1. Это подтверждает Лев Любимов, сын виленского генерал-губернатора, который в своей книге «На чужбине», написанной в Советском Союзе после возвращения из эмиграции, так описывает ситуацию в петербургских салонах в годы Первой мировой войны: «В «Войне и мире» на обеде у старого князя Болконского все бранили правительство, но каждый останавливался или бывал останавливаем «на той границе, где суждение могло относиться к лицу государя императора». Начиная с осени 1916 года эта заповедная грань решительно перейдена. Царя бранят среди нас открыто:
– Как был в молодости средним офицериком, так и остался!
– Воли нет никакой!
– Эх, кабы Александр III воскрес!
– Или Николай Павлович!
В один голос говорят, что он неумен, фальшив, нерешителен, необразован. Бранят не меньше, чем среди «презренной» интеллигенции. Но там называют просто «Николаем», а у нас он по-прежнему «государь». Вот, в общем, вся разница. Зато царицу величают «гессенской мухой», а то и просто «Алисой», по ее основному имени».
2. Записка Петра Николаевича Дурново действительно была подана Николаю II в феврале 1914 года, но и до настоящего времени не установлено прочитал ли ее Император. Впервые она была опубликована в журнале «Красная новь» в 1922 году.
3. Алексей Ефимович Едрихин (псевдоним Вандам, годы жизни 1867–1933), генерал-майор, разведчик и автор многих трудов по геополитике. Это известное изречение он сделал во время англо-бурской войны, в которой участвовал на стороне буров.
4. Единственным князем в штабе Балтийского флота в это время был капитан 1-го ранга Михаил Борисович Черкасский, с 1916 г. флаг-капитан по оперативной части. Женщина, о которой упоминается в дневнике, – это легендарная русская разведчица Анна Ревельская, о которой впервые написал Валентин Пикуль в романе «Моонзунд».
5. Весьма вероятно, что гибель русской гвардии была частью заговора по свержению Императора, который вполне обозначился во властных верхах и генералитете к концу 1916 года. Не случайно один из главных заговорщиков, начальник штаба Верховного Главнокомандующего генерал Алексеев говорил весной того года: «Я знаю, что война кончится нашим поражением, что мы не можем кончить ее чем-нибудь другим».
6. Эти предсмертные слова Павла I приводит в своих мемуарах «Пятьдесят лет в строю» генерал-лейтенант Алексей Алексеевич Игнатьев.
7. Для того чтобы понять реакцию офицеров на отречение императора, можно привести свидетельство мичмана Бориса Бьеркелунда, после революции эмигрировавшего в Финляндию. В своих воспоминаниях он писал: «Одним из столпов всех установок был Царь. Это была личность для нас символическая, и за нее любой из нас должен был быть готов отдать все, вплоть до жизни. И вдруг этот Царь отказался быть Царем, и в то же время жизнь у нас стали отнимать за то, что мы готовы были отдать ее за Царя, и именно тогда, когда Царю она была совершенно не нужна».
8. Из Постановления Святейшего Синода от 9 марта 1917 года: «Ради многих жертв, принесенных для завоевания гражданской свободы, ради спасения ваших собственных семейств, ради счастья Родины оставьте в это великое историческое время всякие распри и несогласия, объединитесь в братской любви на благо России, доверьтесь Временному Правительству, все вместе и каждый в отдельности приложите все усилия, чтобы трудами и подвигами, молитвою и повиновением облегчить ему великое дело водворения новых начал государственной жизни и общим разумом вывести Россию на путь истинной свободы, счастья и славы».
9. Позднее ситуация еще больше обострилась. Из резолюции общего собрания команды штаба отрядов борьбы с подводными лодками Черноморского флота от 7 декабря 1917 г.: «Принимая во внимание плохо скрываемое, явно реакционное направление подавляющего большинства офицеров, их открытую ненависть к рабоче-крестьянской революции, холодным и огнестрельным оружием, отобранным у офицеров, вооружиться команде. Ни одного револьвера, ни одной сабли у офицеров быть не должно. Все виды оружия у них должны быть отобраны. Вооруженная контрреволюция является опасностью для революции». Заканчивалась резолюция откровенным разжиганием ненависти к командному составу. См.: А. П. Павленко. Офицеры, команды и комитеты Черноморского флота.
10. Генерал Петр Николаевич Врангель в своих воспоминаниях писал: «В Симферополе, столице Крыма, застал я оживление необычайное: шла регистрация офицеров: какие-то совещания, беспрерывно заседали разные комиссии. Начальник штаба полковник Макуха произвел на меня впечатление скромного и дельного офицера. Поглощенный всецело технической работой он, видимо, был далек от политики. Последняя оказалась окрашенной типичной керенщиной: предполагая опереться на армию, штатский крымский главковерх, так же как и коллега его в Петербурге, мыслил иметь армию демократизированную с соответствующими комитетами и комиссарами. С первых же слов моего свидания с Сайдаметом я убедился, что нам не по пути, о чем откровенно ему и сказал, заявив, что при этих условиях, я принять предлагаемую мне должность не могу». См.: Врангель П. Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). Часть 1. М.: Терра, 1992. С. 82–83.
11. Отношение многих монархически настроенных офицеров к генералам, возглавившим белое движение, достаточно эмоционально передает мичман Борис Бьеркелунд в своих воспоминаниях»: «Многие могут объяснить мой уход с поля брани в личную жизнь трусостью, но это неверно. Я руководствовался не этим чувством, а сознанием бесполезности жертвовать собою с вероятностью почти 100 % гибели за дело, которое спасти нельзя, особенно под начальством и руководством лиц, которые всю эту обстановку создали и которых я всей душой презирал».
12. 16 декабря 1917 года были приняты совместные декреты ВЦИК и СНК «О выборном начале и организации власти в армии» и «Об уравнении в правах всех военнослужащих». Там, в частности, написано:
«Осуществляя волю революционного народа о скорейшем и решительном уничтожении всех остатков прежнего неравенства в армии, Совет Народных Комиссаров постановляет:
1) Все чины и звания в армии, начиная с ефрейторского и кончая генеральским, упраздняются. Армия Российской Республики отныне состоит из свободных и равных друг другу граждан, носящих почетное звание солдат революционной армии.
2) Все преимущества, связанные с прежними чинами и званиями, равно как и все наружные отличия, отменяются.
3) Все титулования отменяются.
4) Все ордена и прочие знаки отличия отменяются.
5) С уничтожением офицерского звания уничтожаются все отдельные офицерские организации.
6) Существующий в действующей армии институт вестовых уничтожается.
Примечание. Вестовые остаются лишь при канцеляриях полка, комитетах и пр. войсковых организациях.
29 (16) декабря 1917 г.».
Опубликовано в № 35 «Газеты Временного Рабочего и Крестьянского Правительства» от 30 (17) декабря 1917 г.
13. Этот факт подтверждает княгиня Мария Владимировна Барятинская в своих воспоминаниях «Дневник русской княгини в большевистской тюрьме. Январь 1918».
14. Кроме Турции Сейдамет, как и все крымско-татарское правительство, ориентировался и на Германию. Известно его обращение к германскому императору, в котором было сказано следующее: «Есть одна великая личность, олицетворяющая собой Германию, великий гений германского народа… Этот гений, охвативший всю высокую германскую культуру, возвысивший ее в необычайную высь, есть не кто иной, как глава Великой Германии, Император Вильгельм». См.: газета «Крым». № 6. 21 мая 1918 г.
15. В своих мемуарах полковник Сергей Николаевич Сомов писал о положении в Севастополе после революции: «Товарищи и семечки переплелись с революцией неразрывными путами… Право загрязнять ими улицы явилось, кажется, единственным неоспоримым достижением «великой, бескровной», впоследствии пополнившимся еще достижением «великой Октябрьской» – правом безнаказанных убийств. «Семечки и убийства» – вот и все, для чего был разрушен трон и уничтожена Россия». Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р-6378. Оп. 1. Д. 1. Л. 2.
16. Об этом пишет княгиня Мария Владимировна Барятинская в своих уже упоминавшихся выше воспоминаниях «Дневник русской княгини в большевистской тюрьме. Январь 1918».
17. Генерал Врангель вспоминал: «В Мисхоре, Алупке и Симеизе большевистская пята ощущалась несравненно менее, нежели в Ялте. За два месяца, которые мы прожили в Мисхоре, было всего два-три обыска у некоторых лиц и то произведенные приехавшими из Ялты красногвардейцами. Мы совершенно избегли обысков». См.: Врангель Н. Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). Часть 1. М.: Терра, 1992. С. 94.
18. Очевидец событий князь Владимир Андреевич Оболенский, председатель Земской управы Таврической губернии в годы гражданской войны, в своих воспоминаниях отмечал: «Впоследствии, познакомившись с политикой немцев в Крыму, я понял, что это восстание было делом рук немецкого штаба. Немцам, стремившимся создать из Крыма самостоятельное мусульманское государство, которое находилось бы в сфере их влияния, нужно было, чтобы татарское население проявило активность и якобы само освободило себя от «русского», т. е. большевистского ига. Из победоносного восстания, естественно, возникло бы татарское национальное правительство и немцы делали бы вид, что лишь поддерживают власть, выдвинутую самим народом. Вероятно, эти соображения заставили их выжидать в Симферополе результатов татарского восстания».
19. Эти настроения севастопольских матросов нашли отражение в воспоминаниях генерала Врангеля: «Около полудня мне пришли доложить, что отряд матросов находится в саду, и посты выставлены у входа в усадьбу. Я прошел в сад и увидел человек пятнадцать матросов и вооруженных штатских, столпившихся у балкона:
– Кто здесь старший? – спросил я.
Вышел какой-то матрос.
– Вот, заявляю вам, что я генерал, а это, – указал я на моего шурина, – тоже офицер – ротмистр. Знайте, что мы не скрываемся.
О нашем присутствии матросы, видимо, уже знали.
– Это хорошо, – сказал назвавший себя старшим, – мы никого не трогаем, кроме тех, кто воюет с нами.
– Мы только с татарами воюем, – сказал другой, – матушка Екатерина еще Крым к России присоединила, а они теперь отлагаются…
Как часто впоследствии вспоминал я эти слова, столь знаменательные в устах представителя «сознательного» сторонника красного интернационала». См.: Врангель Н.Н. Воспоминания. Южный фронт (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). Часть 1. М.: Терра, 1992. С. 84–85.
20. В своих воспоминаниях в эмиграции контр-адмирал Тихменев так определил мотивы своего решения: «Ценою унижения я решил спасти флот».
21. Все магазины, склады и мастерские порта перешли в подчинение немецких офицеров, забиравших из них материалы и инвентарь без всяких документов, «причем забор их носит характер, если можно так выразиться, чисто стихийный, неоправдываемый надобностью… немцы и австрийцы грабили все, что только можно, официально именуя это «военной добычей»».
См.: Пученков А.С. Антибольшевистское движение на Юге и Юго-Западе России (ноябрь 1917 – январь 1919 гг.): Идеология, политика, основы режима власти /диссертация на соискание ученой степени доктора исторических наук. СПб., 2014.
22. В своих мемуарах гетман Скоропадский писал: «Украина же не может жить, не владея Крымом, это будет какое-то туловище без ног. Крым должен принадлежать Украине, на каких условиях, это безразлично, будет ли это полное слияние или широкая автономия, последнее должно зависеть от желания самих крымцев, но нам надо быть вполне обеспеченными от враждебных действий со стороны Крыма. В смысле же экономическом Крым фактически не может существовать без нас».
23. Генерал М. А. Сулькевич заявлял в 1918 году: «Мое правительство не было ни за Украину, ни против нее, а стремилось лишь к установлению добрососедских отношений, одинаково полезных и нужных как для Украины, так и для Крыма. После того, как я сообщил в Киев о моем новом назначении, я неожиданно получил от украинского правительства телеграмму, адресованную мне как «губерниальному старосте» на украинском языке. Я ответил, что я не «староста», а глава правительства самостоятельного края, и что я прошу установить сношения между нами на общественном языке – на русском. Этот мой поступок объявили в Киеве «разрывом дипломатических отношений». Мы, т. е. крымское правительство, послало своего уполномоченного в Киев для установления экономического соглашения, но оно там натолкнулось на абсолютно закрытые двери». См.: Александр Пученков: Независимый Крым в 1918 году.
24. Троцкий в своем дневнике в эмиграции отмечал: «По существу, решение было не только целесообразно, но и необходимо. Суровость расплаты показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для того, чтоб запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди полная победа или полная гибель». См.: Троцкий Л. Д. Дневники и письма. М.: Издательство гуманитарной литературы, 1994. С. 117–118.
25. По свидетельству князя Владимира Андреевича Оболенского, к правительству Сулькевича «все, кроме татар, принимавших всерьез его лубочно-национальный фасад, относились…. враждебно, одни за реакционность, другие за германофильство и сепаратизм, третьи за особые дефекты, связанные с личностью его главы, генерала Сулькевича. Говорили о неимоверно развившемся взяточничестве, с негодованием наблюдали за безнаказанным процветанием во всех городах Крыма игорных притонов, и «знающие» люди по секрету сообщали знакомым о том, что владельцы этих притонов связаны какими-то таинственными нитями с главой правительства. Возможно, что эти слухи были недостаточно проверены, но во всяком случае непопулярность правительства росла не по дням, а по часам. Именно Сулькевич назначен виновником всех крымских несчастий, в том числе и за замаскированную антирусскую политику».
26. В письме военному министру правительства А. В. Колчака генералу Н. А. Степанову, датированному декабрем 1918, А. И. Деникин сообщал о том, что «Крымский полуостров входит в сферу действий Добровольческой армии по соглашению с местным краевым правительством и занят частями Добровольческой армии, также начинается производство мобилизации…».
27. Тогдашний министр внешних сношений Крыма Максим Моисеевич Винавер писал о цели перемещения своего министерства в Севастополь: «Перемещение в Севастополь было только одною из мер, направленных к более усиленному воздействию на союзников. Воздействие на людей, до такой степени невежественных в наших делах, не могло ограничиться личными беседами с начальством, как бы они ни были многочисленны… Необходимо было информировать наших друзей о таких элементарных вещах, о коих даже не всегда удобно возбуждать вопрос в разговоре; необходимо было к тому же информировать не одних адмиралов и командиров, а большой штат офицеров морских, а впоследствии и сухопутных, и даже низших военных чинов – морских и сухопутных».
28. По свидетельству участника этих событий: «Наконец-то прибыли в Ялту сегодня первые представители союзников, английский миноносец «Senator» и французский «Dehorter». Как только сменился с поста, сейчас же побежал на мол. Тут… целое море голов. Оба судна обсыпаны публикой, с интересом рассматривающей долгожданных союзников. Сами союзники, английские и французские моряки, тоже в свою очередь облепили перила и с любопытством изучали нас русских. Вечером «весь город», верней, все главные кафе забиты ялтинской публикой и иностранными матросами и офицерами. Их угощают, как друзей и освободителей, так как уверены теперь, что скоро будет fnish большевикам. Повсюду радость и веселье. Радость необыкновенная. Но настроение такое только у так называемой буржуазии и интеллигенции, у рабочих же совсем не то, и, идя вечером домой, мне пришлось слышать ропот негодования против притянутых «иностранных наемников»». См.: Архив русской революции. В 22 т. М.: Терра, Политиздат, 1991. Т.4. Дневник обывателя – А.В. С. 262.
29. Генерал Деникин в своих воспоминаниях «Очерки русской смуты» писал, что рабочие требовали возвращения советской власти: «Севастополь – наша база – представлял собой котел, ежеминутно готовый взорваться».
30. Данная эвакуация описана Марией Владимировной Барятинской в воспоминаниях «Дневник русской княгини в большевистской тюрьме. Январь 1918».
31. Как вспоминал князь Владимир Андреевич Оболенский: «Если год назад жители Крыма страдали от кровавых подвигов севастопольских матросов и вообще от всех ужасов анархии, то теперь тяжесть большевистского управления заключалась, скорее, в обратном – в стремлении регламентировать жизнь в мельчайших ее проявлениях. В городах все помещения были переписаны, квартиры и комнаты вымерены и перенумерованы, и жителей разверстывали по этим нумерованным комнатам, как вещи по кладовым. Была, как и в других местах, введена трудовая повинность. На улицах устраивали облавы на прохожих, гнали случайно пойманных людей грузить поезда или возили на фронт копать окопы. Но убийств и расстрелов, из страха перед которыми столько народа бежало из Крыма, не было. За все три месяца пребывания большевиков в Крыму было расстреляно лишь несколько человек в Ялте, и то уже перед самым уходом большевиков, в суете и панике».
32. Эти убийства подробно отражены в Деле № 1 Особой комиссии по расследованию злодеяний большевиков, состоящей при Верховном Главнокомандующем Вооруженными Силами Юга России, а конкретно в Акте расследовании по делу об аресте и убийстве заложников в Пятигорске в октябре 1918 года.
33. Александр Илларионович граф Воронцов-Дашков был четвертым и самым младшим сыном наместника на Кавказе графа Иллариона Ивановича Воронцова-Дашкова и его жены Елизаветы Андреевны, урожденной графини Шуваловой. Входил в состав Высшей комиссии правительственного надзора, которая была создана 12 (25) сентября 1920 года в Севастополе приказом № 3626 генерал-лейтенанта барона П. Н. Врангеля. Его старший брат Илларион Илларионович граф Воронцов-Дашков в 1909–1914 годах состоял адъютантом великого князя Михаила Александровича, при этом оставаясь в списках лейб-гвардии Гусарского полка. В Гражданскую войну принимал участие в организации вооруженного выступления казаков на территории Терской области в июне-ноябре 1918 года. Граф Дмитрий Сергеевич Шереметев, полковник Кавалергардского полка, флигель-адъютант, был женат на их сестре Ирине Илларионовне. В период гражданской войны он воевал на стороне Белой армии и принимал участие в организации эвакуации из Крыма.
34. Из членов династии Романовых в белом движении участвовал пасынок великого князя Николая Николаевича капитан 2-го ранга Сергей Георгиевич Романовский, герцог Лейхтенбергский. Что касается русской аристократии, то, по мнению убежденного монархиста, члена Особой комиссии при Главнокомандующем Вооруженными Силами на Юге России по расследованию злодеяний большевиков Николая Васильевича Краинского, – «аристократия играла в белом движении жалкую роль и не выполнила своего исторического назначения. Да и во всей революции она играла недостойную роль, в начале ее покинув своего Императора. Дело тут не в крови, а в наследственных традициях и преданиях рода, связанного с военной историей России. И когда Великий Князь Андрей Владимирович рвался поступить в ряды бойцов белых армий, ему было грубо отказано. Единственный из вождей и полководцев аристократического происхождения и связанный с Императором как офицер конной гвардии, барон Врангель, также пошатнулся в своей идеологии, и от императорского штандарта свернул к программе, выработанной Струве. Вот тот бред революционного психоза, который захватил, безусловно, честных людей и героев старой России, чтобы повести их на путь бесславия и отречения от всего святого, что на протяжении веков составляло доблесть русского воина и русского богатыря».
35. Эта мысль отчетливо пронизывает воспоминания немецкого гросс-адмирала А. фон Тирпица. См.: А. фон Тирпиц. Воспоминания. М.: Военное издательство Министерства обороны Союза ССР, 1957. С. 307.
36. См.: Мордвинов А. А. Из пережитого. Воспоминания флигель-адъютанта императора Николая II. Т.1. М.: Кучково поле, 2014. С. 514.
37. См. в частности: Архив русской революции. В 22 т. М.: Терра, Политиздат, 1991. Т.7. Побежденные – Г. Виллиам. С. 233.
38. Один из известных и лично знакомых с Лениным революционеров Георгий Александрович Соломон (Исецкий) написал в эмиграции после ухода с советской службы в книге «Среди красных вождей» – «несчастная Россия, несчастный русский народ, которым правят преступники и душевнобольные».
Император Николай II в морской форме
Старший лейтенант Гвардейского Морского экипажа Николай Родионов в парадной форме (1916 год)
Офицеры Гвардейского Морского экипажа (начало ХХ века)
Офицеры крейсера «Аскольд» (1915 год)