– Мостик, БП-2, – волнуется радиометрист, – товарищ командир мы практически стоим на месте.

– Вижу, Шарапов, вижу, – внешне безэмоционально гремит голос лейтенанта в динамиках корабля, – так и должно было случиться.

Это удивительно – обе машины работают на пределе своих возможностей, а «Антилопа» практически стоит на месте напротив спасительного фарватера практически не в силах сдвинуться с места.

Что же делать?

Ах, до чего ж знакомый вопрос!

– Мостик, БП-2, – снова взывает радиометрист, – время.

– Понял, Толя!.. Что с фарватером?.. – не сразу отзывается командир, не в силах уже самому поднять голову и взглянуть в сторону створа.

– Судя по пеленгу, сдвинулись ещё на три-четыре кабельтова, товарищ командир.

– По-нял, – внутренне кипя и негодуя, но при этом, судя по голосу в динамиках, оставаясь невозмутимым, хрипит в ответ лейтенант, – БП-5, Мостик.

– Е-есть, Мостик, – также не сразу рапортует моторист.

– Самый-самый полный вперед, – не по уставу командует командир.

– Есть, самый-самый, – испугано оживает Горбатей, – но, товарищ командир…

– Давай, Рома, давай, – позабыв о своей изнуряющей тошноте, не по уставу перебивает его неожиданно бодрый радостный голос командира в динамиках корабля, – жми всё, что есть у нашей старушки ещё ровно пятнадцать минут.

– Есть, Мостик, – обречённо отзывается старший моторист корабля.

– «Не дрейф», механик, прорвёмся!

– Понял, товарищ командир, – словно за «Антилопу» понимающе выдыхает тот.

– Давай, давай, родная, тяни… тяни, – мысленно взывает к ней сейчас Стариков, механик, да и вообще… каждый член её экипажа.

И она, он – тральщик! – кряхтит, но… тянет, отчерчивая заданный командиром курс, всё ближе и ближе подкрадываясь к отмелям острова – лейтенанту удалось-таки снять пеленг с его крайней точки и створных огней и определить точное время! – наперекор обезумевшим от восторга волнам по уже привычной для экипажа траектории боевой восьмерки. Створ, наконец-то уверенно клонит голову к горизонту и через десять минут вовсе скрывает свои огни из виду.

Пора.

Вот теперь точно пора.

Пора же!

Есть запас, как минимум в милю или… даже больше.

– БП-5, БП-1 – Мостик!

– Есть, БП-5?!..

– Есть, БП-1?!..

– Обе машины малый вперёд!.. Лево руля, курс… сто тридцать пять!..

– Понял, БП-5?!.. – весело звенит моторист – его дизеля выдержали нагрузку, сделали своё дело.

– Есть, лево руля! – как никогда собран рулевой, ему предстоит сложный манёвр.

Корабль валится на правый борт, на пару секунд подставляя больную правую скулу под ветер и волны, якорный отсек тут же уходит под воду, приняв очередные две-три бочки воды внутрь, но неутомимый боцман с электриком справятся – командир уверен – с этой напастью. Тут куда важней как можно быстрей проскочить траверз направления движения волн и ветра, не дав тральщику завалиться от их шокирующих ударов на критический угол к линии горизонта.

– Мостик, курс сто тридцать пять, – осторожно радуется Федька Моисеев, сумевший-таки мастерски проскочить опасный участок между двумя мощными накатами.

Конечно, неплохо б было теперь довернуть до 90 градусов и целиком лечь на волну, ну или хотя б, как в прошлый раз до ста десяти, уменьшив угол атаки западного ветра, но тогда расстояния захода за остров явно не хватит.

Как бы то ни было, решение принято!

По расчёту Старикова, проведённому впопыхах после определения места на карте, этим курсом ему удастся сходу залететь за долгожданный выступ спасительного мыса. А уж там, другое дело – и волна не та, да и ветер не тот – как-нибудь вывернет и на точку стоянки.

После разворота килевая качка тральщика заметно стихает, удары волн лишь по касательной щипают правый борт с юта до бака, ожидаемо глубоко заваливая «Антилопу» с борта на борт к линии горизонта, словно на русских качелях-лодочках в старинном парке ЦПКиО в далекие восьмидесятые годы в милом сердцу Феликса Ленинграде.

Хорошие, кстати, были качели.

Да и время – понятное!

В курсантские годы гардемарины частенько приводили своих избранниц туда покатать в свои увольнительные часы. Правда, Стариков, почему-то недолюбливал те качели, хотя и не знал почему. Всем его однокашникам и белокурой подружке, будущей жене, очень нравились. Откуда ему было знать тогда о слабости своего вестибулярного аппарата. Теперь же эта плавная, хотя и амплитудная, бортовая качка после убийственной для корабля встречной килевой «восьмерки», кажется ему детским лепетом, пусть даже и не совсем безопасным, но всё-таки настоящим праздником.

– Есть, БП-1, – радуется он вместе с рулевым.

Настроение Феликса заметно улучшается, зорко всматриваясь вперёд, прямо по курсу, он широко расставляет ноги и, двумя руками зацепившись за поручень на переборке, с удовольствием вытягивается в полный рост.

Ветер, разбиваясь об правую уцелевшую штыревую антенну, достигает, кажется, апогея вторым девичьим сопрано, забравшись в третий регистр, октаву. Но теперь, когда он почти попутный с кораблём песня эта не кажется такой уж ужасной, зловещей. Спустя тридцать пять лет в Консерватории любимого города его младшая дочь своим чудесным сопрано ненароком напомнит ему ту незабываемую его серенаду, показавшись вдруг такой ностальгически дружелюбной, притягательной, родной.

Попутные гигантские волны, хотя по-прежнему и клокочут, рычат за бортом на уровне инфразвука в резонанс песне ветра, идут теперь уже без ярости и напора, ласково накатывая на верхнюю палубу «Антилопы» со стороны кормы и любя забрасывая на ходовой мостик к командиру свои пушистые освежающие брызги. Страшную раболепную дрожь загнанной лошади «Антилопа» сменяет на молодцеватую поступь, резвое нетерпеливое подергивание из стороны в сторону, боевое вибрирование, словно предчувствуя скорую постановку на якорь.

– БП-4, Мостик.

– Есть, БП-4, – тут же звенит в ответ радист.

– Леня, доложи в базу о заступление корабля на дежурство, – нарочито спокойно шелестит бархатный победоносный голос командира в динамиках корабля, – и нашем выходе на фарватер запасной гавани.

– Есть, Мостик, – смеётся молодой матрос.

– Передай – после швартовки выйду на связь сам.

– Понял, товарищ командир.

Хорошо!

Ах, Боже ж ты мой, как хорошо!

Борьба за живучесть корабля, несмотря на всё ещё беснующие огромные волны вокруг и рвущий фалы и вымпел на мачте немыслимо ураганный ветер, кажется, уже позади. Но, что может сравниться с этим, поистине, бесподобным парализующим мысль зрелищем – живой дышащей полной грудью волей?!

Что?!

Впрочем, есть кое-что.

Роды?!..

Ну, конечно же, роды… твои роды.

Точнее – твоего ребёнка, что, в сущности, одно и то же, прямо в руки – кто знает, что ожидает нас впереди? – это незабываемое чувство, его невозможно передать словами.

– БП-5, Мостик, – привычно сыпет команды Стариков, – самый малый вперёд.

– Есть самый малый вперед, – радуется моторист.

– Рома, подбери скорость точно под волну.

– Есть, тОварищ кОмандир, – смешно по-деревенски окает Горбатей.

И тут вдруг необычно крупная пугающая дрожь сотрясает весь корпус «Антилопы», словно корабль со всего размаха налетел на что-то страшное, несоразмерно большое, разрывающее корпус… и душу.

Эту скрежещущую пугающую вибрацию хрупкого пластмассового корпуса невозможно не ощутить, не почувствовать в каждой точке тральщика, не замереть вместе с ним и не содрогнуться в предчувствии неминуемого.

Её просто невозможно… не испугаться.

Но что это?

Что?!

Что случилось и, конечно же, кто виноват?

Господи, неужели эти вопросы никогда не оставят нас в покое?

«РТ-ешку» под гнётом неумолкающего монотонного боя молота по корпусу, словно в пьяном угаре, шатает из стороны в сторону. Что-то оглушительно большое металлическое хрустит и клокочет где-то совсем рядом, внутри корпуса, разбрасывая в разные стороны, давящие сознание инфразвуковые стоны маленького кораблика.

Но, действительно, что это может быть?

Неужели, командир ошибся, и они наскочили на какое-то подводное препятствие: каменную гряду, отмель или какой-то другой незамеченный им и сигнальщиком плавающий предмет на воде.

Но как такое могло случиться?

В чём он, лейтенант Стариков, мог ошибиться, чего не учесть, не предусмотреть, не доглядеть?..

Нет!

Нет-нет!

Этого не может быть: они ещё даже не пересекли створ, гряда с другой стороны фарватера, островок с его отмелями тоже уже позади, да и далеко от него, чтоб сесть с такой незначительной осадкой на какую-то неучтенную подводную банку.

Но тогда что?

Феликс, интуитивно следуя за невидимым для глаз направлением вибрационных волн, медленно движется вокруг мачты, держась за ставшие уже родными леера, на своем главном командном посту, внимательно осматривая, ощупывая каждый сантиметр «Антилопы», вслушиваясь в каждую нотку её жалобного плача. После восьмичасового бдения на ходовом мостике он словно врос в этот корабль, стал его частью, душой, рассудком, разумом. И вот: у трапа, ведущего с мостика на верхнюю палубу, командир столбенеет на долю секунды, парализованный неподдающейся осознанию картиной, действом. Там, за вьюшкой, в такт плавному переваливанию тральщика с борта на борт, словно упругий резиновый мяч, прямо по пластмассовой палубе скачет огромный металлический двухсоткилограммовый акустический трал, прозванный моряками за его массивную цилиндрическую форму «свиньёй». Мощную железную цепь его крепления к корпусу после многочасовой вибрации, похоже, разорвало в клочья, словно легкий бросательный конец, и вот теперь, освободившись от стапелей, трал на радостях решил расчистить вокруг себя пространство для чудовищной двенадцатипудовой пляски.

Да! – зрелище это поистине устрашающее.

В этот момент, словно для получения полноты впечатлений, из-за значительной потери остойчивости при попутном движении с волной, опытный рулевой, старший матрос Федька Моисеев, неожиданно теряет контроль над курсом тральщика, не справившись с его инертностью при скатывании с очередной волны при движении под углом к ней. «Антилопу» немедленно разворачивает правым больным бортом аккурат под самую крутую и глубокую волну. Бедный тральщик с перепуга валится под неё, укладываясь на левый бок почти ровнёхонько с уровнем горизонта. Феликса едва не выбрасывает за борт вместе со скатывающейся с мостика за борт тонной воды. Между тем бездушная «свинья», набрав полную инерцию качения, со всего размаха всем весом наваливается – словно «нахальный» спустя тридцать лет на неокрепшие умы наших детишек! – на повидавшие виды кормовые леера левого борта возле кран-балки.

Чувство бесконечной безнадёги, а вслед за ней и подкатившей в очередной раз дурноты, несвоевременно душит командира в позыве… всеразрывающей внутренности беды.

Следующий вал, незамедлительно подкравшийся вслед за первым «нахальным», уж тут как тут, и готов с новой силой наброситься на, было, уже поднимающуюся и брыкающуюся из последних сил «Антилопу», экипаж.

«Ну, милая, давай, давай же, выручай, поднимайся».

«Ты можешь, должна».

«Ты справишься».

И та, словно подслушав мысли экипажа, направленные к ней со всех боевых постов и отсеков, сотрясаемая очередными ударами перекатывающего по её юту трала, несмело, но всё же непреклонно поднимается, отряхивается и, наконец, выпрыгивает в полный свой рост перед очередным непреодолимым валом стихии. А затем, вдруг – так бывает, бывает, правда-правда! – сама без какого-либо участия рулевого, отброшенного предыдущим беспрецедентным падением в бездну от штурвала, возвращает свой израненный нос на прежний нужный курс.

Ай да Антилопушка!

Ай да Умничка! Чудо!

Обезумевшая от бессилия волна с грохотом и воем валится многотонной тяжестью мимо борта корабля, лишь по касательной задевая корму и притихшего на пару секунд на ней «поросенка».

Антилопа облегчено выдыхает.

Обескураженный Федька Моисеев вскакивает с палубы и благодарно хватается за ручку штурвала.

Экипаж без команды осматривается в отсеках, на боевых постах.

Командир, преодолев очередной приступ непрекращающейся все эти восемь часов муки, тянет к себе «банан».

– Боц… боц… – икает он в замусоленный микрофон, – боц-ман, сроч… срочно на мостик.

– Есть, товарищ командир, – тут же, словно джин из старой лампы, со стороны рубки материализуется неутомимый старший матрос Стрельба, который, как и командир, почувствовав опасную вибрационную нагрузку на корпусе, сам без команды уже примчался сюда наверх на помощь.

– Свин… – тыча в сторону юта, давится желудочным соком лейтенант, – свинья.

– Понял, командир, – коротко выдыхает боцман.

Без лишних слов, эмоций и раздумий в одной лёгкой мокрой «робе» («рабочее платье» – удобная хлопчатобумажная повседневная форма одежды моряков) от часового боя с водой в трюмах Стрельба бросается вниз на ежеминутно заливаемую смертельно-холодной водой верхнюю палубу юта, где неистово скачет веселящийся двенадцатипудовый трал.

Как остановить его?

Как?

К счастью «Антилопа» в этот момент наконец-то заходит за спасительный мыс острова, волна, хотя по-прежнему легко и непринужденно запрыгивает на корму, то и дело нагоняя её, всё же становится значительно спокойней, миролюбивей. Но до места назначения ещё далеко, очень далеко, почти пять миль, за это время палуба корабля может не выдержать такой несанкционированной нагрузки.

– Может запустить гидравлику кран-балки? – первое, что приходит лихорадочно ищущему решения командиру в голову.

Впрочем, раскачиваясь на тросе, трал будет не менее опасен, чем теперь, да и риск срыва за борт матросов, которые станут его придерживать на бортовой качке, слишком велик!

Тогда, может быть, просто, столкнуть его за борт?

Пожалуй, это было б самым правильным решением. Но и столкнуть такую махину совсем даже небезопасно – придется ломать леера, а вместе с ними и всё, что висит на них, а значит полностью оголить левый борт кораблю, нанести ему немалый ущерб.