«Наши семь броненосцев с “Нахимовым”, семь крейсеров с “Алмазом”, семь миноносцев и вооруженные транспорты – сила очень большая», – говорил в своем приказе № 29 от 10 января 1905 г. адмирал Рожественский. С присоединением к эскадре судов «догоняющего отряда», в Носи-бе, оказались следующие корабли. Первый броненосный отряд – броненосцы «Князь Суворов» (флаг командующего эскадрой вице-адмирала Рожественского), «Бородино», «Александр III», «Орел». Второй броненосный отряд – броненосцы «Ослябя» (флаг командующего отрядом контр-адмирала фон Фолькерзама), «Сисой Великий», «Наварин», «Адмирал Нахимов». Последний, как вооруженный только артиллерией среднего калибра, хотя и не мог быть отнесен к броненосцам, но будучи лучше забронирован, чем крейсера вообще, и не обладая притом большим ходом, «Нахимов» все же больше подходил к старым броненосцам, чем к крейсерам.

Крейсерский отряд – крейсеры «Алмаз» (флаг командующего отрядом контр-адмирала Энквиста), «Олег», «Аврора», «Дмитрий Донской», «Жемчуг», «Изумруд», «Днепр», «Рион». Разведочный отряд – крейсера «Светлана» (брейд-вымпел командующего отрядом капитана 1 ранга Шеина), «Кубань» (ex-«Augusta Victoria»), «Урал» (ex-«Maria-Theresia»), «Терек» (ex-«Columbia»). Миноносцы – «Безупречный», «Бравый», «Бедовый», «Блестящий», «Буйный», «Бодрый», «Быстрый», «Громкий», «Грозный». Транспорты под военным флагом – «Камчатка» (мастерская), «Анадырь»; Добровольного флота: «Киев» (брейд-вымпел заведующего транспортами, кап. 1 ранга Радлова), «Ярославль», «Воронеж», «Тамбов», «Владимир»; Русского Восточно-Азиатского пароходства: «Корея», «Китай»; Русского общества пароходства и торговли – «Юпитер», «Меркурий», «Метеор» (водолей); Северного общества пароходства: «Князь Горчаков». Буксирный пароход «Русь» (ex-«Rolland»); госпитальное судно «Орел» (Добровольного флота). Таким образом, на рейде собралось 30 судов под военным флагом и 13 под русским коммерческим; кроме того, при эскадре состояли еще немецкие угольщики, состав которых постоянно менялся по мере разгрузки пароходов, а также датские и французские пароходы, доставлявшие эскадре провизию.

Адмирал был прав, конечно, когда, перечисляя в приказе свои главные силы, сказал, что они – «сила очень большая». Но вместе с тем, все прекрасно понимали, что увлекаться большим числом кораблей, составляющих эскадру, не следует, что и в число главных сил вошло много старых судов, могущих принести пользу лишь в общей массе, противопоставить же этих ветеранов даже второклассным судам противника, – по своей защите, более современной артиллерии и скорости хода, далеко их превосходящих, нельзя ни в коем случае.

Сознавалось также, что в крейсерах, в настоящем смысле этого слова, у нас громадный недостаток, так как «Олег», «Аврора», «Жемчуг» и «Изумруд» суда не бронированные и, не имея тяжелой артиллерии, не могут самостоятельно вести бой с сильными крейсерами врага, – старик же тихоход «Донской» и подавно; что разведчики наши – вооруженные пароходы – не удовлетворяют назначению, ибо не в состоянии, благодаря своей слабости, нести службу вдали от эскадры; что миноносцев у нас маловато…

Но что делать, – теперь поздно было рассуждать о тех или других недостатках эскадры, представлявшей из себя собрание чуть ли не последних наличных сил России на море. Приходилось мириться со всеми недочетами, явившимися плодом непонятной судостроительной программы десятка лет, предшествовавших войне, в связи с такой же непонятной внешней политикой России, благодаря которой война с Японией застала нас врасплох, тогда как предвидеть ее можно было давно. Теперь возврата не было, и на эскадре лежала обязанность искупить грехи предшествовавших лет. Там, в России, миллионы людей следили за ее движением, ожидая от нее подвига и считая покинувшие Либаву военные суда, увлекались многозначительной цифрой тридцать, может быть, и не сознавая того, как слабо в боевом отношении большинство из этих судов, и эскадра, понимая всю важность своего назначения, безропотно несла тяготу похода, готовая сразиться с врагом, воодушевленная словами своего адмирала: «Твердо верю, что Бог поможет вам оправдать упования, возлагаемые на вас Царем и Его народом»¹⁵.

Мне никогда не приходилось раньше служить с адмиралом Рожественским, и если не считать нескольких дней маневров в Черном море, осенью 1902 г., когда адмирал, в качестве судьи, находился на крейсере «Память Меркурия», на котором я в то время служил, – встречался я с ним всего раза три, в последний раз – перед назначением его командующим 2-й эскадрой Тихого океана. Но Рожественский всегда был моим любимым адмиралом современного нашего флота. Много я слыхал о его энергии, строгости, подчас суровости, – знал, что это человек большого ума и железной воли, но вместе с тем, о нем говорили и как о человеке в высшей степени справедливом и благородном, джентльмене до мозга костей, и я убедился в последнем сам, встретившись с ним в обществе. Понятно поэтому, как я обрадовался его новому назначению, – да не только я, конечно, но и большинство молодежи, которая, понимая необходимость строгой дисциплины во флоте – что обыкновенно ставилось адмиралу в вину – сумела оценить его остальные качества как человека и адмирала и с того времени, как Рожественский встал во главе эскадры, твердо верила в возможность успеха.

Но так думали далеко не все, и Рожественский, уходя с эскадрой из России, оставил там немало врагов, притихших, может быть, до времени, считая неудобным высказывать свои мнения о человеке, взявшем на себя такую тяжелую и ответственную задачу, в выполнение которой он вложил всю свою энергию, не жалея ни здоровья, ни жизни; в последнем не сомневался никто, кто хоть мало-мальски знал адмирала. С достижением эскадрой Мадагаскара, не была выполнена еще и половина ее задачи, но когда на другой день нашего прихода в Носи-бе, Рожественский посетил «Олег», мы воочию убедились, что ему стоило привести сюда эскадру в исправности и целости, не потеряв по дороге ни одного миноносца. Худой, желтый с ввалившимися глазами, предстал пред нами этот человек, еще год тому назад прекрасно выглядевший и далеко не старый. Но блеск его глаз, голос, полный решимости, и обаяние его внешности, оставшись прежними, производили теперь еще большее впечатление, чем когда-либо.

Помню, вскоре после Гулльского инцидента, в английском издании «Japan's fight for freedom», появился, между прочим, следующий отзыв о нашем адмирале: «…характера он был эксцентричного, раздражительного и легко возбуждаемого, так что временами едва ли был ответственен за свои поступки; он ссорился со всеми и проявлял большую склонность к употреблению жестокости. Действительная его опытность в командовании судами и флотами была не велика, и в его ранней карьере было очень мало того, что могло бы внушить уверенность, что он обладает какими-нибудь замечательными способностями как адмирал. Он был неразборчив в средствах, беспокоен, нетерпелив, – настоящий тип человека в том случае, если бы Россия хотела вызвать осложнения с нейтральными державами. По отношению к Англии и англичанам он чувствовал плохо скрываемое презрение, предполагая, что в случае, если бы он затронул английские интересы, Британское правительство протестовало бы, но больше не предприняло бы ничего. Что такой человек, в командовании грозным флотом, будет опасен невинным людям, не принимающим участия в войне, не тревожило русских бюрократов, и они, в своих инструкциях ему, приложили много труда, чтобы сделать его насколько возможно опасным для всякого, кроме врагов России».

Эта злобная и, конечно, совершенно лживая характеристика адмирала, как я уже сказал, появилась вскоре после загадочного случая у Доггер-банки, случая, в котором, кто бы ни были виновники, Рожественский лишний раз доказал, как свято для него исполнение возложенного на него поручения. Из нее видно, что англичанин, писавший вышеприведенные строки, воспитанный на идее самовластия Англии на море, не может примириться с мыслью, что русские готовы были так энергично отразить всякое нападение на эскадру, и в бессильной злобе старается по возможности очернить командовавшего ею адмирала, не сознавая того, что хула эта может произвести разве только обратное впечатление.

Мне приходилось еще читать, и не только в иностранных газетах, о неслыханной жестокости нашего адмирала по отношению к своим подчиненным, которую он проявил на эскадре; писалось, и не раз, что будто по его приказанию были повешены несколько человек, ослушников его воли. Нужно ли говорить, что это чистейший вымысел его недоброжелателей и что если адмирала и можно было в чем-нибудь упрекнуть, то это только в мягкости к своим подчиненным, особенно нижним чинам. Рожественский ни разу за все время нашего похода не утвердил ни одного смертного приговора, хотя и бывали случаи, когда таковой, в видах острастки и примера для всех прочих служащих, был прямо необходим.

Приказ адмирала от 15 ноября 1904 г. (№ 155), лучше всяких многих слов выражает его взгляд по этому поводу: «Ко всем преступным деяниям, совершенным на эскадре со времени выхода ее за пределы отечественных вод, для следования к театру военных действий, – гласит этот приказ, – должны применяться законы военного времени. Надеюсь, что не столько страх сильных наказаний, сколько верность долгу службы и присяге подвинет команду держать себя так, как подобает готовящимся совершить великий подвиг, указанный с высоты престола». Правда, адмиралу была предоставлена власть над вольнослужащими на транспортах – в равной мере как и над военными чинами эскадры, и это не могло на первых порах нравиться привыкшим к известного рода вольностям экипажам этих судов; но нельзя же было терпеть на единой эскадре два разных режима. Разумная дисциплина никогда никому не вредила, адмирал же в свою очередь был далек от злоупотребления предоставленной ему властью.

Памятуя урок Порт-Артура, в первые же дни военных действий потерявшего три корабля благодаря плохой организации и выполнению сторожевой и дозорной службы, адмирал неотступно требовал от всех чинов эскадры постоянной бдительности и внимательного наблюдения за горизонтом, за движением посторонних шлюпок на рейде и за поверхностью воды. «И в Порт-Артуре, перед войной, объявлялись правила – как светить, как сторожить, как воздерживаться от ночного шатания и распознавать своих от чужих, – говорит по этому поводу Рожественский (приказ от 16 ноября 1904 г. № 159. – Прим. авт.), – но прожектора светили вяло, сторожевые суда отбывали свой номер, а шатание продолжалось в полном изобилии, так что неприятельские миноносцы могли быть узнаны лишь тогда, когда они выстрелили свои мины. И порт-артурская эскадра проспала свои лучшие три корабля. Тихоокеанский флот сразу оказался обреченным на пассивную самозащиту; и армия, возлагавшая большие надежды на его содействие, охваченная неприятелем из всех освобожденных подступов побережья, стала заливать грехи флота ручьями своей крови».

Каждый день в дозор посылался один из вспомогательных крейсеров для наблюдения за горизонтом, а также два миноносца, стороживших вход на рейд. Ночью в море выходили вооруженные минные катера со всей эскадры, возвращавшиеся к своим кораблям с рассветом. С заходом солнца эскадра ставила сетевое заграждение, и с этим прекращалось всякое сообщение не только с берегом, но и между судами, и шлюпки разрешалось тогда посылать лишь в случае крайней необходимости, и то с личного разрешения командующего. Но и получив это разрешение сигналом, шлюпка отправлялась лишь после того, как с адмиральского корабля сообщались по эскадре: позывные корабля, отправляющего шлюпку, наименование шлюпки и позывные корабля, на который шлюпка посылается; такой же сигнал делал корабль, на который шлюпка была прислана перед приказанием ей отваливать по исполнении поручения. Затем, на всех судах, мимо которых шлюпке надлежало проходить, об этом предупреждались часовые и комендоры дежурных пушек, так как в противном случае ей грозил расстрел.

Кроме этих предосторожностей шлюпки снабжались в ночное время пропуском, а офицеры или нижние чины, командированные на какой-нибудь корабль с поручением, паролем; часовые, окликая шлюпку, опрашивали вместе с тем и пропуск и, не получая ответа, открывали огонь; посланец, не знавший пароля, задерживался. Этим строгим мерам на рейде пришлось подчиниться как экипажам обслуживающих эскадру иностранных пароходов, так и туземцам, которые, впрочем, будучи раза два напуганы выстрелами с наших кораблей, быстро привыкли к существующему режиму¹⁶.

С постановкой сетей, на кораблях били боевую тревогу; проверяли орудийную прислугу, заряжали дежурные пушки и готовили к действию прожектора. Затем тушились лишние огни, и эскадра погружалась во мрак и безмолвие, нарушаемые лишь изредка окриками часовых и отдаленным отблеском лучей прожекторов со сторожевых кораблей. Но наружное спокойствие это было только кажущимся. Иногда минные катера, получив заранее приказание от адмирала, делали среди ночи атаку на эскадру, и тогда, в один миг, корабли открывали боевое освещение и снопы ослепительно ярких лучей, пронизывая мрак ночи, отыскивали по всем направлениям нападающих. Мне приходилось не раз слышать, что такая усиленная охрана эскадры за тысячи миль от неприятеля совершенно излишня и что такой постоянной бдительностью только напрасно напрягаются нервы и без того уставшего ее личного состава. Но я думаю, что было бы более чем преступно потерять хотя бы один какой-нибудь корабль теперь, когда число их было и так невелико, в силу личного покоя нескольких лиц, тем более, что близость подозрительных судов к месту расположения эскадры не было делом невозможным, доказательством чего служит то обстоятельство, что на телеграфных станциях дозорных крейсеров сплошь и рядом появлялись какие-то непонятные знаки.

Стоянка в Носи-бе действительно была чрезвычайно тяжелая для личного состава эскадры. Впрочем, тогда это как-то не сознавалось, – потому ли, что не было на то времени или просто всяким понималось, что все, что теперь делается, необходимо для обеспечения дальнейшего нашего успеха, – сказать не берусь. Знаю, что у нас на «Олеге», где кают-компания слилась в единую, тесную семью, никогда не подымалось ропота на тяжесть службы, и мне ни разу не приходилось слышать малодушного голоса, высказывающегося за возвращение в Россию или осуждавшего распоряжения командующего. Последнего все любили и уважали, и общее желание было, чтобы хватило у него сил довести дело до конца, так как кроме Рожественского мы не считали никого из прочих русских адмиралов способным совершить этот подвиг.

Вставали мы в 5–5 ч 30 мин утра и по сигналу с «Суворова» убирали сетевое заграждение. Затем команда посылалась на все гребные суда, причем шлюпки должны были под веслами обойти всю эскадру; к кораблю возвращались в восьмом часу, когда начинало уже палить солнце. После восьми часов, когда на судах начинается день, с судов эскадры отправлялись барказы на транспорты – за грузами. Принимать что-нибудь на корабль приходилось почти ежедневно; то какие-нибудь жизненные припасы, то разные материалы, то, наконец, воду с берега, – я уж не говорю про то, что почти каждую неделю суда эскадры грузили уголь, с расчетом иметь его всегда полный запас, и для этой цели на транспорты, где было мало своей команды, посылались с линейных судов наряды, которые и производили погрузку, оставаясь на транспорте иногда по несколько дней. Заниматься поэтому чем-нибудь посторонним почти не приходилось, съезжать на берег – тем паче. Впрочем, в будний день съезд на берег разрешался лишь до 12 ч дня, в праздники – до 6 ч вечера, да и то офицерам; команда на берег не увольнялась, кроме больных, которые небольшими группами отпускались погулять в сопровождении доктора и съезжая с корабля ранним утром, к полудню обязаны были возвращаться обратно.

Так проходили день за днем, но, конечно, не занятия эти были причиной трудности службы. Страшная жара в течение дня, при сыром, настоящем тепличном воздухе и почти постоянном маловетрии, – вот что было этому причиной. Целый день приходилось торчать на палящем солнце, что, конечно, страшно расслабляло организм, а вечером, когда после захода солнца делалось несколько легче на воздухе, во внутренних помещениях корабля, накалившихся за день, становилось невыносимо. Еле выдерживая обеденное время в кают-компании при 30-градусной температуре, мы все спешили на задний мостик, превратившийся у нас, в силу климатических условий, в офицерский клуб. Здесь мы и спали, хотя, по правде сказать, проспать целиком всю ночь без перерыва удавалось чрезвычайно редко. Только что, бывало, ляжешь и забудешься, как сквозь сон слышишь над головой шорох падающих на тент крупных капель дождя, сначала редких, потом более частых и, наконец, шум ливня и потоков низвергающейся отовсюду воды окончательно заставляют проснуться. Подымаются смех, ругань, суматоха. Прибегают вестовые и под проливным дождем тащат вниз подушки и одеяла; публика собирается в кают-компании и, так как все принадлежности сна промокли до нитки, располагается здесь как попало: на диванах, в креслах, на стульях, и через несколько минут уже все спят. Некоторые, более терпеливые, дожидаются, пока ливень пройдет (он никогда не длился более часу), и снова отправляются наверх.

Эти инциденты повторялись ежедневно, и все-таки каждый вечер мы укладывались наверху и, глядя на ясное с вечера небо, успокаивали себя, что «сегодня дождя не будет». Климат в Носи-бе не здоровый; среди команды было немало смертных случаев, – болели, впрочем, и офицеры; были и сумасшедшие, не выдерживавшие такой жизни. Всех умерших хоронили в море. Для этого назначался миноносец, который утром подходил к госпиталю «Орел», принимал покойника и, пройдя малым ходом между линиями судов, выходил в море. На судах в это время играли «Коль славен», стояли во фронте команда и офицеры, а за миноносцем следовали обыкновенно катера с командиром корабля, на котором состоял покойный, и другими начальствующими лицами. Похороны эти вызывали всегда чувство тяжелой грусти: уйти так далеко от родных берегов, чтобы, не достигнув цели, умереть среди чужих людей, – какая трагедия! А кругом ликует природа в самых роскошных своих проявлениях; живописные острова, покрытые ярко-зеленой растительностью тропиков, спускающейся до воды; причудливые силуэты далеких гор на горизонте и безмятежный залив – синий, синий, манящий, ласковый…

Я уже говорил, что на судах эскадры постоянно поддерживался полный запас угля, для того, чтобы этот важный элемент ее подвижности во всякое время был бы в полной исправности. Из угля мы, так сказать, не выходили, и на эту, действительно важную, статью было обращено особенное внимание командующего. Начну с того, что корабли должны были принимать уголь в количестве, двойном против того, на который были рассчитаны их угольные ямы, и вопрос – куда девать этот неожиданный груз, сначала ставил в тупик многих командиров. Но адмирал, в своем приказе № 138 от 27 октября 1904 г., указал, как можно разместить этот лишний уголь, и кончилось тем, что, например, броненосцы типа «Бородино» принимали 2500 тонн вместо положенных 1250, «Олег» – 1700 вместо 1200, и т. д.

Углем засыпали жилые палубы, помещения минных аппаратов, проходы между кожухами, бани, сушилки, – где в мешках, а где просто насыпая горки. На некоторых судах горы угля виднелись на юте, на других, где внутренние помещения были тесны, под уголь отделялась часть кают-компании и этими запасами пополнялись угольные ямы, по мере расхода из них топлива. Но настаивая на том, чтобы угля принималось по возможности больше, адмирал требовал также, чтобы погрузка производилась возможно быстрее. Для этого, для всякого типа судов, была выработана норма часовой скорости, как при якорной стоянке, когда грузились встав борт о борт с транспортом, так и в море, при доставке угля на судно при помощи барказов и специальных ботов, и каждый час грузившийся корабль обязан был сигналом показывать принятое им за это время количество угля. Команда корабля, превысившего норму скорости погрузки, получала денежную премию, а медленная погрузка вызывала всегда сильное неудовольствие адмирала. Понятно поэтому, что еще задолго до начала погрузки принимались все меры к тому, чтобы по поднятии «Суворовым» сигнала – «Начать погрузку», тотчас же приступить к ней безо всякой задержки, и, когда к борту подходил транспорт, начиналась настоящая вакханалия угля.

Уголь был повсюду; густое облако черной пыли окутывало оба судна, и в этом облаке носились с мешками черные мокрые от жары люди, трещали лебедки, лязгали лопаты. Офицеры и матросы работали одинаково, не обращая внимания на палящий зной и на усталость. Зато с какой радостью все взоры обращались на нок рея, когда по пробитии склянок (судовой колокол, которым отбивают каждые полчаса. – Прим. авт.) там взвивался сигнал, показывающий, что за минувший час принято гораздо больше, чем полагается по норме.

Помню, у нас на «Олеге», в Носи-бе, в одну из погрузок с угольщика принято было за последний час 108 тонн, цифра действительно почтенная, – что за ликование поднялось тогда, особенно когда с «Суворова» на это проследовала благодарность! Конечно, благодаря таким большим запасам угля суда были перегружены до последней степени: броненосцы типа «Бородино» сели в воду настолько, что палуба их кормовых балконов оказалась почти вровень с поверхностью воды; «Олег» ушел в воду на три фута ниже ватерлинии, и это обстоятельство было во вред как морским, так и боевым качествам судов. Но на предстоящем переходе мы не ожидали встретить свежие погоды, и до входа в Тихий океан столкновение с неприятелем не казалось возможным; несомненно же, что большой запас топлива увеличивал район действия эскадры и гарантировал ее от всяких неожиданностей в случае потери угольщиков или внезапной необходимости с ними расстаться.

С водой приходилось также немало возиться. При эскадре был специальный водолей («Метеор»), с сильными опреснителями, но, конечно, один он не мог обслуживать все суда. Приказ же Рожественского предписывал, чтобы во время стоянки в Носи-бе количество пресной воды на судах не уменьшалось, а увеличивалось, причем адмиралом было указано на ежедневные ливни, при помощи которых эти запасы могут пополняться. Дождевую воду собирали в шлюпки, обрезы, ведра, но, конечно, таким способом, принимая во внимание кратковременность дождя, невозможно было покрыть даже суточного расхода воды и пришлось искать ее на берегу.

На острове, соседнем с тем, на котором расположен городок Гелвилль (Helville), нашли эту воду. Островок этот представлял из себя конический холм, сверху донизу поросший тропическим лесом, настолько густым, что через него приходилось продираться и внутри его, в самый зной, было прохладно, так как солнечные лучи не проникали сквозь листву. Здесь, у подошвы холма, отыскали струю прозрачной, холодной воды, сбегающей сверху, где, по всей вероятности, находился ключ. На берегу вырыли небольшой бассейн и направили в него драгоценную струйку; приходили барказы, становились на дрек (якорь, которым снабжаются шлюпки. – Прим. авт.) под берегом; к бассейну приводили шланги, и вода самотеком бежала в шлюпку. Экскурсии эти были очень приятны, так как с ними был связан отдых от погрузок, прогулка в прохладе сказочного леса, под пение тысячи самых разнообразных, ярко окрашенных птиц и возможность пополоскаться в чистой, студеной воде. Свежую провизию, главным образом мясо, эскадра получала с берега. Говорили, что для этой цели быков гнали сюда чуть ли не со всего Мадагаскара и, конечно, поставщики, понимая, что в данном случае хозяевами положения являются они, запрашивали какие угодно цены.

Городишко Гелвилль прямо-таки разбогател благодаря стоянке эскадры в Носи-бе. В обыкновенное время сюда заходили, да и то чрезвычайно редко, только пароходы Messagerie Maritime, и цветное население городка вело самую ничтожную торговлю на островах; теперь же, Бог весть откуда, появилась масса лавок и с каждым днем их открывалось все больше и больше, а под конец нашей стоянки открылось даже учреждение, носящее громкое название «кафе-шантан». Лавчонки пестрели русскими вывесками, вроде «русский магазин», «Скопелитис поставщик флота» и проч.: держали их авантюристы всевозможных национальностей, но все с конечной целью – разбогатеть на русский счет. Торговали всякой дрянью, запрашивая невозможные цены, но торговля все же шла прекрасно, доказательством чего служило вырастание все новых предприятий, с самыми убедительными вывесками. Вообще, за время двухмесячной стоянки эскадры Носи-бе совершенно обрусел; даже почтовый чиновник, давая расписку на заказное письмо, желая щегольнуть своим знанием русского языка, прописывал часто место назначения письма русскими буквами.

В конце декабря к эскадре присоединился большой пароход «Esperance» с тушами мороженого мяса, но чуть ли не в самый день прихода парохода на нем испортились рефрижераторы, и дорогое мясо начало гнить. «Esperance» после этого каждый день выходил в море выбрасывать свой груз, и эскадра осталась бы на предстоящем переходе без необходимых запасов, если бы перед самым уходом нашим из Носи-бе не подоспел немецкий (Гинсбурга¹⁷) пароход «Regina». Почта в Носи-бе, конечно, также усиленно работала с приходом русской эскадры; уже через несколько недель в местной почтовой конторе обнаружился недостаток в марках в 25 сантимов и более мелких, и на простое письмо приходилось, поэтому, наклеивать марки в 40 и 50 сантимов, но и те скоро пришли к концу. Телеграфа здесь не было, и телеграммы отправлялись из порта Маюнга (на северной оконечности Мадагаскара), куда их доставляли на миноносцах.

Вначале адмирал несколько раз ходил на эволюции и стрельбу, но потом это было оставлено, так как за невозможностью где бы то ни было пополнить запасы снарядов приходилось их беречь, а кроме того, водолазы со всей эскадры было приступили к очистке подводной части судов – работе большой важности, ибо, за неимением на Мадагаскаре дока, придуманный адмиралом способ являлся единственным для облегчения судов от этого лишнего груза, сильно влияющего на их скорость. Насколько работа эта оказалась действительной и хорошо выполненной, доказывает то обстоятельство, что когда, спустя восемь месяцев, «Олег» вошел в док в Сайгоне, подводная часть крейсера почти не нуждалась в очистке.

26 февраля к эскадре присоединился военный транспорт «Иртыш», и больше ожидать было некого. Тем не менее, о дне нашего ухода не было решительно ничего известно, и даже никто не мог с уверенностью сказать – идем ли мы на Восток или будем возвращаться вспять; последний слух упорно держался на эскадре, хотя ему никто не верил, как не верили и агентским телеграммам подобного же содержания. Наконец, 2 марта, по окончании совещания флагманов и командиров, приглашенных для этого на «Суворов», стало известно, что уход эскадры назначается на завтра. Ранним утром мне пришлось отправиться с нашей командой на транспорт «Князь Горчаков», который должен был как можно быстрее принять остаточный уголь с немецкого парохода, так как последний, как и все иностранные угольщики, несшие службу при эскадре, сегодня отпускался. Грузили до полдня, когда приказано было возвращаться на крейсер. Эскадра уже готовилась к походу: из труб валил дым, канаты были подтянуты, шлюпки подняты и с «Суворова» сигналили диспозицию и условия предстоящего плаванья. В 3 ч дня все снялись и через некоторое время, когда, выйдя на простор, корабли перестроились в походный строй, с «Суворова» показали: «Курс NO23, ход 5 узлов».