…И бабища будто на камне сидит,

       Считает суда и смеется, –

«Плывите, плывите», она говорит,

     Домой ни один не вернется!

Берега Мадагаскара скрылись. Эскадра, вытянувшись теперь в две бесконечные линии, представляла из себя красивое зрелище. С «Олега», шедшего по диспозиции в замке, виднелись обе ее колонны, сходящиеся далеко, далеко в одной точке, – это была «Светлана», шедшая головной; а когда стемнело и на кораблях зажглись огни, то казалось, что впереди длинная освещенная улица, и весело становилось смотреть на равноотстоящие друг от друга светящиеся точки, на горизонте еле заметные, ближе – более яркие, отчетливо обозначающие идущие корабли.

На другое утро «Суворов» лег на NO 60°, а после полудня еще склонился к Ost и прибавил ход до 7 узлов. Теперь уже не было никакого сомнения, что все слухи о нашем возвращении в Россию были чистейшей выдумкой; эскадра шла исполнить свое назначение, и возникал лишь вопрос: какой путь будет избран адмиралом для прохода в Китайское море – Зондский пролив или Малаккский? 5 марта с «Суворова» было приказано транспортам взять на буксир миноносцы, и благодаря тому что дело буксировки миноносцев не было еще налажено, эскадре несколько раз приходилось стопорить машины, и продвигались мы, поэтому, чрезвычайно медленно; так, например, в это утро, за время моей вахты с 8 до 12 часов, пройдено лишь 13 миль. Оборвется у миноносца буксир – транспорт, его тащивший, сигналом доносит о случившемся на «Суворов»; «Суворов», а за ним и эскадра, останавливаются, а оторвавшийся миноносец тем временем уже далеко позади беспомощно качается на зыби. Потом, подняв пары, он догоняет эскадру, снова принимает буксир, и, когда все готово, по сигналу с «Суворова», все трогаются дальше.

Случаи эти вначале были очень часты, но потом дело так наладилось, что они не повторялись и при большом волнении. Особенно же неприятно было, когда транспорты теряли свои миноносцы ночью. «Олегу», с которого лучше, чем откуда бы то ни было, можно было наблюдать за арьергардом эскадры, состоящем из транспортов, было вменено в обязанность, с наступлением темноты, каждый час передавать по телеграфу на «Суворов» об их состоянии и, конечно, мы следили за ними вовсю и всякое лыко ставили в строку. Что в колонне произошло расстройство, – видно было по тому, что правильная цепь огней оказывалась нарушенной, но причину этого беспорядка выяснить можно было не сразу, и часто, раньше, чем удавалось разобрать, что случилось, крейсер уже равнялся с миноносцем, на котором горел сигнал о бедствии. Что это за миноносец и кто из транспортов его буксировал, предстояло еще выяснить, а с «Суворова» уже запрашивали о причине беспорядка и требовали скорого ответа.

8 марта была первая погрузка угля в море. О предстоящей погрузке эскадра предупреждалась обыкновенно накануне; кроме того, существовало расписание, какому кораблю, с какого транспорта надлежит грузиться. Таким образом, когда рано утром, обыкновенно в 6 часов, на «Суворове» взвивался сигнал – «Начать погрузку угля», всякий корабль знал, что ему надо делать. Транспорты размыкались и стопорили машины; боевые суда подходили к ним на близкое расстояние. Вспомогательные крейсера, благодаря своим большим запасам угля, не нуждающиеся в таком частом пополнении их, удалялись от эскадры во все стороны, чтобы следить за горизонтом. Затем на кораблях и транспортах спускали барказы, боты и паровые катера, на которых пары были уже готовы; катера брали на буксир шлюпки и подвозили их к транспортам, доставляя притом и людей, и погрузка начиналась. Здесь, как и на якоре, грузящие корабли обязаны были сообщать о принятом в течение часа количестве угля, и надобно было торопиться вовсю, чтобы не отстать от установленной нормы.

Конечно, в море быстрая погрузка являлась делом гораздо более трудным, чем на якоре, и вместе с тем далеко не безопасным. Приходилось, стоя у борта качающегося на зыби транспорта, принимать спускающуюся сверху пачку угольных мешков, во все стороны болтающихся в воздухе, долго не попадая в ныряющую на волне шлюпку. Случалось, что, ударяясь с размаха о борт транспорта, мешки рвались и стоящих в шлюпке обсыпало углем или, не выждав момента, груз стравливался мимо барказа в воду, причем, частью повисши на его борту, он кренил шлюпку, которую захлестывала волна. Последнее случалось особенно часто в то время, когда уже наполненным шлюпкам, идущим на буксире катера к своему кораблю, приходилось становиться вдоль зыби. Специальные железные боты, имевшиеся на транспортах, оказались теперь совершенно непригодными: боты были плоскодонны и потому на волне держались плохо и исправно заливались; несколько ботов, таким образом, пошли ко дну со всем своим грузом. Не меньшие затруднения испытывались и при выгрузке подвезенного угля на корабль; чтобы выгрузка эта не задерживала общего хода работ, здесь приходилось пускать в ход изобретательность, так как стрела, установленная для подъема катеров, одна не могла справиться с делом. Погрузка продолжалась часов 12–13 беспрерывно, и заканчивалась по сигналу с «Суворова», вслед за которым шлюпки поспешно возвращались к борту, подымались катера и барказы; корабли занимали свои места, и эскадра трогалась в путь. Конечно, погрузки эти, благодаря всем затруднениям, требовали большого навыка, чтобы быть успешными, и в первый раз на «Олеге» было принято всего 130 тонн, зато в последующие – всегда более двухсот. Броненосцы первого отряда, располагающие большими средствами для перевозки угля и подъема его на корабль, грузили потом свыше 40 тонн в час. На этом переходе до Зондского архипелага было еще 4 погрузки; 10, 15, 16 и 21 марта; таким образом, запасы угля на боевых судах не истощались, а оставались все время приблизительно в одном и том же состоянии.

Погода в океане была благоприятная; жарких солнечных дней, таких как на Мадагаскаре, было очень мало. Небо в большинстве случаев было серенькое, но не свинцово-серое, тяжелое, давящее, а испещренное легкими облачками самых разнообразных и причудливых форм и рисунков. Эти облака, группируясь к вечеру на западе, давали при огненном закате солнца такой восхитительный пейзаж, что смотришь – и не налюбуешься. Свежих погод не встречали; ветер дул ровный и слабый, преимущественно NW, часто перепадал дождичек, иногда проносились ливни. Но зыбь в океане никогда не прекращалась, и бывали дни, когда из-за крупной волны приходилось откладывать погрузку угля, назначенную накануне. Курс эскадры пересекал океан в такой его части, где не ходят никакие пароходы и на горизонте ни разу не замечалось ни судна, ни дыма. С заходом солнца, однако, не раз тот или другой корабль усматривал вдали огонь, о чем и доносили на «Суворов». Часто эти «огни» оказывались самыми настоящими звездами, восходящими или заходящими, но случалось и так, что, благодаря своей неподвижности, таинственные огни ни в коем случае не могли быть подведены под эту категорию и тогда за ними усиленно следили из поднятых на судовых мачтах бочек. Впрочем, и тут трудно было утверждать, что замеченный на горизонте свет есть настоящий судовой огонь: в море, в этом отношении, чрезвычайно легко впасть в ошибку, и я заметил, что почти всегда, когда ожидаешь открыть на горизонте огонь маяка или берег, после напряженного рассматривания загадочной дали, в конце концов их непременно отыщет услужливое воображение. Для наблюдения за горизонтом боевым судам эскадры было приказано утвердить, возможно выше, на фок-мачтах бочку или ящик, могущие вместить в себе человека. На «Олеге» для этой цели приспособили под фор-салингом (вторая снизу площадка на передней мачте. – Прим. авт.) бочку, в которой и сидел вахтенный подручный сигнальщик. В бочке был установлен телефон, соединенный с ходовой рубкой, и человек наверху, разглядывая в бинокль горизонт, сообщал в рубку по телефону о результатах своих наблюдений. Для защиты наблюдателя от солнца и дождя над бочкой устроили род крыши из парусины.

На погрузке угля 21 марта выяснилось, где адмирал предполагает сделать ближайшую остановку. Приказ, доставленный на суда при помощи «Руси», содержал в себе диспозицию судов в бухте Камран (Kamranh), расположенной на берегу французского Аннама, милях в 160 на NO от г. Сайгона. Офицеры с «Суворова» рассказывали, что Рожественский считает вполне вероятной встречу с японцами еще до прихода в эту бухту, и что адмирал, нервы которого и раньше были раздерганы, с самого Мадагаскара спит по ночам в кресле на мостике и вообще отдыхает очень мало, что, конечно, гибельно отражается на его здоровье. В тот же день обнаружилось, что эскадра пойдет Малаккским проливом. Наступали решительные минуты: скоро мы должны были вступить на театр военных действий.

Днем 22-го эскадра перестроилась в более короткий походный порядок: переданный сегодня по телеграфу приказ адмирала (№ 171 от 22 марта 1905 г.) заключал в себе, между прочим, следующие знаменательные слова: «…пока корабль не взорван, воспрещается выходить из строя». На крейсере начали понемногу готовиться к бою: убирали лишнее дерево, делали импровизированные защиты из сетей заграждения, стального троса и коек. В кают-компании был собран военный совет, под председательством командира (Леонида Федоровича Добротворского. – Прим. ред.), для выяснения способов наилучшей защиты слабых частей корабля, а также мер, необходимых для уничтожения крейсера, буде того потребуют обстоятельства. Но я не замечал какой-либо тревоги среди лиц, меня окружавших. Лично мое настроение было какое-то поразительно спокойное, грустное, грустное. Много вспоминал я тогда почему-то о своем детстве, этих давних золотых днях, канувших в вечность, много думал о далеких своих, оставшихся в России. В мыслях моих о будущем не было ни горечи, ни страха. Было что-то неуклонное и, вместе с тем, увлекающее в движении эскадры, среди которой шел наш крейсер, и, чувствуя себя и свой корабль частью этого громадного тела, трудно было мысленно расчленить одно от другого; картина же движущейся массы судов так пригляделась, что как-то не верилось, что развязка близка и скоро все должно измениться.

В 7 ч утра 23 марта, находясь на середине пролива между NW оконечностью Суматры и южным островом Никобарской группы, эскадра легла на Ost, в Малаккский пролив. Днем транспорты отдали буксиры, и миноносцы пошли самостоятельно, заняв места между броненосцами и транспортами; таким образом, эскадра шла теперь шестью колоннами. Горизонт был по-прежнему чист – ни дыма, ни паруса. Только горы Суматры величаво подымались в голубой дали, теряясь своими вершинами в курчавых облаках. Вечером наблюдался удивительный закат; когда зашло солнце и на западе стало бледнеть зарево пожара, оттуда поднялись по всему небу огненные расходящиеся лучи, являя удивительное сходство с символом Японии – страны восходящего солнца. Знамение это оставалось позади, а впереди уже зажглись яркие звезды; что это, пророчество?.. С наступлением темноты сегодня зажгли одни лишь отличительные огни. Поздно вечером на броненосце «Орел» лопнула паровая труба, и этот случай задержал эскадру на 1 ч 30 мин, после чего броненосец, слава Богу, снова вступил в строй. И раньше, почти ежедневно, на каком-нибудь из судов происходили подобные случайности, но тогда, будучи далеко от берегов и возможности встретить кого бы то ни было, они как-то не пугали, – теперь же всякая задержка могла повлечь за собой самые неожиданные последствия, а серьезная авария одного из кораблей была бы крупным несчастьем. Начиная со следующего дня, когда эскадра была уже в проливе, навстречу нам начали попадаться пароходы и парусники. В 5 ч дня «Жемчуг» просигналил: «Вижу неприятельский флот на SO 30°», но флот этот оказался идущим на пересечку пароходом, который сильно дымил. Ночью между судами эскадры заплуталась каботажная шхуна, шедшая без огней; ее заметили, и несколько кораблей сразу открыли по ней освещение. На шхуне, где бодрствовал, наверно, один только рулевой, произошло смятение: она вышла из ветра и остановилась на дороге, не зная, что предпринять. Дежурному миноносцу пришлось вывести ее на чистую воду, после чего все снова погрузилось во мрак.

По мере приближения эскадры к узкой части пролива пароходы попадались все чаще. Возможно было, что здесь японцами будет сделана попытка произвести на нас нападение, чтобы ослабить наши силы еще до вступления эскадры в Китайское море. Они могли выбрать для этого ночное время, когда молодая еще луна светила мало, и, выследив днем с коммерческого парохода расположение и курс эскадры, с наступлением темноты сделать атаку, воспользовавшись для этой цели подводными лодками. Впрочем, относительно возможности такого нападения здесь, мнения разделялись, и лично мне казалось, что в проливе эскадре опасаться во всяком случае нечего. К чему японцам разбрасывать свои силы так далеко от своей базы и предупреждать события действиями, не гарантирующими несомненного успеха? Им было известно, что единственный в районе военных действий русский порт Владивосток есть конечная цель эскадры, а также и то, что русским судам не достигнуть его иначе, как минуя какими бы путями ни было, острова Японии. Стоило ли, поэтому, предпринимать что-либо за тысячи миль от своих берегов, когда рано или поздно эскадра адмирала Рожественского сама прибудет в японские воды и даст японцам возможность вступить с ней в бой при наивыгоднейших для них условиях?

Сингапур был уже близко. 26 марта, в третьем часу дня, эскадра проходила его, не уменьшая хода и не изменяя своего строя. Навстречу нам от берега отделился пароходик под русским консульским флагом: короткое время продержавшись около «Суворова», пароходик пропустил мимо себя все корабли и поравнялся затем с «Олегом», шедшим концевым. Консул, стоявший на палубе, сообщил на крейсер, что о появлении эскадры в проливе стало известно лишь сегодня, в 6 ч утра; что японские подводные лодки очевидно прозевали нас, выжидая прохода русских судов у Batang (может быть, Padang – не расслышал); что флот их стоит на севере острова Борнео, очевидно предполагая, что Рожественский пройдет Зондским проливом. Консул передавал еще, что Небогатов с 3-й эскадрой уже 4 дня тому назад пришел в Джибути, а на суше дела у нас идут по-старому – неважно. Я не имел возможности впоследствии проверить достоверность известий консула, касающихся присутствия в проливе японских подводных лодок, нам более уже не страшных, и флота у берегов Борнео, с которым эскадра легко могла теперь встретиться, – но верили мы им тогда безусловно, и радуясь, что так удачно проскочили пролив, ждали грядущих событий, могущих произойти раньше, чем все на это рассчитывали¹⁸.

В седьмом часу вечера эскадра вышла из Малаккского пролива и взяла курс на остров Анамба. Развязка приближалась, но настроение на корабле было по-прежнему спокойное – ни тени тревоги или излишней нервозности, и вечером, когда большинство офицеров собралось, как и всегда, в своем клубе на заднем мостике крейсера, мы весело болтали о событиях дня. Говорили о том, что сегодня весь мир узнает о выходе в Южно-Китайское море эскадры, три с половиной недели пропадавшей в океане; говорили об удаче нашего беспримерного в истории парового флота похода, о том, как ловко были обмануты японцы, никак не ожидавшие с нашей стороны такого смелого шага и ожидавшие Рожественского в Зондском проливе, и высказывали при этом предположение, что завтра в газетах появится, наверно, Рейтеровское сообщение такого содержания: «Сингапур. С утра слышится гром канонады из тяжелых орудий в северо-восточном направлении; предполагают, что эскадра Рожественского встретилась с японским флотом». Разошлись мы, как всегда, поздно и в самом лучшем настроении духа.

27 марта утром миноносцы принимали уголь; этот и последующий день сверх всяких ожиданий, прошли без инцидентов: эскадра никого не видела, ни с кем не встречалась. Море было тихо, небо безоблачно, горизонт чист и прозрачен. Около шести часов утра 29-го, далеко справа от эскадры показался дым, а затем силуэт какого-то четырехтрубного, очевидно, военного судна. С «Суворова» было приказано «Олегу» сблизиться с незнакомцем и узнать – кто он такой. Мы вышли из строя и, прибавив ходу, направились к замеченному судну. Через несколько времени мы подошли к нему, сблизившись кабельтовых (кабельтов – 100 сажен 6-футовой меры; 10 кабельтовых = 1 морской миле. – Прим. авт.) на пять. Незнакомец оказался английским крейсером 1-го класса «Sutlej» и, простояв короткое время друг против друга, мы разошлись в разные стороны, после чего англичанин скоро исчез за горизонтом. «Sutlej» был в Сингапуре, когда его проходила эскадра: по крайней мере, я видел тогда какое-то весьма на него похожее военное судно, стоящее под берегом и очень возможно, что он следил за движением эскадры, которую легко можно было распознать издали, по обилию дымов на горизонте. Но делал ли он это из всегдашней любви англичан к подобному выслеживанию, или с целью сообщить о местопребывании эскадры своим союзникам, японцам, – сказать не берусь.

Одновременно с появлением «Sutlej», на горизонте замечено было еще одно судно, меньших размеров; к нему послали «Изумруда». По приближении последнего с незнакомца, оказавшегося также английским крейсером, сигналом пренаивно спросили: «Сколькими выстрелами нужно салютовать вашему адмиралу?» – на что «Изумруд», перепутав сочетание флагов, ответил какой-то вздор. Тогда крейсер повернул от него, дал полный ход и вскоре скрылся¹⁹. Больше английских судов мы не видели, но в тот же день «Олег» был послан осмотреть пароход, шедший на север, вдали от эскадры. Казалось, что теперь, когда мы уже сравнительно так близко к месту расположения неприятеля, с коммерческими судами церемониться больше нечего и всякий пароход, идущий на север, следует осматривать подробнейшим образом; мы же, подойдя к пароходу, оказавшему[ся] «Poona», Р. & O. ограничились лишь сигналом – «Какой груз?», на что «Poona» ответил: «Разный груз, адресованный разным лицам в Шанхае», и, удовлетворившись этим, ничего не значащим, ответом, с крейсера пожелали пароходу «счастливого плавания», за что он и поблагодарил. Вся эта комедия была, конечно, совершенно излишня: какой же дурак признается, что у него есть контрабанда, когда видит, что ему не грозит никакой опасности быть осмотренным и задержанным? Или, может быть, у нас ожидали, что перепуганный англичанин при виде русского крейсера сразу признается в своей нелегальности?

В тот же день госпиталь «Орел» подходил к «Суворову», после чего отделился от эскадры, уходя в NW-м направлении; он был послан в Сайгон для пополнения запасов провизии для больных. Вечером эскадра легла на Камран, – бухта была уже недалеко. 30-го с утра была общая погрузка угля и, окончив ее к 5 ч дня, эскадра пошла дальше пятиузловым ходом, чтобы не подходить к берегу ночью. С рассветом следующего дня показались гористые берега Аннама; еще несколько часов, и эскадра остановилась в 10 милях от входа в Камран. Миноносцы пошли тралить, а шлюпки делать промер бухты, так как обозначенным на карте ее глубинам не доверяли. Затем вспомогательные крейсера отделились в дозор, а боевым судам, чтобы не терять даром времени, приказано было продолжать вчерашнюю погрузку угля. Вечером в бухту вошли транспорты, эскадра же всю ночь оставалась в море и лишь на другое утро, 1 апреля, встала на якорь в Камранской бухте, по заранее объявленной диспозиции.

Итого от Мадагаскара было пройдено 4634 мили в продолжение 29 суток.