», «Авроры», «Владимира Мономаха», «Светланы», учебного судна «Дмитрий Донской», яхты «Алмаз» и пассажирского парохода «Урал» с вооружением, состоявшим из 6˝ и 120˝.

У японцев было три крейсера, вооруженных 12,5˝ пушками, пять 8˝, остальные – 6˝ и 120-мм; к ним был еще присоединен «Чин-Иен» (бывший китайский броненосец). Кроме того, у них было несколько вооруженных пароходов и даже минных катеров, так как мы им дали сражение в самом удобном для них месте, где они могли использовать любую свою мелочь. Кроме того, мы вошли намеренно в Цусимский пролив днем, шли по нему всего 9-узловым ходом, почему завязали бой слишком поздно и тем дали японцам те преимущества, на которые они рассчитывали, т. е. как можно меньше времени драться боевыми судами и как можно скорей пустить в ход те средства, которых им терять было нисколько не жалко, но от которых наша убыль становилась гораздо более действительной, чем от артиллерийского огня с их броненосцев.

Для японцев наступление темноты в разгар сражения, да еще в узком проливе между родными им берегами, явилось громадным неоценимым подспорьем, для нас же полным расстройством и гибелью. Начнись это сражение здесь же, но раньше, или случись оно в открытом море после прохода пролива, где могли бы действовать уже только одни большие миноносцы – и результат его для нас был бы совершенно другой: японцы могли бы истощить запас своих снарядов и принуждены были бы уходить домой, они бы гораздо более были повреждены, мы бы не растеряли свои суда и остались бы в строю, а главное – им не удалось бы помешать нам, хотя бы и израненными, дойти до Владивостока.

Вероятнее же всего, что в открытом море, далеко от своей базы, без подспорья подводных лодок и многочисленного минного флота – японцы не посмели бы вступить с нами в бой, чтобы в случае гибели одного или двух из своих главных броненосцев не остаться в меньшинстве и тем [самым] не подвергнуть риску потери всей кампании, потери громадной армии в Маньчжурии. Для них тогда было бы гораздо проще и вернее проделать с нашим флотом что-то вроде Порт-Артура, т. е. запереть его минными банками во Владивостоке и атаковывать, пользуясь летними туманами, миноносцами и подводными лодками. Свой же броненосный флот пока беречь, чтобы дать сражение у Цусимы или Владивостока, после убыли наших судов.

Так или иначе, но стоянка во Владивостоке после длинного перехода для нас была необходима уже в силу того, что мы затянули бы вопрос об обладании морем, оставили бы там страшную обузу – транспорты, и подкрепили бы себя двумя крейсерами – «Громобоем» и «Россией». Ради всего этого нам во что бы то ни стало следовало стремиться пройти во Владивосток, и этому нам, как и во все время плавания, вполне благоприятствовала погода, если бы только после отсылки транспортов в Шанхай мы пошли не 7–8-узловым ходом, а 10–11, потому что 12-го и в пятницу 13 мая стоял туман.

Нашим крейсерам и разведочному отряду: «Светлане», «Алмазу», «Уралу» приказано было охранять транспорты, а «Олегу» и «Авроре», кроме того, еще поддерживать броненосцы. Чтобы выполнить первую задачу, надо было разогнать 12 японских крейсеров, а это нам было не под силу; мы принуждены были только отстреливаться, и то не всегда, потому что их крупные пушки действовали дальше. Чтобы поддерживать броненосцы, надо было, во избежание попадания своих же снарядов, становиться к ним в строй, что мы и попробовали делать на «Александре III», оставшемся после «Суворова» головным. Такие вязались при этом узлы из нашего строя, что «Олег» и «Аврора» не успевали заворачивать и принуждены были выходить из общей линии.

Во всяком случае, мы изо всех сил старались выполнить наши задачи и потому дрались не только с японскими крейсерами, с броненосцами, но с теми и другими вместе, хотя погода была не в нашу пользу; транспорты и миноносцы мешали маневрировать, стрелять, а японские снаряды своими взрывами, ядовитыми газами и тысячью осколков вырывали или вминали наши борта, душили, убивали, ранили наших людей, производили пожары, решетили все от верху до низу, перебивая и портя приборы управления огнем, провода от освещения, вентиляции, подачи снарядов, переговорные, вентиляторные, пожарные трубы и т. п.

Положение крейсера «Олег», как адмиральского, а, следовательно, головного корабля, было особенно невыгодно, но к чести сказать, все офицеры и вся команда делали свое дело с превосходным мужеством, с радостным увлечением и полнейшим почти невероятным самообладанием: опасность от снарядов, от мин нисколько не влияла на быстрое тушение пожаров, на заделку пробоин, на откачивание брандспойтами и ведрами воды, на замену убылой прислуги у орудий, на доставку патронов, на переноску и перевязку раненых, на постоянную перемену хода от стопа машины до самого полнейшего – 143 оборота. По-моему, с такой завидной командой и офицерами не страшен никакой враг, но сам-то крейсер такого чертежа, что, право, только впору пожелать его самому злейшему врагу, но никак не себе. У него часть пушек и прислуги защищены, а часть нет, что ставит людей в очень неравные условия, а главное, наводит на искушение убегать под прикрытие и манкировать своими обязанностями по судовому расписанию.

Слава богу, этого в бою 14 мая не замечалось: люди сами без всяких понуканий подскакивали к своим пушкам, даже к мелким, когда стрельба еще шла на большом расстоянии, сами заменяли убитую прислугу, тушили пожары, подвозили патроны, таскали раненых, но все-таки лучше бы иметь судно или совсем безо всякой брони, или сплошь забронированное. Во-вторых, у крейсера есть броневая палуба, но нет бортовой защиты, и это так нелепо устроено, что через нее проходит масса всяких труб и штоков, и все они, конечно, ничем не защищены, так что любой снаряд пронизывает борта, там разрывается, расшатывает палубу, срывает трубы и через них и через вылетевшие заклепки начинает литься вода в соответствующие помещения ниже броневой палубы.

Так у нас случилось с несколькими отделениями и с операционным пунктом, который, через сорванные вентиляторные и переговорные трубы, стал наполняться водой, и медицинскому персоналу вместо своего прямого дела пришлось затыкать в потолке отверстия и вычерпывать воду. Слава богу еще, что это случилось под конец боя, когда большинство раненых были перевязаны и подняты наверх в лазарет, где все-таки часть их нашла свою смерть, так как туда попал снаряд и все в нем исковеркал. Осколки снаряда попали тоже в кают-компанию, где по старым традициям также происходила перевязка, но, к счастью, никого они не задели.

Заделка пробоин, откачивание воды, выравнивание крена посредством заполнения и откачивания бортовых отсеков шли все время боя без перерыва. Перед этим во всех помещениях были заготовлены клинья, пробки, распоры, пакля, парусина, сало и свинец, но для быстрой заделки только часть этих предметов пригодилась, а то затыкали пробоины, главным образом, койками, чемоданами, тюфяками, подпирая их изнутри досками и бревнами. Более же прочную заделку произвели уже потом, посредством деревянных щитов или решетчатых люков с настеганными на них матрацами, которые, промазав салом, подтянули снаружи борта, а внутри сделали полуящики и набили их мешками с мукой, паклей, пробкой.

Эти вещества оказались лучше всякого цемента, но, конечно, при шторме их бы сорвало и крейсер мог бы затонуть, потому что вода хлынула бы опять в жилую палубу, в провизионные погреба, а оттуда бы стала проникать, вследствие деформации палуб, в разные нижние помещения, как это происходило в день сражения и как прекратилось только благодаря дружной, упорной самоотверженной работе офицеров и команды, как состоящих по расписанию при заделке пробоин, так и явившихся к тому по своей охоте. Вследствие хода и волн, с силой ударявшихся в борта, а также большого напора воды, входящей и выходящей из пробоин, заделка их представляла чрезвычайно трудную работу, а отважная попытка сделать это в провизионных погребах, где носились с борта на борт разные мешки, ящики, бочонки, – чуть не кончилась гибелью людей. Пришлось оставить до поры до времени так, задраив только люки, заткнув насколько возможно все отверстия в броневой палубе снизу и выкачивая беспрерывно воду. Хорошо еще, что снаряды не пробили трубы от ближайшей турбины, а то была бы беда.

Опасных пожаров, исключая упомянутого патронного 75-мм погреба, на крейсере не было – больше тлело, чем горело. Горели разные сырые парусинные вещи, служившие траверзами и обвесами. Свободно подвешенные траверзы из сетей, коек, морской парусины очень спасали людей.

Переноска раненых, уход за ними представляли немало труда и опасности для людей, назначенных к тому; однако смущений и затяжек не замечалось даже со стороны вольного ресторатора и вольного повара, а не только со стороны нашей команды. Про судового же священника и говорить нечего: он и ходил по судну с крестом, он и всячески утешал, и напутствовал раненых.

Хотя в броню крейсера не попало ни одного снаряда, но за нее в правый носовой каземат осколки залетали два раза, и оба раза ранило и убило несколько человек. Казалось бы, такое несчастье должно было расстроить офицера и команду, но, к удивлению, нисколько: осталось двое – стреляли вдвоем, остался один – стрелял один, пока не выручили помощники с противоположного борта.

То же самое случилось с 75-мм оружием выше каземата, где разорвавшийся японский снаряд развил в этом узком месте прямо огнедышащий вулкан от своих же осколков и газов, от взрывов наших собственных патронов в кранцах и беседках, от фейерверка английских ракет, случайно здесь оставшихся, и что же: еще люди мучились в агонии, а новая прислуга уже с азартом палила из орудия!

Незанятые люди должны были укрываться между казематами и за башнями, и это хотя спасло их от ожогов и осколков, но вместе с тем увеличивало число жертв от скопления кучи людей на узком пространстве. Когда снаряд разорвался в гальюне у правого каземата, то осколками и газами сбросило в погреб наши патроны, разбросало и поранило толпившуюся здесь команду, но никакой особенной паники не произвело, потому что горевших людей и погреб сейчас же залили, а раненых потащили к докторам. Один снаряд очень крупного калибра, разорвавшись в бортовых сетках, образовал громадный клуб огня, черного густого дыма, осколков своих, осколков от борта, подбросил очень высоко несколько коек, но людей за траверзом не тронуло.

Если бы знать о такой замечательной защите свободно подвешенных траверзов, то можно бы было попробовать накрыть ими борт, но всего лучше таких хрупких судов совсем не строить и никогда в бой не посылать. Пользы от них решительно никакой, а вред для государства неисчислимый. Если американская междоусобная война, китайская, испанская оказались недостаточно поучительными для беззащитных судов, то пусть хоть эта война укажет обратное. В одной скорости нет ни помощи, ни пользы.

Случаев, когда раненые оставались при исполнении своих обязанностей или после перевязки снова возвращались на свои места, было очень много.

Отдельных проявлений высокой храбрости и хладнокровия тоже было несколько. Так, у одной 6˝ пушки снаряд заклинился, не дойдя до места. Полезли за борт, чтобы выбивать его прибойником, и полезли в то время, когда сыпались кругом неприятельские снаряды.

Видя, что прибойник не помогает, догадались гильзу укоротить топором, и выстрелил ею упрямый снаряд. Гильза во всяком случае не полено и могла бы очень наказать дерзких смельчаков, но и пушке нельзя же молчать, когда неприятель на виду.

Если случались повреждения в орудиях, то их тоже немедленно исправляли.

Было еще такое происшествие: неприятельский снаряд на излете шлепнулся о палубу и стал по ней вертеться. Сейчас же нашелся человек, который его поймал, зажал руками между колен и потом преспокойно выбросил за борт. Часовой у флага пробыл на своем посту без смены все сражение, а за это время сбило и флаг, и самого его не раз обдавало горячими газами, осколками, водой, но он и флаг другой немедленно поднял и сам простоял до поздней ночи, хотя был слегка ранен.

Бог спасает смельчаков, но зато когда кончилось сражение, прекратились атаки миноносцев, явилось к утру облегчение от опасности, то все офицеры и вся верхняя команда поголовно свалились с ног и заснули, где пропало, богатырским сном. Остались бодрствовать адмирал, капитан да кое-кто из самой необходимой команды и офицеров. Если бы в этот момент явился вдруг неприятель, то, пожалуй, все эти богатыри предпочли бы вечный сон, а не жизнь.

Картонный крейсер «Олег» со своим многочисленным экипажем обязан своим двукратным спасениям в бою и на переходе до Манилы, конечно, воле божьей, а затем отличной машине и отличному составу механиков и машинной команды, которая там, в своей преисподней, валилась с ног от усталости, падала в обморок от чудовищной жары, но дела своего не покидала. Команда видела два тонувших японских судна и плывших матросов, которым для спасения бросали корзины.

Причины нашего жестокого поражения и легкого успеха японцев.

1) У японцев были подводные лодки, которые действовали во время сражения; у нас же их не было, хотя мы могли бы притащить их с собой, как притащили миноносцы.

2) У японцев было множество миноносцев, которые атаковали наши суда ночью; у нас же их было всего 9 штук, и то ими нельзя было воспользоваться, потому что мы были уже расстроены. Кроме того, у японцев были заведены мины, которые можно пускать с расстояний, не достигаемых лучами прожекторов, т. е. с кабельтовых двадцати. У нас же таковых не было.

3) У японцев было порядочное преимущество в количестве небронированных судов, вооруженных тяжелыми пушками; у нас же их было значительно меньше и при том со слабыми вооружениями.

4) У японцев боевая эскадра состояла из двух групп однородных, современных судов; у нас же она была разношерстная со старой и новой артиллерией, со старой и новой броней и разной скоростью и очень разной поворотливостью.

5) У японцев было по крайней мере на 7 узлов преимущества в скорости хода, что давало им возможность занимать выгодные положения по линии створа наших судов, а нам из-за этого постоянно уклоняться, вздваиваться и быть под ветром и под солнцем, которое все-таки иногда проглядывало через бывшую тогда мглу. Мы, после сделанного громадного перехода, имели много дефектов в наших механизмах, кроме того, у нас вообще постоянно лопались разные трубы, почему командующий эскадрой не мог решиться на ход более 9 узлов.

6) Японцы, несмотря на большую скорость, отлично соблюдали расстояния, потому что у них в машинах наставлены соответствующие приборы Ришара или Валесси; у нас же их не было, почему наши суда то очень растягивались, то набегали друг на друга.

7) Японцы, будучи у себя дома, сбросили все лишнее со своих судов, мы же, не заведя вовремя базы на юге Кореи, принуждены были тащить на себе массу лишних предметов и всяких запасов, почему сидели в воде гораздо глубже нормальной линии, а, главное, это все давало лишнюю пищу для пожаров.

8) Нас страшно стесняли транспорты; японцы же, конечно, их не имели.

9) Японцы, не рассчитывая действовать флотом слишком далеко от своих берегов, все-таки заказали суда с очень крупным водоизмещением. Мы же, будучи совсем в обратных условиях, об этом не догадались и принуждены были все жилые помещения обращать в угольные ямы, что, несомненно, ухудшало боевые свойства наших судов.

10) Чтобы не разрабатывать машин и не тратить угля, мы совсем не упражнялись на больших ходах, а получили соперника, который, по-видимому, в этом нисколько не стеснялся.

11) Наш уголь, будучи дурного качества, давал очень много дыму и мало хода, что облегчало стрельбу японцев. Их же уголь был совершенно бездымный, и они ходили очень быстро.

12) До японских судов было очень трудно брать расстояние, потому что они были выкрашены в какой-то особенный цвет, сливающий их с водой и воздухом; мы же, наоборот, выглядели очень рельефно с нашими черными корпусами и желтыми трубами.

13) Наша центральная система управления огнем с передачей расстояний от одного, двух дальномеров по циферблатам совершенно несостоятельна. Следовало иметь дальномеры у каждой пушки.

14) У японцев приняты башни системы Виккерса, почему они втрое скорее заряжали орудия, чем мы.

15) Не имея достаточно снарядов, мы совсем мало упражнялись в стрельбе, а на полном ходу – никогда.

16) Оптические прицелы, только что нами поставленные, ожидаемой пользы не принесли, потому что нас ставили в те условия, при которых мы не привыкли с ними обращаться.

17) Наши устарелые снаряды для тех больших расстояний, на которых дерутся японцы (6–11 верст), оказались настолько же малодействительными, как если бы мы стреляли ими с завязанными глазами. Не видя, куда снаряды ложатся, нельзя корректировать наводку пушек, нельзя надеяться на меткие попадания. Если бы еще у нас было преимущество в ходе, чтобы держать врага на близком расстоянии, то дело было бы другое, а то у нас этого тоже не хватало. Непонятно, как участники предшествовавших боев с японцами не выяснили эту гигантскую разницу между нами и ими? Ведь нам ни в каком случае не следовало идти на них, пока бы мы не завели тех же снарядов, что у японцев. Если эти снаряды не пробивают брони и не топят суда, зато они своими бесчисленными осколками разносят все верхи, забираются во все отверстия, выбивают людей, а это все равно, после того остается только завершить дело поражения одними минами.

18) Эскадра была разделена на отряды больше для удобства адмиралов, чем требованиями морской тактики и здравого смысла. Быстроходы впереди, тихоходы сзади. Тыл эскадры очень слабый. Быстрыми судами не пользовались для захода во фланг или для сближения с неприятелем, как требовалось это для наших снарядов, чтобы видеть попадания.

19) Вошли в пролив днем, а не ночью, как это было необходимо; шли, не выстроившись в боевой порядок, шли малым ходом, а следовало насколько возможно большим. При малом ходе даже с сильными броненосцами нельзя выиграть сражение. Транспорты, негодные для боя суда, следовало бы отделить и послать кругом Японии или оставить ждать в море до выяснения результата боя.

20) Команда на эскадру была назначена без всякого разбора, притом слишком много было дано запасных, а этого не следовало делать – их надо было оставить в Кронштадте, Либаве и Севастополе. Команда измучилась нагрузкой угля под тропическим солнцем и постоянными ненужными тревогами, кроме того, она 8 месяцев не спускалась на берег.

21) Не было ни разу ни одного обсуждения относительно боя. Командиры не знали, что им делать в тех или других случаях, а между тем результат сражения исключительно мог зависеть только от них, а никак не от адмиралов. Недаром есть тактическая поговорка: «Счастлив тот адмирал, который, подняв сигнал: начать бой! – больше не будет нуждаться ни в каких сигналах». Если бы адмирал хотя раз устроил двусторонние маневры и раза два подробно с капитанами бы все обсудил, то многих экспромтов не было бы.

При всем этом главной причиной нашего жестокого поражения надо считать подводные лодки, которые уже во время сражения расстроили наш флот, погубив броненосцы «Ослябя», «Бородино» и «Александр III», а ночью докончили поражение совместно с миноносцами, затопив «Суворов», «Сисой Великий» и «Наварин». Что главная гибель наших судов произошла от мин Уайтхеда, а не от снарядов, доказывается тем, что за всю войну от снарядов не утонуло ни одного судна, хотя некоторые из них были старой конструкции, как, например, «Рюрик», а другие совсем без броневой защиты по ватерлинии, как «Варяг», «Новик», «Диана», «Аскольд». Типичным доказательством того же самого может еще служить очень старый крейсер «Дмитрий Донской», не получивший ни одной подводной пробоины ни в самом бою, ни после, когда он в продолжение двух часов один сражался с шестью японскими крейсерами.

Указание на то, что японцы лучше стали стрелять, как раз опровергается случаем с крейсером «Дмитрий Донской», всеми нашими неброненосными судами и теми громадными перелетами, которые нередко достигали 25 кабельтовых. Указание же на случай в Порт-Артуре, когда японский снаряд сделал на одном из наших броненосцев большую подводную пробоину, ровно ничего не означает, потому что тогда происходила навесная стрельба, а при ней снаряды могли взрываться под водой и действовать как мины. В сражении же 14 мая никакой навесной стрельбы не было, да ее и нельзя произвести с обыкновенных судов; к фортам же мы не приближались ближе, чем на 20 миль.

Уже если японцы, выбирая специально флагманские корабли, не могли утопить старый-престарый «Николай I», то как же они могли это сделать с современными броненосцами, конструкция которых такова, что их можно погубить только при стрельбе на близких расстояниях, но никак не на тех дальних 35–65 кабельтовых (6–11 верст), на которых дрались японцы.

Великолепные качества японских снарядов определяются совсем не тем, чтобы пробивать броню – этого они делать решительно не в состоянии, – а, главным образом, следующими их свойствами: взрываться от всяких ударов в сопровождении клуба черного дыма, а при падениях в воду еще, кроме него, и водяного фонтана, что вместе дает возможность правильно наводить орудия и стрелять на любых расстояниях в пределах громадной дальности полета снарядов.

Второе их очень важное свойство состоит в том, что снаряды, будучи начинены очень сильными взрывчатыми веществами, действуют наподобие мины – совершенно одинаково на доступных им расстояниях и при взрывах производят такую массу сильно летящих острых осколков, что они ранят или убивают массу людей, портят орудия или все, что попадается на их пути, а главное – еще залетают в любые мелкие отверстия и там производят те же действия. Сказать, что этого мало, конечно нельзя, но во всяком случае борьба против таких снарядов возможна даже прикрытиями из свободно подвешенных коек, а не только уже самой тонкой броней; против же подводных лодок или вообще мин ровно пока ничего нет, кроме ночной темноты и отчасти, пожалуй, быстрого хода, но по возможности тоже ночью.

Мы пошли спасать Россию и Маньчжурскую армию с теми средствами, которые были годны 5 лет тому назад, а никак не теперь. Если бы мы к нашей разношерстной эскадре, составленной вопреки основным правилам тактики, из самых разнообразных судов со старой и новой броней, со старой и новой артиллерией, с большой и малой скоростью, – присоединили бы водобронные суда и подводные лодки, притащив их на буксирах с собой, как мы сделали это с миноносцами, то ликовали бы русские, а не японцы.

Верить или не верить в действительность мин и подводных лодок или водобронных судов нелепо. В таких вопросах, которые касаются жизни людей и целости государства, никак нельзя опираться на одну веру, а следует сначала испытать и потом уже высказывать свое мнение. В этих делах настолько же опасно не верить, как, подписывая векселя, наивно предполагать, что по ним не последует взысканий.

Почему мы во всем, решительно во всем отстали от японцев? Ведь это уже вторая катастрофа, считая Севастопольскую, когда мы по причине той же непредусмотрительности и всевозможных упущений теряем свой флот, губим Россию, а вместе с нею и самих себя.

У нас есть немало лиц и учреждений, ведающих теми или другими частями флота, однако почему же они своевременно не испытали и не осуществили замечательное изобретение Джевецкого?⁴ Почему они того же самого не сделали с подводными лодками? Кто доказал, вычислил, рассчитал, что это нам негодно? Почему вообще у нас такое пренебрежительное брезгливое отношение ко всем изобретателям и совершенно обратное у японцев? В издающихся японских обозрениях войны есть глава под названием: «Творцы наших побед», где помещены подробные биографии и портреты Шимозе (порох), Арисаки (пушка), Ода (букет мина), Иджюина (снарядная трубка). Им воздаются всевозможные похвалы, их повсюду чествуют; а заслуги для Отечества ставят не ниже, чем заслуги Оямы, Куроки, Ноги, Того, Камимуры и т. д. Разве это неправда, разве без этих изобретений при современной технике возможно было бы достигнуть тех блестящих успехов, которыми ознаменовалась вся эта кампания для японцев?

Где же наши изобретения? Где те главы и страницы, которые бы у нас в России посвящались каким-либо изобретателям? Но они у нас несомненно есть, да только официальные-то учреждения их не только не поощряют деньгами и советами, а по возможности не подпускают даже к порогу, чтобы не доставлять себе лишних хлопот. После того нисколько не удивительно, что японцы, а не мы, догадались о новых снарядах, что они, а не мы применили у себя скорозаряжающиеся башни Виккерса, оптические прицелы, дальномеры для каждой пушки⁵, приборы Ришара или Валесси для равномерного хода в машинах, новую окраску судов, благодаря которой очень трудно брать до них расстояния; новые мины, ходящие 20 кабельтовых; ручные гранаты и т. п. Они же первые открыли нам глаза, что эскадрой следует маневрировать не 10–11 узлов, а 16–17, чтобы этим способом створить чужие суда и бить всем флотом по головному.

Что же мы-то сделали? Послали разновременно отряды. Не имея достаточно снарядов и угля, не упражнялись ни в стрельбе, ни в эволюциях; не имея собственных станций, заказали суда с малым водоизмещением и ничтожным запасом угля, почему грузили его в офицерские и командные помещения; не попробовали применить нефть, чтобы тем увеличить район плавания и уменьшить число кочегаров, не попробовали в мирное время пройти без портов, а сделали это в военное; не имея станций, шли 7 месяцев, разработали свои машины, обросли в подводных частях, измучили команды и вступили в сражение, ни о чем не сговорившись, совместно с транспортами. Относительно самой войны тоже следует сказать, что ей никак нельзя было быть, если бы не разбрасывали флот, держали бы его во Владивостоке, а не в Порт-Артуре и не отсылали бы «Сисой Великий», «Наварин», «Адмирал Нахимов» и «Дмитрий Донской». Повели войну тоже не с того конца, с которого ей следовало идти. Надо первым долгом было думать о флоте, а не об учебных отрядах, о Маньчжурской дороге, о солдатах. Самые же тактика и стратегия генерального штаба учили нас, что океан земли поглотил армию Бонапарта, как Скифские пустыни Дария Гистаспа, а между тем мы в отражении японцев поступили совершенно обратно.

Где же главные причины всех этих недостатков в великом деле защиты своей страны? Никто же нарочно не станет губить Россию и себя.

По моему мнению, причины тому самые простые, а вместе с тем очень важные для всякого дела. У нас в России уже исторически так сложилось, что для любых должностей не требуется никаких поверочных знаний, никаких программ, лекций, трудов, гласных записок, а потому мы все, ничем этим не стращаемые, учимся только кое-чему в молодости, а потом слегка почитываем, да в винт поигрываем, а этого, конечно, очень мало для мыслей, а еще меньше для ответственных должностей.

Вторая не менее гибельная причина та, что центр тяжести управления войсками и флотом лежит не на тех лицах, которые связаны с их судьбой, карьерой и жизнью, а совершенно, наоборот, ничем с ними, кроме личных воспоминаний, не связанных, ничем не рискующими, да еще полагающими, что место в администрации есть заслуженный отдых, чтобы часа 2–3 работать, а остальное время отдыхать.

При таких условиях, конечно, никакое дело не пойдет.

Рапорт старшего офицера крейсера I ранга «Олег» капитана 2 ранга С.А. Посохова командиру корабля капитану 1 ранга Л.Ф. Добротворскому

№ 14 11 июня 1905 г.

г. Манила

14 (27) мая 1905 г. утром подходили к Корейскому проливу (по восточную сторону о-ва Цусима). Около 9 ч утра с левой стороны показались пять дымков. В 9 ч 50 мин в тумане стали обрисовываться корпуса пяти японских судов. У нас пробили тревогу, и команда, переодетая с утра во все белье чистое, весело разбежалась по своим местам. Японцы, сблизившись до 48 кабельтовых, в 10 ч 10 мин, повернув направо, стали отдаляться и быстро скрылись в тумане. Сколько можно было судить, двое из этих судов шло контркурсом, а трое – на пересечку. С правой стороны нашей эскадры показался и все время держался в 40 кабельтовых, идя параллельным с нами курсом, большой японский крейсер.

В 11 ч с левой стороны снова появился отряд, но уже четырех легких японских крейсеров: два двухтрубных и два трехтрубных (по-видимому, «Читосе», «Касаги», «Нийтака» и «Цусима») под начальством адмирала. Отряд шел сходящимся с нами курсом. Расстояние уменьшалось. В 11 ч 15 мин раздался первый выстрел с броненосца «Адмирал Ушаков», и вся левая колонна, в том числе и мы, открыли по неприятелю огонь. Наша эскадра находилась в походном строе двух кильватерных колонн, имея транспорты между колоннами. Наша носовая башня и левый носовой каземат начали пристрелку: артиллерийский квартирмейстер 1 статьи Иван Кирик (в службе с 1901 г.) из башни положил снаряд в корму концевого неприятельского крейсера, после чего японцы стали отдаляться (расстояние было 27–38 кабельтовых).

Старший комендор Иван Самойлов (срока службы 1895 г., запасной) из левого носового каземата положил снаряд в корму третьего японского крейсера, на нем виден был пожар. Неприятель повернул на 8 R влево и удалился. Сигналы японцы поднимали с этого крейсера.

Место боя: у=34°2' N и z=129°4'17'' О. Лишь раздался наш первый выстрел, как судовой священник иеромонах о. Порфирий со святой водою и крестом в руках обошел весь крейсер и, окропляя святой водою, благословил команду перед боем.

В 11 ч 20 мин пробили «дробь» и, пользуясь отсутствием неприятеля, дали команде обедать.

Около половины первого, слева по носу, начали обрисовываться по горизонту суда японской броненосной эскадры. Наши броненосцы перестроились, и вскоре между ними и неприятелем завязался бой. Наш крейсерский отряд был по правую сторону броненосцев.

После 2 ч на правую раковину от нас появился отряд японских крейсеров, имевших, по-видимому, намерение обойти нас с правой стороны. Японцы нас нагоняли. Мы повернули в левую сторону на противоположный курс и пошли им навстречу.

Около 2 ч 30 мин мы открыли огонь левым бортом; японцы отвечали. Через несколько минут с обеих сторон бой разгорелся, и японские снаряды то и дело шлепались у борта или со свистом и жужжанием, кувыркаясь в воздухе, перелетали через нас. Все снаряды, падая в воду, разрывались, поднимая громадные столбы воды и облака черного дыма.

Около 3 ч, когда я стоял в офицерском отделении жилой палубы, раздался резкий треск. Мелькнул какой-то проблеск и распространился дым с левой стороны машинного отделения. Кто-то вскрикнул: «Пробоина и пожар в канцелярии!» и все устремилось к этому месту. Бросились открывать дверь, но она не поддавалась вследствие погнутия переборки. Тогда схватили ломы и топоры и, оторвав железную обшивку, проникли в канцелярию. Полная картина разрушения открывалась нашим глазам. Мебель, бумага и прочие предметы – все это представляло собой груду мусора, окутанного клубами черного удушливого дыма. Расчистив доступ к пробоине, люди трюмно-пожарного дивизиона, во главе с трюмным механиком поручиком Мельницким, лейтенантом Политовским и корабельным инженером Лохвицким бросились к образовавшемуся отверстию в борту и, подавая нижним чинам пример самоотвержения, быстро заделали его матрасом и паклей с парусиной.

Как оказалось, разорвавшийся снаряд пробил борт немного выше действующей ватерлинии, вследствие же большого хода и волнения вода потоком устремилась в канцелярию и по жилой палубе; через трещины пробоины вода проникла и под жилую палубу – в отделение парусинных вещей и наполнила его почти до верху.

По заделке пробоины воду откачивали брандспойтами, так как других водоотливных средств из этого отделения не было. Откачивание воды при участии прапорщика запаса флота Соколова продолжалось затем всю ночь и до утра.

Вслед за пробоиной в канцелярии неприятельский снаряд большого калибра пронизал оба борта кормовой каюты прапорщиков, пролетев насквозь не разорвавшись между 128–129 шпангоутами. Обе пробоины получились выше ватерлинии, и вода в них не попадала, только при пролете снаряда была разбита мебель и попорчено платье прапорщиков. Пробоины тотчас же были заделаны койками, подпертыми досками.

Немного спустя опять раздался характерный лязг и треск в правом борту. Неприятельский снаряд большого калибра ударил и, разорвавшись, пробил борт в правой бане почти на высоте действующей ватерлинии (у шпангоута 94). Пробоина получилась выше и ниже жилой палубы. Громадный кусок стальной обшивки наружного борта был отогнут внутрь. Вода хлынула в баню и в тросовое помещение (под баней). Дружным же содействием упомянутых выше офицеров и нижних чинов эта пробоина также быстро была заделана, как и в канцелярии. Воду же из тросового отделения, по той же причине, что и из парусного, откачивали всю ночь брандспойтами.

Не прошло 10–15 минут, как раздался знакомый уже треск в левой офицерской ванной (временное помещение мичмана Домерщикова). Небольшой снаряд или осколок снаряда, разорвавшегося за бортом, пронизав борт и дверь, застрял в коечной защите мотора электрического шпиля. Дыра в борту получилась между 122–123 шпангоутами. Осколками было совершенно испорчено все платье мичмана Домерщикова.

Почти одновременно с этой пробоиной осколками был пробит левый борт на высоте иллюминатора, у 125 шпангоута. Во многих местах кабинет и зало командира (причем испорчена мебель и много вещей); борт у иллюминатора 118-го шпангоута. Несколько осколков попало в кают-компанию, между иллюминатором и палубой. Все значительные отверстия были заделаны деревянными на парусине пробками.

Когда осколки посыпались в кают-компании, младший врач фон Ден с фельдшером Кожевниковым и санитарами Жестковым и Томиловым делали здесь перевязку раненым. По счастью, осколки никого не задели, хоть в это время в кают-компании лежало уже много раненых. Весь врачебный персонал показал при этом удивительное мужество и спокойствие, продолжая свое дело, как будто бы ничего не приключилось.

В то же время неприятельский снаряд, разорвавшись у грот-мачты на высоте верхнего заднего мостика, пробил мачту, снес вентилятор, разбил вахтенную рубку и, обдав осколками все это место и часового у флага, квартирмейстера Захватова, ранил его небольшим осколком (величиной с горошину) в левый висок. Захватов, несмотря на ранение, остался бессменно на своем посту до поздней ночи.

Теми же осколками было перебито много снастей: кормовой флаг снесло по ветру на вантины, но квартирмейстер Захватов, с помощью комендора Губанова, тотчас же поднял другой флаг на уцелевших фалах, заменив перебитый другим, приготовленным заранее.

Одним из осколков того же снаряда, а может быть, и другого, разорвавшегося в воздухе, был взорван наш 6˝ сегментный снаряд в левом кранце у офицерского камбуза (орудие № 12). Облако дыма и пламени поднялось на этом месте и быстро рассеялось. От взрыва снаряда давлением газов дно кранца сильно прогнуло книзу и стоявшие в кранце снаряды попадали на палубу, две гильзы помяты, крышки их (облегченные) повыскакивали и полили порох. Койки, поставленные для защиты кранца, пакля и ветошь, приготовленные для обтирки снарядов, – загорелись.

Подносчик матрос 1 статьи Воронин, стоявший спиной к кранцу с гильзой в руках, повалился на палубу, выбросив гильзу. Осколком нашего снаряда его смертельно ранило в спину. Падая на палубу, он тихо застонал и, истекая кровью, скоро скончался в кают-компании, куда его доставили для перевязки.

Дно разорвавшегося снаряда (с донной трубкой) покатилось к ногам первого комендора Кострыкина, который, нисколько не теряясь, схватил его руками и выбросил за борт. В то же время остальная прислуга лихо и быстро справлялась с причиненным ей разрушением: пока подносчики оттаскивали в сторону и заливали койки, второй комендор Олениченко быстро сбросил с поврежденных гильз горящую ветошь и паклю и, залив их водой, предотвратил воспламенение пороха в гильзах. Им же были выброшены за борт и повалившиеся на палубу снаряды, которые уже представляли из себя опасность, благодаря тому, что их донные трубки от взрыва и удара должны были переместиться. (Вследствие почти беспрерывной нагрузки угля за время перехода от о-ва Мадагаскара, а также большого его запаса в жилой палубе, в бомбовые и патронные погреба проникло много угольной пыли, которая покрыла собою снаряды, почему перед боем по всем орудиям была разнесена ветошь и пакля для обтирания этих последних.)

Через какие-нибудь 2–3 минуты орудие № 12 снова было заряжено и готово к стрельбе. Прибежавший в это время к орудию мичман Домерщиков (младший артиллерийский офицер) сам навел орудие и выпалил. Хорошо наведенный снаряд угодил в японский однотрубный крейсер, и на нем показался дым.

Одновременно почти со взрывом снарядов у грот-мачты и у орудия № 12 большой японский снаряд, падая в воду, разрывается близ борта (против левого трапа) и, поднимая громадный столб воды, обдает совершенно шканцы, задний верхний мостик и полуют. Много воды попало и в кормовую башню. Вероятно, это и был тот снаряд, который произвел вжатие в левом борту, ниже пробоины в канцелярии, что было обнаружено на другой день после боя.

Другой большой снаряд, кувыркаясь в воздухе, пролетел низко над кормовой башней и, упав на правой стороне в воду, не разорвался. Множество японских перелетов свистало в воздухе.

В это время мы подходили к островку Ка-Цусима, оттуда показался однотрубный, одномачтовый неприятельский крейсер, в расстоянии 50 кабельтовых. Японские бронированные крейсера и броненосцы открыли по нам с правой стороны огонь.

Мы уже ведем бой обоими бортами (левым с крейсерами, правым с бронированными крейсерами и броненосцами). Японские снаряды ложатся все ближе и ближе. Один из них, с левой стороны, разорвавшись где-то над палубой, обдает осколками прислугу 6-дюймового орудия № 11 (правая сторона, против офицерского камбуза) и производит малый пожар (пакля и ветошь). Командир соседнего 3-го плутонга мичман Солдатенков с помощью квартирмейстера Приходько, увидав дым (от взрыва снаряда) и горевшие предметы, схватили пипки пожарных шлангов и быстро залили огонь. От осколков того же снаряда сильно пострадала прислуга пушки № 11. Первый комендор ее (старший комендор Барышников) ранен смертельно, ему перешибло обе ноги. Второй комендор тяжело ранен в пах, но он не сразу уходит на перевязку. Подносчик матрос 1 ст. Зуйкин тяжело ранен в руку и осколками в ногу.

Оставшаяся прислуга, несмотря на убыль, продолжала свое дело. Зарядили орудие и стали наводить. Увидев, что они остались без комендоров, я назначил им комендора Хворова от соседней не стрелявшей в этот момент пушки (75-мм).

После нескольких выстрелов снаряд заклинился в орудии № 11 и не доходил до места. Произошло это вследствие выпадения пластинки пороха (большинство облегченных крышек гильз отваливалось), которая попала между внутренней поверхностью орудия и снарядом. Под руководством и при личном участии мичмана Домерщикова с помощью артиллерийского кондуктора Басанина и старшего комендора Самойлова, под выстрелами японцев тотчас же стали исправлять орудие. Сначала, отвинтив донную трубку снаряда, пробовали его выбить вставленным из-за борта прибойником, но когда это не удалось, решили укоротить гильзу, чтобы иметь возможность закрыть замок. Пиление медной гильзы ножовкой показалось долгим, тогда, схватив пожарный топор, мичман Домерщиков живо обрубил гильзу и, выбросив лишний порох за борт и вставив укороченную гильзу, произвел выстрел и тем ввел орудие № 11 опять в действие. Вся эта работа продолжалась каких-нибудь 5–6 минут. Комендор Четков (от 47-мм пушки) принимал также самое деятельное участие в этой работе, после которой сам вызвался остаться у 6˝ орудия вместо комендора Хворова, так как его пушка, за дальностью до неприятеля, совсем не стреляла.

Незадолго до того тот же комендор Четков, проходя по правому шкафуту, выбросил за борт неприятельский снаряд (75-мм или 120-мм калибра), который, упав на излете на палубу, вертелся на данной своей части не взорвавшись.

Между неприятельскими судами различались броненосные крейсера «Ниссин» и «Касуга». Первого впоследствии видели без передней трубы и с пожаром на мостике.

Затем следуют вскорости одна за другой пробоины приблизительно в таком порядке.

Снаряд 6 или 8˝ калибра попадает справа в легкий борт крытого полубака (под нижний передний мостик) и взрываясь производит пожар у 75-мм орудия № 21. В этом тесном месте находились кранцы с 47-мм беседки с 75-мм патронами и ящик с английскими (динамитными) сигнальными ракетами.

Когда попал сюда снаряд и раздался сильный треск, клубы черного удушливого дыма и пламени охватили все это помещение. Сигнальные ракеты и некоторые патроны с грохотом начали лопаться. Осколки неприятельского снаряда разлетелись во все стороны, разрушая и пронизывая все на своем пути. Палубу нижнего мостика (над местом взрыва) действием газов выпучило и приподняло кверху – дюйма на три, находящееся тут 75-мм орудие № 29 потом уже не могло действовать, хотя палуба и осела.

75-мм патроны, находившиеся в беседках, с перебитыми осколками гильзами вываливаются на палубу, порох из них загорается. Действием газов ближайшая к элеватору беседка с горящими патронами сбрасывается с рельса и, падая обратно в погреб, производит там пожар.

Перед самым взрывом был дан сигнал «правому борту рассыпаться», и прислуга скорострельных пушек, бывшая до того за прикрытием казематов, бросилась по своим местам. Комендор 21-й пушки Аксенов первый прибежал и, наведя, успел сделать выстрел. Прислуга его (матросы Паршин, Волков и Максимов) бегом поднимались по трапу. Прислуга же соседней 47-мм пушки (матросы Крючек и Кустовский) не уходили за прикрытия, а оставались здесь посмотреть за ходом сражения.

Тоже и матрос Вдовин (коммутаторный), который было присел у своих патронов отдохнуть. Заряжая свое орудие, комендор Аксенов попросил Крючка ему помочь, что тот и сделал охотно, но как только Аксенов стал наводить, как тут и приключился этот самый взрыв. Огнем и газами опалило лицо и руки Аксенову, отбросив его от пушки. Весь в огне (горела одежда) Аксенов бежит на шкафут, где его кто-то обдает водой из шланга и он теряет сознание. Как попал на перевязку, не помнит. Доктор же говорит, что Аксенов сам прибежал в кают-компанию. Вид его обожженного лица, головы и рук был ужасен. Кроме ожогов он получил много поранений осколками почти по всему телу. Матроса Крючка тоже сильно обожгло и, тяжело ранив в руку и многими осколками по телу, отбросило в сторону.

Вдовина и Кустовского убило на месте. Вдовин был обезображен: голова размозжена и оторвана, руки и ноги тоже. Паршина отбросило в сторону и ударило в плечо, Максимова с трапа сбросило на шкафут и осколком ранило в ступню.

Волков остался невредимым.

Здесь же тяжело ранило подносчика орудия № 29 (нижний мостик, под местом взрыва) матроса Кириенко, который спустился сюда за патронами и, взяв один из них, не успел отойти, как приключился этот взрыв. Кириенко тяжело ранило в голову и ногу (впоследствии отняли) и отбросило в сторону. Падая, он выронил патрон, который покатился и взорвался.

Пожар в 75-мм переднем носовом погребе был скоро загашен прислугой того же погреба матросом Ниловым (хозяин погреба), матросом Селигеенко и кочегарами Малюгой и Шварцом (подручные). Все они находились в погребе, когда туда посыпались патроны с горящим порохом, который, продолжая гореть, рассыпался по палубе (погреба). Увидев падающие патроны и пламя, упомянутые люди нисколько не растерялись, а выскочив в жилую палубу, схватили пожарные шланги и залили огонь через люк ручной подачи. Лихо справившись с пожаром, они молодцами спускаются в погреб и снова продолжают подачу патронов.

При взрыве у 21-й пушки пламя хватило и на противоположный борт (к пушке № 22), где загорелись койки. Прислуга этой пушки, залив сперва горящие у себя койки, бросилась, во главе с комендором Филипповым и матросом Олешковым, к пушке № 21 и начала гасить там пожар. Особенно при этом отличился комендор Филиппов, который, заметив, что прокладка в ящике 47-мм патронов горит, и патроны с минуты на минуту грозят взрывом, направил струю воды первым долгом в этот ящик и залил его. Матрос Олешков не отставал от Филиппова. Оба действовали молодцами.

Покончив с пожаром, комендор Филиппов со всей прислугой по собственному побуждению перешли к пушке Аксенова (№ 21), где и оставались уже до конца боя.

У элеватора, около трупов Вдовина и Кустовского, еще оставались койки, которые тлели и, давая много искр, сильно дымились. Чтобы не отвлекать людей от орудий, я убрал сам койки с помощью мичмана барона Буксгевдена подальше от элеватора на левую сторону, на полубак, где мы и залили их из шлангов.

Немного ранее этого взрыва большой снаряд попал в правый полубак немного выше правого якоря. Снаряд разорвался, сделав большую пробоину и небольшой пожал под полубаком (запасные весла и комендорские древки), который быстро был загашен трюмным квартирмейстером Дунаевским, комендором Красовским и другими.

Один из снарядов (6 или 8˝ калибра) попадает в коечные сетки правого борта (шкафут у пулемета). Разорвавшись в сетках, он разворачивает борт и выбрасывает горящие койки на ростры, левый шкафут и даже за борт (по левую сторону). Горящие койки на рострах тотчас же заливаются квартирмейстером Ереминым и матросом Подкопаевым.

Осколками снаряда смертельно ранен квартирмейстер Приходько. Прислуга ближайшей шкафутной 6˝ пушки (№ 7) уцелела только благодаря траверзу, устроенному из коек. Множество осколков застряло в этих койках. Прислугу же только разбросало газами во все стороны, но поранения они получили легкие. В числе других здесь был ранен в первый раз подносчик матрос Зуев, который после перевязки вторично был ранен в правом гальюне и затем в третий раз окончательно добит в правом лазарете.

Еще один снаряд пролетел между 2 и 3 трубами, попал в корзинки и не взорвался, а только сбросил одну из них за левый борт и две на левый шкафут.

Незадолго до взрыва снаряда в шкафутных коечных сетках, снаряд большого калибра попадает в первое котельное отделение жилой палубы и, разрываясь на множество осколков, делает громадную пробоину в борту, футов 36–40 в квадрате. Осколками из-за борта он ранит комендора Трофима Пончука (75-мм орудие № 5) в грудь и руку и тяжело в живот подносчика матроса Еремеева. Пончук почувствовал сильную боль в груди и сердце, побежал на шкафут к шлангу окатиться, но там уже лежал умирающий квартирмейстер Приходько, держа пипку обеими руками так крепко, что Пончук ее вырвать не мог. Тогда он перебежал на левую сторону, где кто-то его окатил из шланга, отчего ему стало легче, и он снова возвратился на свое место. Прислуги этой пушки тогда не оставалось уже никого: Еремеев лежал в кают-компании, Волощук же и Великанов были ранены между носовыми казематами, куда они побежали за патронами. На помощь Пончуку пришел матрос Карманов, который и оставался с ним у пушки до утра. От выстрелов нашей соседней 6″ пушки его так сильно оглушило, что потом ему приходилось кричать на ухо, если нужно было что-нибудь сказать.

Получившаяся в борту пробоина была заделана трюмно-пожарным дивизионом, при самом живом участии тех же офицеров, что и пробоины в кормовой части. Большой размер пробоины и большие рваные листы обшивки с отогнутыми внутрь краями сильно затрудняли работу. Волны вкатывались в палубу, отбрасывая людей. Только после долгих и упорных усилий удалось, наконец, укрепить люки и столы на разрушенной части борта и обложить их матрасами и чемоданами; течь уменьшилась, но не совершенно, вода все-таки проникала и наполнила одну из угольных ям. Воду откачивали брандспойтами всю ночь. Осколками этого снаряда в жилой палубе избито множество труб и проводов. Ранены квартирмейстер Пристяжнюк и боцман Колесников. Квартирмейстер Пристяжнюк, раненный в спину осколком, ни за что не хотел идти на перевязку. Страдая от боли, он работал и помогал заделывать пробоины со свойственным ему самоотвержением. Только на другой день я его сам почти насильно отвел к доктору, который вынул осколок из области, близкой спинному хребту.

Опять снаряд большого калибра попадает у 47-мм пушки под полубаком и делает громадную пробоину. Правый командный умывальник разбит и отброшен на левую сторону. Осколки пробивают борт и амбразуру у иллюминатора в жилой палубе между 16–17 шпангоутами.

Следующий снаряд попадает в правую аптеку. Осколки его ранят несколько человек в правом носовом каземате и убивают наповал комендора Колобкова. В аптеке вся мебель разбита, дверь ее распахнулась, осколки полетели, но никого не задели. Помещение наполнилось удушливыми газами. Фельдфебель Бордыленок, который стоял у двери аптеки, был только отброшен в сторону, но не ранен.

Вскоре в тот же правый борт попадает снаряд (6–8˝) немного впереди правого каземата. Снаряд пробивает борт и разрывается в гальюне. Множество осколков пронизывают переборки и висящие в беседках патроны. Часть осколков попадает в носовой каземат, выводит из строя большинство прислуги шестидюймового орудия и ранит в шею лейтенанта Шуберта, который остается в строю до конца боя, несмотря на рану. Между казематами делается пожар, и всех стоявших здесь людей охватывает пламенем и горячими газами. Бывший в гальюне матрос Зуев, раненный уже у орудия № 7 (правый шкафут) и перевязанный – снова ранен. Одежда его горит. Квартирмейстер Тригалов залил на нем огонь, после чего Зуев сам спустился к лазарету. Матросу Иосифу Волощуку, который подходил к беседке 75-мм патронов, оторвало одну ногу и перебило другую. Волощук полз и просил помощи. На руках снесли его в лазарет, где он после перевязки и скончался. Гильзы 75-мм патронов, находившихся в беседках, перебиты, и порох из них тихо горел. Все было охвачено пламенем. Несколько разбитых гильз (вероятно, и часть целых) упали по элеватору в погреб.

Все это время подъемная (для беседок) рама была в нижнем положении, а противовес наверху. Патроны, падая, застряли в элеваторной шахте и начали гореть. Один из них, вероятно, взорвался, так как в боевом посту был слышен сильный треск и дым с пламенем проник в пост через 9 выскочивших заклепок. Освещение в посту все погасло, и помещение наполнилось дымом. Бывший там ревизор лейтенант Афанасьев, чтобы узнать, в чем дело, поднялся с людьми наверх, оставив в посту рулевого Свирида и ординарца матроса Зуева.

Считаю своим долгом обратить внимание на самоотвержение этих двух нижних чинов, оставшихся внизу: немало требовалось присутствия духа, чтобы, несмотря на полную темноту и дым в посту, а также пожар в соседнем патронном погребе, оставаясь верными своему долгу, не покинуть первый – штурвала, а второй – казенных денег и документов, убранных сюда на время боя.

Выскочивший из поста в жилую палубу старший гальванер Курбатов с помощью фельдфебеля Бордыленка и рулевого боцманмата Магдалинского стал лить через люк ручной подачи в 75-мм погреб воду, но поднявшийся оттуда матрос Нилов остановил воду, сказав, что пламя в элеваторной шахте и чтобы Курбатов посмотрел поскорее, нельзя ли залить его с верхней палубы. Курбатов исполняет это с квартирмейстером Тригаловым и матросом Новожиловым и направляет воду с верхней палубы в элеваторную шахту, откуда дым и пламя валили уже клубами, но, благодаря расторопности упомянутых лиц, огонь быстро заливается, чем крейсер вторично спасается от опасности.

Прапорщик запаса Добрынин, стоя у люка ручной подачи над погребом с полным самоотвержением, спокойно и отлично руководил заливанием пожаров оба раза.

Еще снаряд, перелетая через крейсер, попадает в первую трубу и, разрываясь, обдает сверху осколками 2-й гребной катер, причем разбивает его совершенно, а также портит много коек.

Мешки под катером, которые перед боем были обильно смочены, загорелись, но огонь быстро был залит. Теми же осколками смертельно ранило квартирмейстера Антипова, который, находясь на продольном мостике, передавал расстояние.

Другой снаряд, перелетая значительно выше через крейсер, разорвался у фор-брам-стеньги и легко ее повредил. Осколки посыпались на мостик над ходовой рубкой, где стоял мичман барон Буксгевден с дальномерными (дальномерщиками. – Прим. ред.) для определениями расстояний, и перебили поручень. Маленький осколок застрял в фуражке мичмана барона Буксгевдена, который, несмотря на свист перелетов и взрывы, оставался на своем посту все время, пока не убрали дальномер «Барра и Струда» к боевой рубке.

Спустя немного, снаряд попадает в правый лазарет (на высоте жилой палубы), где разрывается и делает большую пробоину. Множество осколков разных величин разлетается во все стороны; часть их пронизывает лазаретную переборку и ранит несколько человек, находившихся у люка для спуска раненых в перевязочный пункт.

Лежавшие в правом лазарете раненные матросы Зуев и Гайдамаров убиты. Их с койками подбросило к потолку, а затем сбросило на палубу. Все решительно в лазарете было перевернуто и исковеркано. Освещение погасло. Лазарет наполнился дымом и характерным удушливым газом. Пробоина в лазарете была заделана тем же способом, что и предыдущие. Воду же, которая еще проникала через щели пробоины, не выкачивали, потому что она вливалась и выливалась за борт в зависимости от качки.

Покончив с пробоинами, я остановился у люка перевязочного пункта и услыхал, как старший врач Аннин спокойным голосом просил оттуда послать кого-нибудь за мной. Я откликнулся, тогда доктор вполголоса сообщил мне, что через вентиляторную трубку в перевязочный пункт льет вода. Взглянув туда, я увидел, что воды прибыло уже около фута, но доктор с фельдшером Фирсоновым и санитарами Паво и Клыковским спокойно продолжали свое дело около раненых, спасая в то же время имущество от потопления. В соседних помещениях лебедок тоже была вода.

Незадолго до того все освещение (это совпало приблизительно с ударом в правый лазарет) как электрическое, так и масляное в носовом отсеке погасло. Фельдфебель Бордыленок энергично действовал, зажигая масляные фонари, а минеры под руководством лейтенанта Политовского восстанавливали электрическое освещение. Когда лейтенант Политовский услыхал, что в перевязочный пункт льет вода, то, не дожидаясь приказаний, быстро спустился туда и со старшим минером Алтабаевым принялся затыкать паклей и другими предметами вентиляторную трубу; переговорные же трубы, через которые тоже поступала вода, он обрубил и загнул углом кверху. В этой работе с полным самоотвержением принимал участие и вольнонаемный повар Егор Вайнер, который был назначен в перевязочный пункт в помощь санитарам. Когда прибыль воды уменьшилась, приступили к ее откачиванию брандспойтами и ведрами (что продолжали делать до утра).

Так как вода туда проникала по вентиляторным трубам, которые проходили через провизионное (мучное) отделение, то это показывало, что упомянутые трубы должны быть повреждены в этом отделении. Отдраив горловину, убедились в справедливости предположения. Мучное отделение было в воде, и мучные банки уже плавали. Большая пробоина оказалась в борту под правым лазаретом и волны вкатывали в отделение. Трюмный механик поручик Мельницкий с трюмным квартирмейстером Дунаевским и матросом-ложником Мальмером быстро спустились в отделение и, работая с опасностью для жизни по пояс в воде, силились люками, досками, а также мучными мешками закрыть пробоину. Но все усилия были бесполезны. Волны вышибали все предметы, а плавающие мешки и банки еще более затрудняли работу. Тогда, отказавшись от мысли заделать пробоину, изолировали это отделение, заткнув предварительно вентиляционную и другие трубы, а также вставив деревянную пробку в дыру шахты ручной подачи заднего 75-мм патронного погреба.

Почти в то же время из 6˝ казематного (носового) погреба дали знать, что туда льет вода. Прапорщик Добрынин быстро спустился в погреб узнать, в чем дело. Оказалось, что вода проникала через вышибленные заклепки шахты ручной подачи. Тогда вскрыли люк соседнего провизионного отделения (там находились жестянки с маслом, сахар и прочая провизия) и увидали, что оно уже наполовину было залито водой через большую пробоину в борту. Пробоина эта находилась под правым лазаретом и рядом с пробоиной в мучном отделении. Несмотря на все старания прапорщика Добрынина и трюмных, пробоину заделать не удалось. Волны преодолевали все препятствия, почему, заткнув деревянными пробками заклепки в шахте и дыру в вентиляционной трубе, задраили наглухо люк этого отделения.

Спустить попавшую в погреба и помещение лебедок воду в междудонное пространство оказалось тоже невозможным: штоки перепускных клапанов были погнуты или перебиты. Но трюмные и тут молодцами справились с задачей; разобщив штоки, особыми ключами открыли клапаны и спустили воду. И все это делалось без всяких побуждений, как-то само собой. Весело и приятно было смотреть на работу этих людей, которые нисколько не придавали важности тому, что делали.

Они же, под руководством своего механика, несколько раз в продолжение боя заполняли разные отсеки водой и откачивали из них воду для выравнивания крена, который получался у нас от воды, принятой через полученные пробоины.

Здесь кстати будет упомянуть, что остатки угля в жилой палубе, служившей все плавание угольной ямой, сильно затрудняли работу. От сотрясений наших выстрелов, а также от ударов попадавших в борт снарядов, в палубе поднималось и стояло густое облако черной пыли, благодаря которому с трудом можно было различать предметы. После поливки угля водой пыль не поднималась, но летели грязные брызги. Это было все-таки лучше.

Я еще не упомянул о малом снаряде, попавшем с правой стороны на полуют. Этот снаряд, ударившись в левый кнехт, сделал в нем выбоину и разорвался, дав много осколков и облако черного дыма. Осколки никого не ранили, только пробили леера поручней во многих местах.

Около 4–4 1/2 часов дня сигнальщик Аксентий Искрич (ср. сл. 1902 г.) и флагманский сигнальщик Чернев первые увидали плавающую мину Уайтхеда и, быстро дав знать о том в боевую рубку, дали возможность рулевому Тимофею Белоусову (ср. сл. 1902 г.) своевременно отвести руля (не ожидая приказаний) и тем спасти крейсер от встречи с нею. Когда мина проходила у нас по правому борту и грозила опасность попасть ей под крейсер «Аврора», комендор Федоров по собственному побуждению бросился бегом на полуют и, махая фуражкой, передал на «Аврору» по семафору: «Берегитесь мины». Матрос Пенкин и другие бывшие здесь, тоже без всякого приказания начали кричать и махать фуражками. На «Авроре» поняли наши знаки, кто-то (офицер или комендор) показался на полубаке, и крейсер, положив лево руля, благополучно миновал мину, оставив ее с левой стороны.

Во время боя мимо борта проплыло несколько матросов: один русский и несколько японских. С помощью других людей мне удалось им бросить с полуюта большие корзинки (для погрузки угля) и буйки.

Иеромонах о. Порфирий своим бесстрашием и полным равнодушием к опасности подавал нам всем пример самоотвержения и честного выполнения христианского долга. За все время боя он был повсюду, в самых опасных местах, где только ни случались раненые. Обходя палубы и спускаясь неоднократно в перевязочный пункт, он всюду успевал принести пользу, где словом, а где и делом.

Было уже около шести часов вечера, бой все еще продолжался. Трупы убитых и изувеченных перенесли сверху в жилую палубу, где их покрыли чистыми койками.

Когда стемнело, мы приготовились к отражению минных атак. Из бывших на верху пяти прожекторов в целости остался только один, остальные перебиты. Шестой прожектор на время боя для сохранности был убран под броневую палубу. В каких-нибудь 6–10 минут минеры с минным кондуктором Кемпфом во главе и при личном участии лейтенанта Политовского (младшего минного офицера), подняли фонарь наверх, установили и, собрав, проверили. Такое быстрое выполнение сложной и кропотливой работы следует приписать исключительно энергии и умелой распорядительности лейтенанта Политовского.

С наступлением совершенной темноты японские миноносцы пошли на нас в атаку. Минные выстрелы были слышны несколько раз, но все мины прошли мимо.

Вся ночь прошла в тревожном ожидании минных атак и в откачивании воды с жилой палубы и из залитых отсеков. Прислуге орудий, подачи и части трюмно-пожарного дивизиона было разрешено спать у своих мест, имея всюду бодрствующими очередных. На брандспойтах с небольшими перерывами качали всю ночь. Трюмные полностью не прилегли ни на минуту, в чем я лично всегда убеждался при проверке. Около раненых, в кают-компании, тоже не спали. Только около пяти часов утра, когда через пробоины почти перестало поддавать, можно было прекратить качание брандспойтами. Завтрак команде приготовить не удалось, потому что нельзя было развести огонь в камбузе. Пробитая передняя труба не давала тяги. Самовары уцелели, почему приготовив команде чай, вскипятили в них воду и разогрели консервы.

По осмотре пробоин на другой день выяснилось, что в провизионном отделении, по обе стороны 33-го шпангоута, были две пробоины большого размера. Осколками были перебиты трубы, проводники и штоки клапанов. По счастливой случайности воздушная труба турбины уцелела, почему турбина (носовая) могла действовать.

При заделке пробоин в бою употреблялись все средства, имеемые под руками, а также заранее приготовленные. Дыры в борту затыкались матрасами, койками, малыми и большими чемоданами и укреплялись бревнами, досками, столами и решетками. Благодаря неправильной форме пробоин не везде койки и матрасы прилегали плотно к краям дыры, тогда в этих местах забивались приготовленные во всех отделениях жилой палубы ветошь и обстрижка, смешанные с салом.

На другой день после боя, когда вследствие большого расхода угля осадка наша уменьшилась и море утихло, пробоины были заделаны особыми пластырями, устроенными следующим образом: из матрасов делалась подушка с выступающими краями; подушку набивали просаленной паклей и затем прикрепляли к одному или двум решетчатым люкам или щитам с помощью скоб с болтами. Болты внутри судна проходили через скобы и притягивались гайками. Благодаря упругости подушки и ее большим размерам она вполне герметически закрывала пробоину и не пропускала воды.

К вышеизложенному добавляю, что согласно приказа командующего 2-й эскадрой от 14 марта с. г. за № 159, еще до начала боя, у нас все было приготовлено для уничтожения крейсера; на случай если захват его неприятелем окажется неотвратимым: в отделении подводных минных аппаратов (над средним шестидюймовым бомбовым погребом) была заложена мина, а в машине были выведены особые люди для быстрой отдачи фланцев и открытия кингстонов циркуляционной помпы, а также крышек конденсаторов холодильников.

Об особенно отличившихся нижних чинах, кроме вышеперечисленных, мною будет представлено дополнительно.

Примечания

¹ Ошибка в географическом названии. Следующую телеграмму ожидали в Джедде.

² Из рапорта изъято описание плавания «Петербурга» до Либавы, куда корабль прибыл 26 сентября.

³ «Стоять нормально» – находиться на траверзе противника, чтобы снаряды попадали в броневую плиту под углом 90°, «по нормали».

Под «какими-то наконечниками» автор имеет в виду так называемые макаровские колпачки, применявшиеся во многих флотах мира.

⁴ Имеется в виду «водобронный миноносец» С. К. Джевецкого. Подробнее о нем см.: Усов В. Ю. «Торпиллёр акваблиндé» // Гангут. Сб. ст. Вып. 4. СПб., 1992. С. 64–69.

⁵ Авторское преувеличение.