Эскадра состояла теперь из 37-ми судов под военным флагом и 13-ти – под коммерческим. Четыре броненосца отряда Небогатова составили III броненосный отряд. Заведующий транспортами капитан 1 ранга Радлов перенес свой брейд-вымпел с «Киева», оставленного в Сайгоне из-за малой скорости хода, на «Алмаз». Кроме «Киева» в Сайгон были отосланы по тем же причинам транспорты 2-й эскадры: «Князь Горчаков», «Юпитер» и «Китай», а из небогатовских – «Густав Лерхе», «Граф Строганов» (водолей) и «Ксения» (мастерская). В состав шедшего теперь с эскадрой транспортного каравана вошли прибывшие с 3-й эскадрой пароходы Северного Общества – «Ливония» и «Курония», и буксир «Свирь».

Несколько дней эскадра шла тем же курсом, без всяких остановок и инцидентов, пройдя за это время Парассельские острова и Macclesfield bank, которые были оставлены влево. Ранним утром 5 числа, находясь в широте 19°32' N и долготе 120°00' O, застопорили машины для общей погрузки угля; по окончании ее, транспорты «Тамбов» и «Меркурий», освобожденные от своего груза, были отправлены в Сайгон, а эскадра тронулась дальше. После захода солнца корабли не зажигали больше своих огней; ночи стояли ясные, светлые, – ярко светила полная луна. В 10-м часу вечера, далеко на горизонте был замечен огонек, который то пропадал, то загорался снова, а затем открылся и силуэт судна, идущего как будто параллельным с нами курсом. «Олегу» было приказано остановить это судно, и, выйдя из строя, мы к нему приблизились, после чего мне было поручено его осмотреть. Но освидетельствование судовых документов, выяснило, что английский пароход «Oldhamia» (Manchester, Halford s/s C°L°), везет в Японию груз керосина из Нью-Йорка. Среди документов отсутствовали коносаменты на груз, который сам по себе представлял предмет военной контрабанды. Сообщив об этом на крейсер, я получил приказание с тремя лодками остаться на «Oldhamia» и вести пароход за «Олегом», который лег на соединение с эскадрой. Написав протокол о задержании парохода в его вахтенном журнале и объявив его администрации о решении моего начальства привести «Oldhamia» к эскадре, для дальнейшего выяснения состояния ее груза, я расставил своих людей у трюмов, а сам вышел на мостик; «Oldhamia» дал ход и вступил за «Олегом».

Было около часу ночи. Луна зашла за облака; впереди еле светились огни ушедшего вперед «Олега», – эскадры совершенно не было видно. На пароходе все было спокойно. Сначала шхипер сильно волновался и приходил на мостик выведывать от меня, куда мы идем, что будет с пароходом и не принадлежит ли крейсер, его задержавший, к эскадре Рожественского, но, не встретив с моей стороны никакого намерения удовлетворить его любопытство, он ушел в свою каюту, и на мостике остались рулевой и вахтенный помощник; последний, еще совсем молодой парень, пустился вскоре на откровенности и начал мне рассказывать про свою жизнь и службу на коммерческих судах. Через три часа мы приблизились к эскадре, но она была так плохо видна, что присутствие большого количества судов можно было скорее угадывать по вспыхивающим иногда здесь и там огонькам. Рассветало; весь экипаж «Oldhamia» высыпал на палубу и, считая корабли, делал свои предположения относительно эскадры, тянувшейся перед нами бесконечной линией. В 5 ч 30 мин утра эскадра застопорила машины, и вслед за тем на пароход прибыли офицеры и команда, для осмотра его трюмов, так как шхипер говорил, что грузился пароход не при нем, а потому он всего груза не знает. Пока шел этот осмотр «Oldhamia», команда парохода была перевезена на «Днепр», а администрация – на другие суда эскадры, причем шхипера и старшего механика поместили на «Олег». Экипаж «Oldhamia» был заменен командой и офицерами (прапорщиками) с эскадры; командование пароходом поручено прапорщику с «Суворова».

В полдень эскадра салютовала по случаю дня рождения Государя Императора; вслед за тем к «Oldhamia» подошел транспорт «Ливония», для снабжения парохода углем, и эскадра пошла самым малым ходом, чтобы дать возможность «Ливонии», шедшей борт о борт с нашим призом, на ходу погрузить на него уголь. В то время как общее внимание было сосредоточено на «Oldhamia», на горизонте открылись еще два парохода. Один из них, подведенный «Жемчугом» к эскадре, был норвежский – «Oscar», шедший в Японию; «Oscar» оказался пустым; его не осматривали и отпустили. Я слышал мнения, что делать этого не следовало ни в коем случае, так как через «Oscar» японцы получат точные сведения о местонахождении эскадры и ее составе, и, конечно, такое замечание имело свою цену. Но, с другой стороны, трудно было предполагать, что все эти сведения уже не известны нашему противнику, удивившему за время войны весь мир идеальной постановкой своей разведочной службы, и, памятуя слова приказа командующего относительно предстоящей встречи с японцами – «мы и не собираемся бегать от них» – слова, так ясно характеризующие взгляд адмирала на миссию эскадры, – осмотр и задержание второго парохода заставил бы нас только потерять еще несколько часов драгоценного времени, и так уж много потраченного на возню с «Oldhamia».

На другой день утром, пройдя между островами Batang и Balintang, эскадра вышла в Тихий океан; задул свежий муссон с SW, и начинающееся здесь попутное Японское течение заметно отзывалось теперь на скорости нашего хода. 8 мая администрацию с «Oldhamia», для ее безопасности, переправили с «Олега» и других судов, на госпиталь «Орел». «Ливония» отошла от парохода, не имея возможности продолжать погрузку из-за засвежевшей погоды, и «Oldhamia» была поручена крейсеру «Кубань». Последний, снабдив пароход углем, должен был начать самостоятельное крейсерство в этих водах, а «Oldhamia» – постараться пробраться во Владивосток Лаперузовым проливом; вечером оба судна скрылись из виду.

Эскадра сегодня вышла из тропиков – становилось прохладно. В 6 ч 30 мин утра 9-го эскадра повернула в пролив, между островами Meyako-sima и Ликейскими и легла на NW 23°, вступив в Северное Китайское море; таким образом, была обойдена Формоза. О японцах все еще не было ни слуха, ни духу, и это обстоятельство заставило некоторых предполагать, что мы так и не встретим их до самого Владивостока. Сегодня от эскадры отделился «Терек», подобно «Кубани», уходивший в крейсерство с секретной инструкцией от адмирала. 10-го, с утра, была общая погрузка угля, как оказалось, последняя; завтра или послезавтра адмирал рассчитывал подойти к Шанхаю, куда предполагалось отослать транспорты, состоящие под коммерческим флагом. Погода пасмурная, временами дождичек, на воздухе всего 15°R (18,75 °C. – Прим. ред.). Узнали, что здоровье адмирала Фелькерзама, у которого еще на Мадагаскаре был удар, очень плохо. Сегодняшний приказ командующего (от 10 мая 1905 г., № 243 и 244), начинаясь словами: «…быть ежечасно готовыми к бою», указывает затем на порядок передачи командования в бою, в случае гибели «Суворова» и на то, какую при этом роль должны выполнять прикомандированные к отрядам эскадры миноносцы. Кончается он фразой: «Каждый командующий отрядом, имея в виду, что ближайшая цель эскадры есть достижение Владивостока, должен помнить, что достижение возможно только для соединенных сил эскадры». Это был последний приказ адмирала Рожественского.

На другой день транспорты отдали свои буксиры, и миноносцы пошли самостоятельно; к вечеру эскадра уменьшила ход, чтобы ночью не приближаться к берегу. 12-го утром от нас отделились: «Ярославль», «Воронеж», «Владимир», «Метеор», «Ливония» и «Курония»; все шесть транспортов, под конвоем крейсеров «Днепр» и «Рион», направились к Шанхаю. Проводив их до берега, оба крейсера должны были отправиться в отдельное крейсерство. При эскадре теперь оставались: военные транспорты – «Анадырь», «Иртыш» (оба с углем и военными припасами), и мастерская «Камчатка»; под коммерческим флагом – пароход «Корея» (с военными припасами), буксиры «Русь» и «Свирь» да два госпиталя, под флагом Красного Креста.

Вспомогательные крейсеры, кроме «Урала», в разное время были отправлены адмиралом в крейсерство; последний же крейсер пришлось брать с собою, так как было известно, что командир его (капитан 2 ранга Михаил Константинович Истомин. – Прим. ред.) открыто мечтал о разоружении, в случае, если он будет предоставлен самому себе. В 9 ч утра повернули на NO 70°; задул свежий Ost, туман, холодно, временами дождь. 13-го погода начала проясняться, ветер перешел к S, в море появилась зыбь. Утром броненосцы делали эволюции, во время которых на горизонте был замечен силуэт парохода; в полдень эволюции окончились, и эскадра легла на Ost. На телеграфе начали получаться непонятные знаки, свидетельствовавшие о близости неприятеля, и с «Суворова» сигналом передали о вероятности последнего предположения. Тем не менее эволюции продолжались и после полудня, закончившись в четвертом часу, после чего на «Суворове» подняли – «Приготовиться к бою». В 6 ч вечера легли на NO 60°.

Крейсер уже был раз изготовлен к бою, когда, по выходе из Малаккского пролива, ожидалась встреча с японским флотом, стоявшим якобы у Борнео. Во время стоянки в Камране части сетей заграждения, служивших главным материалом нашего самодельного бронирования, пришлось привязать на места, так как в Камране, так же как и в Носи-бе, с заходом солнца ставили сетевое заграждение. Начиная с 1 мая, по выходе эскадры в море, сети были больше не нужны, а потому снова отвязаны и употреблены как защита. Для этого воспользовались удачной мыслью нашего младшего артиллерийского офицера (мичмана Михаила Михайловича Домерщикова. – Прим. ред.), который, предвидя, что во время боя больше всего пострадает прислуга орудий верхней батареи, не защищенной ничем, кроме орудийных щитов, предложил сделать из сетей заграждения траверзы²¹. Для этого брали кусок сети и, сложив его пополам, краями подвешивали его к бимсу между двумя смежными орудиями; образовавшийся таким образом мешок заполнялся рядами коек, положенных одна над другой. Эти траверзы оказали истинное благодеяние в бою, так как осколки рвавшихся снарядов их не пронизывали, а застревали в койках, и когда после боя все импровизированные защиты были разобраны, то большинство из этих мешков оказались полны осколками всевозможных величин.

К вечеру погода стала портиться; горизонт подернулся мглою, которая с заходом солнца делалась все гуще и гуще. Эскадра шла теперь четырьмя колоннами, занимавшими неравное протяжение: по сторонам боевые суда, транспорты и миноносцы в середине; строй замыкал клин крейсеров – «Светлана», «Алмаз» и «Урал», с госпитальными судами по сторонам. Рядом с головными броненосцами, несколько мористее их, шли «Жемчуг» и «Изумруд», на обязанности которых лежало отгонять с пути эскадры всякие мелкие суда, джонки и шлюпки. Приблизительно в полдень мы вошли в Корейский пролив, и теперь каждую минуту можно было встретиться с неприятелем. Ночью многие ждали минной атаки; ввиду этого, с наступлением темноты, на корабле кроме вахты было назначено дежурство офицеров по батарее, так как все пушки были заряжены и готовы немедленно открыть огонь в случае появления из темноты какого-нибудь подозрительного силуэта.

Мое дежурство приходилось с 11 ч вечера до 2 ч ночи, и перед тем как выйти наверх, я зашел в кают-компанию. Здесь шел горячий спор, который я как-то невольно запомнил, – говорили о том, чему равняются математические выражения «нуль, деленный на нуль» и «бесконечность, деленная на бесконечность»; спорили с увлечением, – иные признавали эти выражения необходимыми, другие, напротив, утверждали, что раз никакого практического значения они не имеют, то и незачем было их вводить в такую точную науку, как математика. Спор этот может послужить отличным ответом на вопрос, который часто задают людям, побывавшим на войне – что вы чувствовали накануне боя? – причем предполагается, что люди волнуются, прощаются со всем земным, пишут духовную и т. д. Ничего подобного; 13 мая разговоров о бое, который вот сейчас мог начаться, что отлично всеми сознавалось, – было не больше, чем в любой другой день нашего похода; потому ли что на эту тему понемногу все было пересказано, и теперь всякий бессознательно избегал рисовать картину будущего, или просто, все настолько прониклись мыслью о неизбежности смерти и, так сказать, обтерпелись, что не смотрели больше на этот факт как на что-то ужасное, – сказать не берусь.

В 11 ч я вступил в дежурство по батарее. После освещенной кают-компании я сразу попал в совершенный мрак, царивший на палубе, но через несколько времени, однако, когда глаз привык к темноте, я получил возможность ориентироваться. На ясном небе горели звезды, но горизонт был окутан белесоватой дымкой непроницаемого тумана, не позволяющего видеть более чем на 1–2 мили кругом. Эскадра шла без наружных огней, со скоростью 8-ми узлов; далеко позади, в замке длинной линии судов, тускло светились огни госпиталей «Орел» и «Кострома», порой исчезая во мгле – больше ничего не было видно. Комендоры сидели и лежали у своих орудий; они не спали и шепотом о чем-то разговаривали. Порой один из них вскакивал и, свесившись за борт, долго всматривался вдаль; затем пробовал, легко ли закрывается орудийный замок, действует ли освещение мушки, и снова укладывался на палубу. На юте, через открытый люк, сначала были слышны голоса спорящих в кают-компании, но вскоре все затихло. Я сел на кнехт (тумба на палубе, служащая для закрепления буксира или других снастей. – Прим. авт.) и начал смотреть на горизонт, теперь слабо освещенный поднявшимся из-за тумана серпом бледного месяца, но глаз не мог уловить ничего среди хаоса громоздившихся волн, неизвестно, где сливающихся с темным небом.

Что скрывала за собой эта стена тумана? Может быть, за ней близко от эскадры крадется другой флот, и Того стягивает свои силы в поисках за Рожественским? Японцы были близко, теперь это как-то чувствовалось, и уверенность в скорой встрече росла во мне с каждой минутой. Какая-то тревога была разлита в сыром воздухе этой таинственной ночи, в слабом свете печальной луны, в свинцовом блеске лениво вздымающихся волн… Но при взгляде на еле заметные очертания наших кораблей, в неуклонном своем движении забирающихся все дальше на север, в таинственную мглу, при воспоминании о том, сколько труда и лишений выпало на их долю во время долгого, бесконечно долгого похода, – сердце билось надеждой, заглушая мрачные предчувствия, – «Мы еще повоюем!..» Когда, сменившись, я проходил мимо кают-компании, там царила тишина – спорившие разошлись по своим каютам и теперь мирно спали. Я лег и тотчас же заснул, да так крепко, что, когда в половине седьмого утра вестовой разбудил меня со словами «показался японский разведчик», я сквозь сон сказал: «all right» и, приказав разбудить себя через час, повернулся на другой бок и заснул снова.

Тем временем случилось следующее. В 5 ч 5 мин был сигнал с «Суворова» – «Иметь 9 узлов ходу»; это был наш наибольший эскадренный ход, так как транспорт «Иртыш» и буксир «Свирь» большого хода дать не могли. В 6 ч 30 мин с «Ослябя»: «Вижу военное судно на правом траверзе», и почти одновременно с этим сигналом с «Суворова» передали: «На близком расстоянии неприятельский крейсер», а с «Урала» – «Вижу неприятельский крейсер на SO 40°, в расстоянии 40 кабельтовых». После 8 ч утра мы все, не занятые службой, собрались на своем заднем мостике.

По только что сделанным астрономическим наблюдениям, эскадра находилась в широте 33°44' N и долготе 129°11' O, недалеко от южной оконечности острова Цусима, направляясь в пролив между этим островом и островком Икисима. Утро было светлое и ясное, но горизонт, как и вчера, закрыт густой стеной тумана, не позволявшей видеть вокруг дальше, чем на 4–5 миль; дул свежий SW, и по морю ходила довольно крупная зыбь. На всех судах, по случаю дня коронования Их Величеств, были подняты стеньговые флаги, и многие высказывали теперь мнение, что флаги эти подняты кстати, так как сегодня без боя не обойдется; лично я был совершенно в этом уверен.

Японский разведчик, о присутствии которого мне доложил еще рано утром вестовой, шел теперь одним курсом с эскадрой – на правом траверзе «Осляби», кабельтовых в 30 от броненосца. По типу он походил на крейсер «Идзуми» – мгла мешала опознать его лучше. Неприятель был где-то очень близко, потому что наш телеграфный аппарат беспрестанно воспроизводил переговоры «Идзуми» с другими судами, пока скрытыми от глаз. Крейсера «Жемчуг» и «Изумруд» отгоняли выстрелами джонки, стремившиеся пересечь курс эскадры. Около 9 ч, на левом траверзе крейсерского отряда, из тумана стали, было, вырисовываться неясные очертания пяти больших судов, но вскоре они снова закрылись голубоватой мглою. Через полчаса те же суда показались опять, идущими в кильватерной колонне курсов, параллельным курсу эскадры, которую они обгоняли. По-видимому, это были крейсера «Мацусима», «Ицукусима», «Хасидате», «Нанива» и «Такачихо»²². На «Олеге» пробили боевую тревогу – крейсера исчезли.

В 9 ч 10 мин с «Суворова»: «Когда неприятель покажется в тылу, броненосцам построить фронт направо и налево; крейсерам и транспортам выходить вперед». В 10 ч 10 мин с «Суворова»: «В полдень курс NO 23°», а в 10 ч 20 мин – «Команда имеет время обедать повахтенно». Минут через десять, на горизонте слева, приблизительно в том же положении относительно эскадры, показались в кильватерной колонне крейсера: «Читосе», «Касаги», «Нийтака» и «Цусима»²³; будучи кабельтовых в 40, они шли сходящимся с нами курсом, по-видимому, обгоняя эскадру. В то же время наши 1-й и 2-й броненосные отряды, по сигналу с «Суворова», повернули все вдруг на 2 румба и, прибавив ход, выстроили кильватерную колонну, становясь выше 3-го броненосного отряда и идущих за ним крейсеров.

В 11 ч 13 мин, когда до приближающегося неприятеля было 30 кабельтовых, на броненосце «Адмирал Ушаков» выстрелили из носовой башни, и огонь был тотчас же подхвачен 3-м броненосным отрядом и крейсерами²⁴. На «Суворове» подняли сигнал: «Не кидать снарядов». Японцы повернули и, выстроившись в строй фронта, вяло отстреливаясь и делая недолеты, увеличили дистанцию и, легши затем на параллельный с нами курс, скрылись в тумане. Во время перестрелки на японском крейсере, шедшем в строю третьим, в корме показался дым и огонь, которые, однако, скоро прекратились. В то же время «Идзуми», продолжавший держаться с правой стороны эскадры, повернул вправо и скрылся в тумане.

Воспользовавшись наступившим затишьем, мы пошли в кают-компанию завтракать. За столом было очень оживленно; по случаю царского дня подали шампанское, и тост за здоровье их величеств был покрыт дружным ура всех присутствующих.