На страницах романа «Цусима» можно найти множество примеров того, как отважно сражались матросы на кораблях. Матросской отваге придавали уверенности храбрость офицеров и мужество командиров. Всё происходило на их глазах, во время боя нельзя было что-либо утаить. Потому-то многие матросы совершали героические поступки ради спасения корабля и своих товарищей. И ведь никто их об этом не просил и тем более никто не приказывал. Всё делалось по велению сердца.
Вместе с тем, Алексей Силыч Новиков-Прибой в своём романе показал немало примеров того, как отвага покидала матросов, и на её месте возникала паника. Безудержный страх и отчаяние превращали людей в неуправляемую массу, метавшуюся по кораблю в поисках спасения. Ведь специфика морского сражения такова, что оно происходит вдали от берегов, во враждебной человеку среде. При этом военный моряк отважно сражается до тех пор, пока он уверен в твердости палубы под своими ногами.
Даже если палуба перестаёт быть опорой и всё глубже погружается в воду, это не сгибает волю моряка, когда рядом боевые товарищи подают пример героизма, как будто не замечая того, что корабль тонет. От этого матросская отвага только усиливается. Ведь не зря же говорят, что на миру и смерть красна. В этой ситуации придаёт уверенности матросам бесстрашие командира, спокойно управляющего гибнущим кораблём. Ещё один источник отвали – жгучая ненависть к врагу. Тут даже отсутствие оружия не помеха, человек готов зубами рвать своего противника.
А вот оказавшись в холодной морской воде, человек начинает вести себя по-другому. Ведь в таком положении ущерба врагу уже не нанесёшь. А в том, чтобы утонуть ему назло, доблести совсем мало. Да и морские правила требуют спасать свою жизнь из морской пучины.
Ведь не просто так многие, достойно сражавшиеся моряки, по возвращении из плена были награждены орденами и Георгиевскими крестами. Даже не смотря на то, что они попали в японский плен. При этом учитывались все обстоятельства пленения, которые у каждого были разными. Многие из тех, кто попал в плен из беспомощного положения, находясь в воде после гибели своих кораблей, оказались достойными государственных наград.
Накал самого сражения, гибель товарищей, незаметно накапливающаяся усталость, как физическая, так и эмоциональная, во время боя начинают воздействовать на сознание человека не с лучшей стороны. Возникает дисбаланс между необходимостью сражаться дальше и страхом за свою жизнь.
Только воля и опыт заставляют бороться с собственным чувством самосохранения. Каждый раз, внутренне сжимаясь от любого угрожающего звука, человек, несмотря ни на что, продолжает делать свою работу, показывая чудеса бесстрашия и героизма.
В морском бою, когда командир видит, что корабль исчерпал все свои возможности сражаться и держаться на воде, он подаёт сигнал: «Команде спасаться!» И экипаж корабля в один миг переходит из одной категории в другую – из сражающихся – в спасающихся.
Это происходит потому, что к собственному спасению человек готовится ещё в самом начале боя, ему не нужно лишний раз повторять, что надо делать в этом случае. Всё прокручивается в мозгу ежеминутно, постоянно уточняясь при любых изменениях. И от немедленного покидания корабля человека удерживает только его воинский долг, уверенность в своих товарищах и собственных силах, а также чувство стыда, чтобы, не дай Бог, его не посчитали трусом.
После горячего боя, оказавшись в холодной воде, человек ощущает себя беспомощным. И та пружина, которая удерживала его сознание от того, чтобы не поддаться страху, перестаёт действовать. В голове включается датчик бедствия, от действия которого дальнейшее исполнение воинского долга становится проблематичным.
По-разному ведут себя люди после гибели своего корабля. Если они смогли перейти с тонущего корабля на другой, то в них ещё сохраняется возможность продолжать сражаться. А вот когда спасённого подбирают из воды, то остатка сил уже не хватает для того, чтобы ощущать себя бойцом. Что происходит с людьми в такой ситуации, показано в романе «Цусима», где со всей болью рассказано о трагедии эскадренного броненосца «Ослябя» и его экипажа.
Сложно себе представить то, какой ужас охватывает людей, находящихся в глубоких трюмах корабля, в кочегарках и машинном отделении. Независимо от того, как ведется бой на верхней палубе, внизу всегда жарко и шумно. Потому что бушует огонь в топках паровых котлов, да и грохочут машины, работающие на пределе.
Там ведётся работа с полной отдачей сил. Потому как все прекрасно понимают, что успех боя зависит и от них. Ведь в котлах нужно держать высокое давление пара. И этим давлением нужно умело управлять, чтобы двигались машины именно так, как нужно там, наверху. Ведь в высокой маневренности корабля – заложен успех выживания в морском бою.
И только тогда, когда корабль начинает тонуть, кочегары и машинисты глушат свои котлы, чтобы они не взорвались от контакта с холодной забортной водой. Затем они устремляются по трапам наверх, чтобы вместе с остальными членами экипажа спасать свою жизнь.
Броненосец «Ослябя» был атакован в самом начале сражения и получил серьёзные повреждения. Ущерб кораблю был причинён такой, что команда не смогла справиться с полыхавшими повсюду пожарами, а также остановить поступающую внутрь корабля забортную воду.
Набрав внутрь воды больше допустимого, броненосец повалился на бок и опрокинулся вверх килем, и вскоре после этого затонул. Шанс к спасению получили только те члены команды, которые были наверху.
Кочегары и машинисты оказались заживо погребёнными в опрокинувшемся корабле. Многометровые потолки кочегарок оказались внизу, а жаркие топки вверху. Коротким ужасом разверзлась перед ними преисподняя, которая поглотила падающих с высоты в кромешную тьму людей. Топки с горящим углём, в считанные мгновения оказались у них над головой. И огненный дождь из раскалённого угля, сыпавшегося сверху, только усугубил ужас положения тех, кого гибель корабля застала в кочегарках.
Участь машинистов была не менее страшной. Паровые котлы от контакта с холодной забортной водой взрывались, обдавая крутым кипятком всё вокруг. И тот, кто не разбился при падении в переворачивающемся корабле и не был задавлен движущимися механизмами, сварился заживо.
Полтысячи матросов и офицеров утянул вместе с собой в морскую пучину потопленный броненосец. Ещё около 400 человек оказались в воде. Это те, кто сражался на верхних палубах и смог спастись, пережив ужасы боя, от рвавшихся неприятельских снарядов и бушующих пожаров.
Спасшуюся часть команды «Осляби» подняли из воды миноносцы «Бравый», «Буйный», «Быстрый» и буксирный пароход «Свирь». Те из ослябцев, которые, волею судьбы, оказались на миноносце «Буйный», пережили во второй раз гибель корабля.
Когда, после полученных повреждений, «Буйный» было решено затопить, его команда, вместе со спасёнными с броненосца «Ослябя», перешла на крейсер «Дмитрий Донской». И вот, когда «Дмитрий Донской» вступил в свой последний бой, с десятью японскими кораблями, то находящиеся на нём спасённые команды «Буйного» и «Осляби», вели себя по-разному.
Если первые помогали экипажу «Донского» сражаться и тушить пожары, то последние, обезумев от пережитого, стали паниковать и вносить суматоху. Обо всём подробно рассказал Алексей Силыч на страницах своего романа:
«По распоряжению старшего офицера заголосил горнист, загремел барабанщик, подгоняя людей к местам, назначенным по боевому расписанию. На всех трех мачтах взвились стеньговые флаги. «Донской» загремел орудиями левого борта. До острова Дажелет оставалось приблизительно миль двадцать.
Японцы скоро пристрелялись и начали накрывать цель. Раздались взрывы на верхней палубе, появились разрушения в надстройках. То в одном месте, то в другом вспыхивали пожары, но с ними успешно справлялись.
«Донской», по распоряжению командира, часто менял курс в ту или другую сторону. Благодаря такому маневру японцы сбивались с пристрелки, действие их огня уменьшалось. Но через некоторое время подоспели еще четыре корабля, которые находились справа, и, несмотря на большое расстояние, тоже открыли по нашему крейсеру стрельбу… Таким образом, «Донской» очутился под перекрестным огнем. Положение его сразу ухудшилось, разрушение корабля пошло быстрее, число убитых и раненых увеличивалось. Постепенно одна за другой, выходя из строя, замолкали пушки.
Никакая храбрость не могла уже спасти крейсер от гибели. Единственный был выход, да и то слабый – это скорее достичь острова… Но что произойдет с экипажем, когда корабль со всего разбега ударится о прибрежные скалы? На чью долю выпадет счастливый жребий спасения? Что бы ни случилось, командир Лебедев тверд в своем прежнем решении. Вместе с другими офицерами и матросами он стоял в боевой рубке, высокий, тощий, с блуждающими огоньками в сухих глазах, весь охваченный какой-то зловещей торжественностью, как человек, который сделал важное открытие. Он придумал великолепный маневр – прежде всего нужно попасть в теневую полосу, далеко протянувшуюся от острова к востоку: там ночь наступит быстрее, чем в другом месте, и если он успеет добраться туда, то сразу же лишит японцев меткости стрельбы. А потом его судно круто повернет влево, к гранитным скалам, чтобы у подножия их покончить расчеты с жизнью и разбитой развалиной погрузиться в пучину.»
«Капитан 2-го ранга Коломейцев и на чужом судне не оставался без дела. Он сам напросился помогать трюмно-пожарному дивизиону. Загорелись шестидюймовые патроны. Костер полыхал ярким пламенем, разбрасывая по сторонам латунные осколки. Унтер-офицер, стоявший с пипкой от шланга, свалился мертвым. Тогда Коломейцев схватил пипку и направил тугую струю воды на огонь. Бывший командир «Буйного» работал до тех пор, пока сам не получил осколка в бок навылет. Не отставали от командира и его матросы, заменяя выбывающих из строя людей.»
«В боевой распорядок вносила большой кавардак ослябская команда, которую трудно было держать в повиновении. Не успевшая еще оправиться от вчерашней катастрофы, она была совершенно деморализована и представляла собой полусумасшедшую толпу. Первый же снаряд, попавший в офицерскую каюту с левого борта, вызвал в жилой палубе панику. Люди ахнули, шарахнулись от места взрыва в носовую часть судна. Вместо того чтобы начать тушить возникший пожар, они с дикими воплями бросились к выходным трапам. Ослябцев начали загонять обратно, пуская в ход кулаки и обливая водой из шлангов пожарных помп. Но несколько человек из них все же прорвались на верхнюю палубу. Сначала они заметались по ней, как одержимые, а потом один за другим выбросились в море, вскипающее от взрыва снарядов, – выбросились на явную смерть.»
«Одно дело быть под обстрелом, имея в руках оружие или находясь при механизмах, способствующих обороне. Тут можно на время забыться, увлечься и, возбуждаясь, даже ринуться на какой-нибудь подвиг. Совсем в другом положении находилась ослябская команда, безоружная, насильно загнанная в закрытое, но слабо бронированное помещение. Что этим людям оставалось делать? Только ждать, чтобы повторились вчерашние жуткие события? Но это было сверх их сил.
На корабле рвалось железо, полыхал огонь. Внизу, на маленькой площадке, ограниченной бортами и непроницаемыми переборками, отделенной от суши просторами моря, ослябцы то ложились на палубу, то вскакивали, метались взад и вперед, кружились, как слепые, и несуразно размахивали руками, кому-то угрожая. Кто-то плакал, кто-то проклинал…»
«Разорвался большой снаряд в жилой палубе и совершенно уничтожил кондукторскую кают-компанию. Против нее в правом борту открылся зияющий пролом в две квадратных сажени. Этим взрывом человек шесть из ослябской команды было убито и около десяти – ранено. Священник Добровольский стал на колени и закрыл лицо руками, словно хотел спрятаться от смерти. Но он сейчас же был смят ногами ошалелой толпы. Бурный поток человеческих тел, колыхаясь, с животным ревом направился к форлюку. Стоявшая около него стража была смята в одно мгновенье. Паникой заразились и матросы своего крейсера, находившиеся в бомбовых погребах, и тоже полезли наверх. Те, кто успел выбраться из жилой палубы, очумело, с искаженными лицами бегали по судну, не зная, где искать спасения…
Это был редкий случай, когда обе стороны казались правы: бунтующие и усмиряющие. Ослябцы не могли больше выдерживать нарастающего ужаса: напряжение человеческих нервов имеет свой предел. Но и командующий состав не мог допустить бунта во время сражения, да еще на корабле, который и без того изнемогал в неравном бою. Блохин (Константин Платонович, старший офицер крейсера «Дмитрий Донской», принявший командование после тяжёлого ранения командира Лебедева), сойдя с мостика, немедленно мобилизовал офицеров, кондукторов и унтеров. Среди происходившего вокруг безумия он начал распоряжаться с тем удивительным каменным спокойствием, каким владеют смелые укротители зверей. И началось усмирение толпы под грохот своих пушек, под взрывы снарядов, в дыму и пламени разгорающихся пожаров. Били по лицу чем попало не только ослябских матросов, но и их офицеров. В них опять направили из шлангов сильные струи воды, в них стреляли из револьверов. Все это походило скорее на бред, на кошмарный сон, чем на действительность. К счастью для Блохина, из жилой палубы успела вырваться только часть людей, а остальные застряли в люках, забив их своими телами. Так или иначе, но порядок на крейсере наведен.
«Донской», весь избитый, с просачивающейся в трюмы водою, с креном в пять градусов, продолжал свой тяжкий путь. На нем мало осталось пушек, но он упорно отбивался от японцев. Передняя труба на нем была вся продырявлена осколками, а задняя оказалась развороченной снизу доверху. Тяга упала, ход уменьшился, но крейсер, словно обеспокоенный собственной судьбой, продолжал двигаться вперед, унося на себе трупы, кровь и боль, отчаяние и надежды всех, кто топтал его палубы. Избавление было в том, что японцы не поняли его маневра и вовремя не преградили ему дорогу, – он вошел в теневую полосу. Сразу стало темно. Артиллерийский бой прекратился. С успехом были отбиты минные атаки, причем на одном миноносце сбита дымовая труба. Быстро наступила ночь.
«Донскому», которому удалось скрыться от врага, теперь, не было надобности разбиваться о гранитные скалы. Он бросил якорь недалеко от восточной стороны Дажелета. Немедленно спустили случайно уцелевшие шлюпки и приступили к высадке экипажа на берег. Прежде всего постарались избавиться от ослябцев, продолжавших вносить на судне смятение. С ними вместе отправили командира Лебедева. Потом стали перевозить раненых, которых было более ста человек… Человек тридцать, воспользовавшись разбитым погребом, перепились. Они вели себя шумно и, никого не стесняясь, проклинали войну. Некоторых из них связали; другие, которым море теперь было нипочем, бросались за борт и, горланя, вплавь добирались до берега.
К рассвету на крейсере остались только убитые. Снова появились японские суда. Но «Дмитрий Донской», отведенный за полторы мили в море, покоился на глубоком дне с открытыми кингстонами. Японцам достались в плен только люди.»
Если бы командир крейсера «Изумруд» поступил так, как хотели Новиков с Шандренко, то в случае появления японцев, участь его и экипажа была бы не завидной. И то, что творилось на борту крейсера «Дмитрий Донской», было бы лишь цветочками. Ведь сидящий на камнях, с сильным креном, «Изумруд» был бы хорошей мишенью для японских кораблей. Они бы поквитались с ним сполна, ведь отвечать артиллерийским огнём русский крейсер не смог бы, из-за сильного крена.
Что тогда случилось бы с командой, и сколько бы из них погибло от японских снарядов, было задавлено и утонуло в результате паники, а также попало в плен, никто сказать бы не смог. Вот потому барон Ферзен не стал рисковать своими людьми, снял с корабля весь экипаж, а беспомощный крейсер взорвал. Это потом уже оказалось, что японцев нет поблизости, и что они вообще не появились. Но кто об этом мог знать на корабле с измученным экипажем в полном неведении о том, что творится вокруг.
Не спроста в этой книге поднимался вопрос о силе заднего ума. Это спустя какое-то время, проще всего давать советы, как надо было бы поступить. А когда нет полной информации и время ограничено приближающимся рассветом, в этих условиях прогнозировать развитие ситуации очень сложно. Тут главное действовать, а не ждать, когда ситуация сама по себе разрешится.
Вот командир обездвиженного крейсера и принял решение в пользу сохранения трех с половиной сотен человеческих жизней. Да, он в чём-то не угадал, а кто из нас может с вероятностью на сто процентов сказать, что нас ожидает завтра утром? Это про вчерашний день мы знаем всё. А ещё мы часто сокрушаемся о том, чего не следовало бы делать вчера, будь у нас больше информации накануне. Как говорит пословица: "знал бы где упасть, заранее соломки бы постелил".