Капитан-лейтенант Савелий Горностаев всегда находил общий язык с подчиненными, какие бы сложные ребята ни оказывались в его электро-механической боевой части малого противолодочного корабля. В очередной раз направив на путь истинный бывшего разгильдяя, Савелий удовлетворенно потирал руки и выдавал свою излюбленную фразу, позаимствованную у основателя теории воспитания и образования французского философа и писателя Жан-Жака Руссо: «Нет плохих учеников, есть плохие учителя». Корабельные офицеры, воспитанные на противоположном и широко растиражированном флотском воспитательном тезисе – мол, куда матроса ни целуй, все равно там окажется задница, – к педагогическим успехам Горностаева относились с легкой иронией. Но никто из них никогда не отрицал, что для Савы не существует людей, не поддающихся перевоспитанию, а его простейший метод кнута и пряника сбою не дает.

– Сава, слышал, что у соседей приключилось? – как-то зайдя в каюту к Горностаеву, огорошил старпом. – Там у них свой Суарес объявился.

– Это какой такой Суарес? – принялся припоминать Горностаев. – Это который кусачий футболист из сборной Уругвая? Он еще на чемпионате мира итальянского защитника укусил и получил дисквалификацию?

– Он самый, – заулыбался старпом. И пояснил: – Там у них молодой лейтенант, командир моторной группы, никак не мог справиться с матросом по фамилии Муха. Тот литеху демонстративно игнорировал и чуть ли не посылал куда подальше. В конце концов вышел конфликт, и лейтенант, зная, что поднимать руку даже на самого недисциплинированного матроса недопустимо, взял и от бессилия укусил того за щеку. Но матрос Муха оказался ушлым. Поднял крик и принялся требовать военного прокурора и врача.

– Прокурора понятно для чего. А врач зачем? Неужели так сильно прокусил щеку? – удивился Горностаев.

– В том-то и дело, что не сильно. Пострадавший кричит, что командир моторной группы – псих, а врач понадобился, чтобы прописать матросу 40 уколов против бешенства. Короче, скандал поднялся неимоверный, начальники уже определили лейтенанта под домашний арест.

– А матроса? – поинтересовался Горностаев. – Наверное, на гауптвахту?

– Нет, Сава, – мрачно подытожил старпом. – Я тебе это рассказываю для того, чтобы ты постепенно вник в ситуацию. Этого матроса переводят на наш корабль. А если точнее, то в твое подразделение, ведь он по специальности – моторист. Ты у нас лучший воспитатель, это твой очередной вызов. Дерзай!

После ухода старпома появилась пища для размышлений. С одной стороны, лишние проблемы никому не нужны. Сава – командир боевой части, а не инспектор исправительно-трудовой колонии, куда направляют нарушителей закона. Кроме того, это военный корабль, где все подчиненно Корабельному уставу, предполагающему дисциплинированность всего экипажа. С другой стороны, старпом прав, это на самом деле профессиональный вызов. Неужели капитан-лейтенант Горностаев не справится с одним матросом, пусть даже самым дерзким, ушлым и хитрым? Да быть такого не может!

Матроса Муху привели на корабль после ужина. Сопровождавший его мичман выглядел радостным и довольным, словно с его плеч свалился тяжеленный груз. Передавая необходимые сопроводительные документы старшине команды мотористов, мичман не удержался и шепнул коллеге, мол, этого Муху нужно приковывать наручниками к пиллерсу. Иначе сбежит.

Старшина команды передал Горностаеву предупреждение соседей, но Сава привык доверять собственным впечатлениям. После того как матроса поставили на все виды довольствия и разместили в кубрике, командир БЧ-5 вызвал его к себе в каюту.

Говорят, первое впечатление самое верное. Если данное утверждение справедливо, то в каюту механика явилась точная копия актера Владимира Толоконникова, сыгравшего в кинофильме «Собачье сердце» Полиграфа Полиграфовича Шарикова. Похожая внешность, те же ужимки, недобрый и осторожный взгляд исподлобья. Единственное, чем отличался Муха от булгаковского персонажа, – он был повыше ростом, а на руках и шее синели непонятные по смыслу татуировки.

– Давайте знакомиться, – непринужденно и уважительно начал разговор Горностаев. – Я ваш командир – капитан-лейтенант Горностаев. А как вас звать-величать?

– Муха меня зовут, – с ехидцей ответил матрос. – Неужели не знаете?

– Я имел в виду ваше имя. По документам вы – Василий.

– Говорю же, я – Муха, – снова угрюмо принялся отстаивать свою версию имени матрос.

Сава не стал конфликтовать или переубеждать нового подчиненного, а лишь рассказал тому о подразделении, сделав главный акцент на отпуске, в котором хотя бы один раз побывали все матросы электро-механической боевой части. Для этого, объяснил командир, звезд с неба хватать не надо, а требуется лишь честно служить и не нарушать воинскую дисциплину. Но на Муху, похоже, эти слова впечатления не произвели. Он продолжал угрюмо смотреть куда-то поверх головы начальника. Его реакция на слова Горностаева была непонятна. На этом первое знакомство завершилось.

А ночью командира БЧ-5 вызвали из дома на корабль. Пропал Муха, которого под утро в пьяном состоянии задержал в городе милицейский наряд. Матроса определили на гарнизонную гауптвахту, после возвращения с которой все стало периодически повторяться. Для того чтобы сбежать с корабля и обмануть вахтенного у трапа, Муха применял каждый раз новый нестандартный метод. Однажды он якобы выносил на причал после приборки мусор, после чего его искали сутки. В другой раз самовольщик предъявил вахтенному у трапа где-то раздобытую карточку оповещения, сообщив, что направляется выполнять приказ командира. Его снова долго искали и обнаружили пьяного и довольного в общежитии педагогического техникума. После этого ушлый матрос имитировал приступ аппендицита и по дороге в госпиталь сбежал от сопровождавшего его фельдшера. Вырвавшись на свободу, Муха обязательно в хлам напивался, а затем с безразличием отбывал десять суток ареста на гауптвахте. После того как Муха, напялив на себя мичманскую шинель и шапку, нахально и степенно сошел с трапа корабля и снова наклюкался, у Горностаева не выдержали нервы. Сава уже смирился, что с появлением Мухи его подразделение из передовых стало постепенно считаться самым проблемным в соединении, а о нем самом заговорили как о показушнике, не сумевшем справиться с одним-единственным матросом. Все это было до глубины души обидно слышать, но главное – Горностаев никак не мог смириться, что его методы убеждения и принуждения никак не работают в отношении проклятого Мухи. Офицер перелопатил множество литературы, но ничего нового для себя в вопросах воспитания так и не нашел. Решение мгновенно созрело, когда на глаза ему случайно попался пошловатый анекдот, напечатанный в какой-то бульварной газетке: «Учеными доказано, что щелчок предохранителя пистолета заменяет 40 минут воспитательной беседы, а попадание пули в ногу практически бесповоротно меняет взгляды человека на жизнь…».

И тогда Горностаева осенило. Он не будет больше терпеть издевательства матроса, даже если ему придется прибегнуть к исключительным мерам воздействия на этого проклятого Муху.

В верхнем углу двери своей каюты 9-миллиметровым сверлом Сава сделал отверстие. Затем через друзей за бутылку «шила» раздобыл один холостой патрон. Когда Муха в очередной раз отсидел на гауптвахте срок за свои прегрешения и его доставили на корабль, где он принялся обдумывать очередную самовольную акцию, Горностаев по договоренности с коллегами заступил дежурным по живучести соединения. После ужина он пришел на родной корабль и приказал вызвать к нему в каюту Муху. Тот явился и все также угрюмо принялся что-то рассматривать поверх головы начальника.

– Ну все, Муха. Мне приказали применить к тебе исключительную меру наказания. Подходи, расписывайся, что ознакомлен.

Муха подошел и, не читая текста, безразлично поставил закорючку на листке бумаги, которую держал Горностаев.

– Так, молодец. Очень мужественно себя ведешь. Не скулишь и не плачешь. Иди, становись к двери, – продолжал Сава.

Муха подошел к двери. Лицо его выражало одно чувство: до чего ж вы мне все осточертели!

– Ладно, соблюдаем процедуру, – вздохнул Горностаев и принялся читать приговор: – Именем Российской Федерации… за многократные нарушения воинской дисциплины, выразившиеся в самовольных отлучках, пьянстве и т.д… приговорить матроса Муху Василия Ивановича… к исключительной мере наказания – расстрелу. Приговор привести в исполнение сразу после объявления. Время, число. Особые отметки: ознакомлен, не возражает, подпись – матрос Муха.

Механик достал пистолет и спокойно спросил: «Последнее желание имеется?» После этих слов Муха заметно занервничал и принялся лепетать что-то типа: он возражает, а механик не имеете права. Прежняя спесь и показное безразличие слетели с его лица, как пудра после пощечины. Он громко засопел и уже не смотрел поверх головы Горностаева, а пытался, как верный пес, заглянуть ему в глаза, надеясь отыскать там хотя бы намек на шутку.

– Если желаний нет, то приготовься. Больно не будет. За все в этой жизни необходимо платить. – Горностаев передернул затвор пистолета…

На глухой звук холостого выстрела сбежались почти все офицеры и мичманы МПК, находящиеся на борту. Распахнув дверь каюты механика, они стали свидетелями необычной картины. Некурящий прежде Горностаев сидел в кресле у стола и неумело курил сигарету. Увидев коллег, он стал виновато оправдываться, мол, промахнулся, осталась только дыра в двери. Там же, под дверью, полусидел-полулежал Муха: глаза навыкате, рот приоткрыт, штаны мокрые, а под ним целая лужа…

«Исключительная мера наказания» стала исключительной и по своим последствиям. Муха после пережитого стресса стал заикаться, у него появился энурез, с чем на корабле делать матросу нечего. В самоволки он больше не ходил, а был уволен по болезни прямо из госпиталя. Горностаева сначала хотели судить и уволить в запас, но затем, с учетом общеизвестности личности самого суперсамовольщика Мухи, механика просто сняли с должности и направили служить в самый отдаленный гарнизон флота. Говорят, уходя с корабля, Сава Горностаев на прощание вновь повторил своим коллегам излюбленную фразу, позаимствованную у Жан-Жака Руссо: «Нет плохих учеников, есть плохие учителя». Но теперь эта фраза звучала как-то иначе…