Думая о судьбе автора дневника, этого безвестного русского морского офицера, одного из многих, чьи имена не сохранились в истории, невольно вспоминаются слова из знаменитой морской песни – «не скажут ни камень, ни крест, где легли во славу мы русского флага». Только во славу какого флага погиб он, и погиб ли вообще? Мне трудно представить, что его расстреляли так, как это описал Анатолий Иванович Степанов. Мне почему-то кажется, что он мог погибнуть только с оружием в руках, как и положено русскому офицеру, хотя на гражданской войне происходит всякое – к ней нельзя подходить с обычными мерками.

Я долго пытался найти в государственном военно-морском архиве послужной список капитана 1-го ранга Николая Викторовича Орлова, но его там почему-то не оказалось, хотя фамилия, имя и отчество этого офицера иногда упоминаются в служебных рапортах и дневниках его современников. Он действительно закончил Морское училище и значится в числе его выпускников. Имеются также и отрывочные сведения о производстве Николая Викторовича в мичманы и последующие морские чины. Есть сведения о пожаловании его орденами Станислава 3-й степени с мечами и бантом, Анны 3-й степени, Владимира 4-й степени, французским орденом офицерского «Почетного легиона». Известно также, что он женился на Зеленой Марии Алексеевне, и у них родилась дочь Наталья. Таким образом, нет, казалось бы, никаких оснований сомневаться в подлинности тех сведений, которые он приводит о себе в своем дневнике.

Но у меня часто возникал вопрос – уж не мистификация ли этот дневник? Тогда зачем и кому это могло понадобиться? Ведь этот дневник не исторический документ, по отношению к которому у власть предержащих часто возникает соблазн что-то исправить или чем-то дополнить в выгодном для себя ключе, – это все-таки личные записки. Потом, Николай Викторович не занимал сколь-нибудь значимых государственных постов, чтобы кому-то понадобилось бы заниматься этим неблагодарным делом. Судя по дневнику, он не был близок к императорскому двору, хотя в числе его давних знакомых имелись и представители высшей аристократии, к которым принадлежал и он сам по праву рождения.

Тем не менее некоторые странности бросились мне в глаза и, надеюсь, моим читателям тоже. В частности, невольно поражает исключительная осведомленность Николая Викторовича Орлова о событиях, происходивших в те далекие годы, осведомленность, которой не можешь не удивляться, и даже в определенной мере восхищаться. Я проверил почти все сведения, приведенные в дневнике, по историческим источникам и по воспоминаниям современников, часть из которых была опубликована Гессеном в 1922 году в Берлине в многотомном издании под названием «Архив русской революции». При этом я по возможности избегал обращаться к мемуарам известных политических и военных деятелей того времени, поскольку читать их часто просто невыносимо – гипертрофированное самолюбие их авторов буквально пронизывает все эти сочинения. К тому же, лейтмотив мемуарной литературы до примитивности банален – «я предупреждал», «я говорил», «я предсказывал» и это бесконечные «я, я, я…» безраздельно господствуют в воспоминаниях тех или иных исторических личностей. Гораздо интереснее ознакомиться с наблюдениями обыкновенных людей того времени, вне зависимости от того, к какому сословию или слою общества они принадлежали.

В результате мне пришлось сделать вывод, что сведения, приведенные в дневнике Николая Викторовича Орлова, не искажены, не подтасованы и, как мне кажется, полностью соответствует реалиям той эпохи. То есть они в высшей степени объективны, невзирая на ясно выраженные монархические убеждения самого автора. Чтобы не отвлекать внимание читателей, часть этих сведений я пронумеровал в тексте и вынес в приложение.

В связи с указанным обстоятельством хотелось бы заметить, что, по моему мнению, монархические убеждения Николая Викторовича отнюдь не мешали ему видеть изъяны империи, в конечном счете погубившие ее. Главную причину ее гибели он справедливо, как мне представляется, видел в падении нравственных устоев в российском обществе, в первую очередь, в среде дворянства и аристократии. Родственник царя и один из убийц Распутина князь Феликс Феликсович Юсупов, он же граф Сумароков-Эльстон, уже в эмиграции писал, что «немного оставалось семей, хранивших традиции старой Руси. Русские аристократы стали космополитами. Поклонялись они иностранщине и то и дело ездили за границу». Поэтому, по его же словам, в ту пору революцией в России грезили все и везде, в том числе и в аристократических салонах.

Конечно, у автора дневника, как почти у всех убежденных монархистов того времени, есть желание считать все беды России следствием «масонского заговора», но документальных подтверждений этому нет и, в сущности, быть не может. Но даже если это и так, то это отнюдь не снимает с русской национальной элиты исторической ответственности за крушение империи. Потом хорошо известно и стремление самих масонов любыми способами подчеркнуть свои силу и влияние, всячески преувеличивая собственную значимость в тех или иных исторических событиях.

Но тогда возникает естественный вопрос: откуда у отставного морского офицера, работавшего в Богом забытой обсерватории в Симеизе, такая осведомленность? Естественно, что для морских офицеров, которые традиционно являлись одними из наиболее образованных представителей русского офицерского корпуса, характерен достаточно широкий кругозор и повышенный интерес к вопросам государственного строительства и в целом к политике. Это, в частности, подтверждают изданные в «Архиве русской революции» Гессена (том 10) «Записки белогвардейца – лейтенанта NN». Неизвестный морской офицер дает в них, как мне кажется, достаточно объективную картину политического и социально-экономического положения России в то время. Но все-таки это далеко неполное объяснение.

Единственный для меня более-менее убедительный ответ, который я дал самому себе в самом начале исследования, что, скорее всего, Николай Викторович служил в военно-морской разведке, и некоторые признаки этого, казалось бы, вполне логичного вывода, можно найти в его дневнике. В нем он, в частности, рассказывает о своей беседе с Колчаком по поводу задач созданного после русско-японской войны Морского генерального штаба. Но ведь Колчак был назначен туда начальником Статистического отделения, то есть, говоря другими словами, разведывательного отдела. Мельком автор дневника пишет и о командующем Балтийским флотом вице-адмирале Адриане Ивановиче Непенине, но всем историкам хорошо известно, что тот в чине капитана 1-го ранга был начальником связи флота или, говоря современным языком, все той же разведки. Упоминая в дневнике о потере немцами в ноябре 1916 года семи эсминцев, подорвавшихся на русских минах, Николай Викторович почему-то ссылается на женщину. Но только в конце прошлого века стало известно, что успехом этой операции Россия обязана легенде русской разведки, вошедшей в историю под именем Анны Ревельской. Но только существовала ли она на самом деле? Многие историки сомневаются в этом, впрочем, и Николай Викторович не дает точного ответа на этот вопрос, упоминая в данном контексте также и о флаг-капитане по оперативной части штаба Балтийского флота князе Михаиле Борисовиче Черкасском.

Казалось бы, все логично, но есть одна настораживающая деталь – сведения, которые дает в своем дневнике Николай Викторович, не укладываются в прокрустово ложе отчетов военно-морской разведки. Не меньший интерес вызывают у него политические, экономические и государственные вопросы. В его поле зрения были многие самые важные события того времени, даже те, которые казались тогда малозначимыми для современников – деятельность Государственной думы, приход к власти большевиков, разгон Учредительного собрания и др.

Может быть, как мне потом пришло в голову, он напрямую работал с Разведывательным управлением Генерального штаба, начальником которого с апреля 1917 года был генерал-майор Николай Михайлович Потапов, перешедший потом в июне того же года на сторону большевиков? Но об этом, теперь можно только догадываться. Нет сведений и о том, что он контактировал со знаменитым русским разведчиком генерал-майором Николаем Степановичем Батюшиным, который в период Гражданской войны находился в армии генерала Деникина, но никаких официальных постов в ней не занимал. Можно, конечно, предположить, что Николай Степанович упоминается в дневнике под именем генерала Б., но имел ли ввиду автор дневника Батюшина или кого-либо другого, установить сейчас невозможно.

Что касается встреч Николая Викторовича Орлова с разведчиком и полковником императорского Генерального штаба, а в последующем генерал-майором, Александром Дмитриевичем Нечволодовым, то они касались, судя по дневнику, только общих вопросов государственной политики.

В этой связи следует отметить, что для историка небезынтересен вопрос о личной разведке последнего российского императора или дворцовой полиции, как она официально называлась. В ней состояли чиновниками для особых поручений и некоторые отставные офицеры. Но до настоящего времени никаких достоверных сведений о ней нет и приходит на ум только фамилия генерал-майора Александра Ивановича Спиридовича – начальника личной охраны Николая II. Но ничего, что указывало бы на близость Николая Викторовича к данному деятелю, в дневнике нет. Следовательно, это предположение не подкреплено никакими документальными данными.

Правда есть еще один известный разведчик, принимавший участие в деле полковника Мясоедова, повешенного по официальной версии за шпионаж в пользу Германии, – это действительный статский советник Владимир Григорьевич Орлов. Как предполагается, именно о нем в достаточно нелицеприятном свете упоминает в своих мемуарах флигель-адъютант Николая II полковник Анатолий Александрович Мордвинов [36]. Но там он пишет об офицере, не называя его фамилии, а Владимир Григорьевич был на штатской службе. Но даже если это так, то это замечание Мордвинова вряд ли справедливо, – действительный статский советник Орлов был убежденным монархистом и достаточно смелым человеком, негативно относившимся и к красным, и к белым но, по иронии судьбы, служившим и у тех, и у других. Он некоторое время работал в органах ВЧК под началом Дзержинского, был о нем самого высокого мнения и только после восстания левых эсеров перешел к белым. Оставил после себя интересные мемуары под названием «Двойной агент. Записки русского контрразведчика», в которых весьма положительно отзывался о руководителе карательных органов Советской России. Поэтому до сих пор остается непонятным, что же все-таки объединяло этих совершенно разных людей – убежденного монархиста Владимира Григорьевича Орлова и видного большевика, каким был Дзержинский. Но можно смело констатировать, что политические взгляды своего однофамильца были близки Николаю Викторовичу, это понятно из представленного текста, возможно даже, что он его родственник, но вряд ли он автор этого дневника.

Но вот в какой степени «пламенный рыцарь революции» Феликс Эдмундович обладал реальной политической властью, а в какой являлся лишь марионеткой в руках недружественных России сил – этот, казалось бы, наивный вопрос имеет под собой весьма веские основания. Ведь его заместителем, но скорее всего фактическим руководителем карательных органов большевиков был небезызвестный Ян Петерс – террорист и грабитель, промышлявший в начале века не где-нибудь, а в туманном Альбионе. Как ни странно, английский суд освободил его от уголовной ответственности и этим он обязан не кому-нибудь, а любимой кузине Уинстона Черчилля – Клэр Шеридан. Затем он женился на дочери лондонского банкира, который вначале резко возражал против подобного мезальянса, но затем – о чудо! – дал свое согласие и даже осыпал будущего зятя комплиментами. Казалось, Петерсу оставалось только радоваться жизни в Лондоне и благодарить фортуну за такой феерический взлет по социальной лестнице. Но у этого «последнего романтика революционных боев», как впоследствии называл его Сталин, и, как нетрудно предположить, и у его хозяев, имелись другие планы. Вскоре после свадьбы Петерс возвращается в Россию и становится (ни много ни мало!) заместителем Дзержинского и даже возглавляет ВЧК на короткое время во время мятежа левых эсеров. Он привел в эту организацию отъявленных бандитов, своих земляков, которым, конечно же, основательно внушили, что «главные враги революции» – это офицеры, православное духовенство и вообще все образованные русские люди. К ним присоединились и другие маргинализованные представители национальных меньшинств или инородцев, как их тогда называли в России. Добавить!

Таким образом, продолжился процесс, который известный публицист Михаил Осипович Меньшиков, бывший в молодости морским офицером, называл «внутренним завоеванием». Проникла эта зараза и в русский народ – взять хотя бы для примера небезызвестного «товарища» Дыбенко – первого наркома по морским делам молодой Советской республики. В своих мемуарах он хвастался тем, что в годы войны портил продовольствие, чтобы вызвать «негодование» против царизма, а в период революции призывал к уничтожению всех морских офицеров. Безусловно, такие персоны с радостью восприняли установки на разбой, результатом которого стала кровавая вакханалия на всем пространстве бывшей империи. Но надо «отдать должное» Петерсу – этот «романтик революции» сумел совместить бессудные расстрелы с откровенными грабежами, благо для этого у него имелись все возможности – он отвечал за финансовую деятельность в ВЧК. Нетрудно предположить, что весомая часть награбленного отправлялась в Лондон, в котором находились его хозяева и его семья.

До настоящего времени как образ жизни, так и обстоятельства смерти этого «товарища» вызывают много вопросов, на которые невозможно получить убедительные ответы, но нас в данном случае интересуют судьбы русских морских офицеров, связанные с перипетиями становления карательных органов советского государства. В этой связи весьма показательным является жизненный путь лейтенанта императорского флота Александра Николаевича Бахтина, принявшего, как и многие другие офицеры, сторону большевиков. В 1919 году он, будучи командиром подводной лодки «Пантера», потопил в Финском заливе английский эсминец «Виттория», за что был награжден орденом Красного знамени. Казалось бы, карьера в советском флоте ему обеспечена. Однако, по иронии судьбы, в 1926 году его арестовали, и хотя через некоторое время он добился освобождения и вернулся в Ленинград из Соловецкого лагеря, но, увы! вскоре скоропостижно умер в возрасте всего 37 лет. Характерно, что Бахтин до конца своей короткой жизни был убежден, что англичане никогда не простят ему гибели своего эсминца. Так ли это или нет – судить читателю, но косвенные признаки, связанные с биографией Петерса, вполне подтверждают эту версию.

Если возвратиться к судьбе Николая Викторовича Орлова и его отношения к разведывательным органам империи, то необходимо признать, что высказанные выше соображения только видимая часть айсберга – российские императоры со времен Александра I имели личную разведку, о существовании которой никто не знал, кроме самого императора. Фамилии ее сотрудников не вносились в штатное расписание, их встречи с императором нигде не фиксировались, или отмечались под псевдонимами. Был ли Николай Викторович личным агентом последнего русского императора неизвестно, хотя это, конечно, не исключено. Николай II, конечно, знал о готовящемся заговоре, скрыть это было невозможно, но он не придавал получаемым сведениям сколь-нибудь серьезного значения. Можно с высокой вероятностью предположить, что накануне отречения император получил заверения о неизменности обязательств в отношении России и себя лично от тех лиц, которым он всецело доверял. Возможно, это был его двоюродный брат английский король Георг V, возможно, это были другие личности или структуры, сейчас об этом остается только догадываться.

Отчасти в пользу этой версии говорит и то обстоятельство, что в дневнике нет сведений, тем более даже намека, об участии Николая Викторовича в деятельности враждебных как Временному правительству, так и большевикам, организаций. К ним относились такие объединения, как Военный отдел Республиканского центра, Военная лига, Союз офицеров армии и флота и другие группировки, по преимуществу монархической направленности, но по сути – аполитичные. Нет его и в списках Национального центра, существовавшего с 1917 по 1920 годы. Необходимо отметить, что в этих организациях, по воспоминаниям современников, было полно провокаторов, к тому же они не имели сколь-нибудь значимых финансовых ресурсов, фактически это были просто собрания по интересам.

Таким образом фамилии Орлова мы там тоже не находим, но то обстоятельство, что он мог принадлежать к глубоко законспирированной монархической организации, сомнений у меня не вызывает. Он довольно скептически относился к Белому движению, понимая всю его обреченность. Но ведь и в нем действовали тайные монархические организации офицеров, которые независимо от командования выносили и приводили в исполнение смертные приговоры лицам, которых они по тем или иным соображениям считали изменниками [37]. В частности, поручик Мстислав Алексеевич Харузин, убивший в апреле 1920 года в Константинополе генерала Романовского – бывшего начальника штаба Деникина, предположительно, состоял в такой организации. Есть версия, что именно ее руководство и вынесло Романовскому смертный приговор, считая его продавшимся большевикам и, соответственно, главным виновником неудач Белой армии. Состоял ли Николай Викторович в такой организации? Вопрос остается открытым, но даже если это и так, то вряд ли он одобрил бы подобные бессудные убийства, – не то воспитание и образование получил этот офицер. Легко убить человека, гораздо труднее убить идею, а ведь именно в борьбе идей решаются судьбы империй и цивилизаций.

И поэтому, когда снова задаешь себе прежний вопрос: «А был ли Николай Викторович Орлов автором этого дневника?» – то при ближайшем рассмотрении он оказывается бессмысленным, потому что этот русский офицер писал не для публики и не для посмертной славы, он писал для правды, как он ее понимал, исходя из своих внутренних убеждений.

Ничего не прояснило для меня и изучение биографий его современников, а также его знакомых и родственников. У многих из них жизненные перипетии не менее странны и непонятны, чем у автора дневника. Взять хотя бы судьбу вице-адмирала Александра Васильевича Немитца, бросившего в 1918 году Черноморский флот, которым он командовал, и приговоренного за это к расстрелу. Но этот приговор почему-то отменил сам Ленин. В последующем за весь советский период Немитц ни разу не был не только арестован, но даже задержан, хотя имел родственников, участвовавших в Белом движении и живших потом за границей. Судьба бывшего начальника разведывательного управления Генерального штаба (генерал-квартирмейстера) генерал-лейтенанта Николая Михайловича Потапова тоже представляет определенную загадку – в советское время он не подвергался ни арестам, ни ссылкам и умер своей смертью после окончания Великой Отечественной войны. Можно, конечно, сказать, что он оказал неоценимые услуги большевикам, а разве таковые не были сделаны бывшим военным министром Временного правительства генерал-майором Александром Ивановичем Верховским, расстрелянным в звании комбрига Красной армии в 1938 году? Поражает некоторых историков и судьба небезызвестной Розы Землячки, «пламенной большевички», организовавшей совместно с Бела Куном кровавый террор в Крыму в 1920 году. Но если Бела Кун получил заслуженную расплату в 1937 году, то она дожила благополучно до 1947 года, умерла своей смертью и была похоронена в кремлевской стене. Более того, с 1939 по 1943 год она являлась заместителем председателя Совета народных комиссаров, то есть самого Сталина, и до сих пор в Москве имеются мемориальные доски с ее именем. И таких примеров можно привести достаточно много.

Многие из офицеров и представителей аристократии, о которых упоминает Николай Викторович, были казнены в Крыму после прихода большевиков. В частности, в декабре 1920 года в окрестностях Ялты в Багреевке (так на местном жаргоне называлась дача присяжного поверенного Фролова-Багреева) была расстреляна беременная четвертым ребенком урожденная княжна Ирина Владимировна Барятинская, в замужестве Мальцова. Вместе с ней убили и ее мужа – полковника Сергея Ивановича, хотя тот и не служил в Белой армии, а также ее свекра – генерала в отставке Ивана Сергеевича. Не пощадили также и ее мать княгиню Надежду Александровну Барятинскую (урожденную графиню Стенбок-Фермор), последнюю хозяйку знаменитого фамильного имения «Марьино» в Курской губернии. Она перенесла инсульт и передвигалась на инвалидной коляске, но и это не спасло ее от расстрела. Все они, ранее эмигрировавшие в Европу в 1919 году вместе с бывшей императрицей Марией Федоровной, вернулись в Крым когда на полуострове власть перешла к Врангелю. Вторично бежать после его разгрома у них не было желания и, таким образом, к своему глубокому несчастью, они возвратились на Родину, чтобы быть расстрелянными по приговору «тройки» особого отдела ВЧК. Вместе с ними отправились в мир иной и многие их родственники и знакомые, общим числом более двухсот «контрреволюционеров» и «разной сволочи», как указано в доносах тех лет.

Но далеко не всех постигла такая судьба. Зимой 1918 года княгиня Мария Владимировна Барятинская, оставшаяся вдовой после смерти своего второго мужа Ивана Викторовича, была арестована и как «реакционерка» провела несколько недель в ялтинской тюрьме, о чем позднее написала в своих воспоминаниях под названием «Дневник русской княгини в большевистской тюрьме». В ноябре 1920 года она окончательно эмигрировала во Францию и умерла в Каннах в 1937 году, где и была похоронена.

Часто упоминавшаяся в дневнике Николая Викторовича последняя хозяйка Воронцовского дворца Елизавета Андреевна Воронцова-Дашкова убыла с семьей в Германию в 1918 году, там умерла через шесть лет и была похоронена в фамильном склепе графов Шуваловых в городе Висбадене.

Что касается Ольги Дмитриевны Новосильцевой, то никаких ее следов мне найти не удалось. Во Франции, где скорее всего она могла быть похоронена, на русских кладбищах в Сент-Женевьев де Буа, в Ницце, Ментоне, Каннах нет могилы с таким именем. А может быть, она просто переменила фамилию, но обычно на женских русских могильных плитах указывается и девичья фамилия. К тому же фамилия Новосильцевых одна из древнейших в России и внесена в Бархатную книгу, поэтому мне трудно представить чтобы не осталось никаких следов ее пребывания в эмиграции. Но, тем не менее, это так. Как мне показалось, судя по описанию в дневнике, она чем-то напоминает Варвару Ермолаевну Новосильцеву, портрет которой кисти Рокотова хранится в Третьяковской галерее. Лукавые и насмешливые глаза смотрят на зрителя и, кажется, задают вопрос, о содержании которого можно только догадываться. Может быть, эта загадочность наследственная черта девушек из этого знаменитого рода?

Я, без сомнения, буду продолжать поиски, хотя и понимаю, что найти хоть какие-то следы Ольги Дмитриевны будет проблематично, установить истину спустя столетие практически невозможно. Да и нужно ли? Сколько таких выброшенных на чужбину русских людей исчезли навсегда, не оставив после себя ничего, даже тени воспоминаний! Да и в самой России до настоящего времени уничтоженные кладбища, разрушенные старинные церкви, разоренные дворянские усадьбы постоянно напоминают о том страшном времени.

Возвращаясь к судьбе автора дневника, невольно задаешь себе странные вопросы: во имя чего, во имя каких идеалов была сломана, а возможно, и насильственно прервана жизнь капитана 1-го ранга Николая Викторовича Орлова? Был человек и нет его, даже следа не осталось, если не считать таковым чудом уцелевший дневник. Но ведь он и другие безвременно погибшие русские офицеры, честно служили своему Отечеству, не изменили данной ими присяге, умели любить и умели сражаться. Для них императорская Россия отнюдь не была «исчадием зла» и «тюрьмой народов», она всегда оставалась в своей глубинной сущности Святой Русью и смыслом земного существования, как и для многих русских людей того времени. Так за что же они были вычеркнуты из жизни? Неужели только для того, чтобы через сто лет их Родина оказалась у последней черты? И ставить такие вопросы, как мне кажется, вполне правомерно. Ведь ситуация в современной России, если исследовать чисто внешнюю сторону явлений, во многом аналогична той, которая была более ста лет назад. То же массовое безверие в народе при показной пышности храмов, те же толпы воров и взяточников на всех уровнях государственной власти, то же поклонение мамоне снизу доверху, та же наивная вера образованной части населения в «цивилизованный Запад», то же незнание своей страны, ее истории и культуры, то же пренебрежение высших к низшим, то же обилие партий, движений, организаций самых разных цветов и оттенков, неспособных решить любую мало-мальски значимую практическую проблему, те же крикливые и амбициозные политики и «вожди», ничего в жизни не умеющие, но поучающие всех и вся. Можно, конечно, продолжить, но нужно ли?

Но все-таки существенным и главным отличием Российской империи от Советского Союза и современной России являлось то, что ее элита, в первую очередь, русские офицеры, в подавляющем своем большинстве была способна к самопожертвованию – почти полная гибель кадрового состава офицерского корпуса в годы Первой мировой войны яркое тому подтверждение. Но и до ее начала в первое десятилетие ХХ века различными террористическими организациями было убито и ранено около двадцати тысяч чиновников и военных чинов. Можно смело утверждать, что понятия чести и долга, невзирая на все усилия, которые предпринимались врагами исторической России по разложению общества, не были для них пустым звуком. Эти понятия не умерли, они возродились и были присущи, и это надо честно признать, многим представителям советского государства. Но значительная часть коммунистической партийной элиты, воспитанная на аксиомах атеизма и материализма, изначально была готова к предательству тех идеалов, которые она упорно стремилась внедрить в народное сознание. Она и предала страну даже без тени показного сопротивления и абсолютно легко восприняла новые и такие же чисто материалистические ценности, которые теперь уничтожают Россию, как ржавчина уничтожает железо. Это и понятно, потому что истоки такого отношения к своей стране были очевидны сразу после прихода к власти большевиков [38]. Поэтому исчезнет ли российское государство как когда-то Византийская империя, или оно найдет в себе силы возродиться – вот основной вопрос, на который необходимо дать однозначный ответ в самом ближайшем будущем.

Сейчас, находясь на берегу Черного моря, я вижу белоснежную яхту, идущую под полными парусами куда-то вдаль к чужим берегам и чужим странам, и мне кажется, что, как и сто лет назад, она навсегда покидает Родину.