На фоне всевозможных действий морских командиров заслуживает отдельного внимания капитан 2-го ранга Ферзен Василий Николаевич, барон, командир крейсера «Изумруд», который сражался достойно, можно сказать геройски. Грамотный и умелый командир корабля. Вёл огонь по противнику, успешно маневрировал, несмотря на попадания нескольких японских снарядов, потерь среди команды не имел.

Единственный крейсер, который после дневного боя не бросил истерзанные броненосцы, а ночью продолжил защищать их от наседавших японских миноносцев. Когда адмирал Небогатов поднял сигнал о сдаче в плен, отказался подчиниться, вырвался из кольца японских крейсеров и на полном ходу ушел в сторону Владивостока.

Таковы были слова командира крейсера, выступившего перед своей командой:

«Господа офицеры, а также и вы, братцы-матросы! Я решил прорваться, пока японские суда не заградили нам путь. У противника нет ни одного корабля, который сравнился бы по быстроходности с нашим крейсером. Попробуем! Если не удастся уйти от врага, то лучше погибнуть с честью в бою, чем позорно сдаваться в плен».

У Василия Николаевича Ферзена с храбростью было всё хорошо. В составе эскадры показал себя блестяще, как командир корабля. А вот когда он вырвался из окружения и уже шел во Владивосток в одиночку, то тут потребовались адмиральские навыки, или определённое мужество, чтобы правильно оценить обстановку и принять соответствующее решение.

А вот требуемого мужества, вернее опыта, Василию Николаевичу как раз и не хватило. Так посчитал автор романа «Цусима», Новиков-Прибой Алексей Силыч. На страницах своей книги Новиков-Прибой назвал Ферзена трусом. Глава его книги так и называется: «Перед врагами герой, а на свободе растерялся».

А так ли было на самом деле? Тут стоит поподробнее разобраться в ситуации, произошедшей с крейсером «Изумруд» после Цусимского сражения.

В настоящее время, более полного исследования Цусимской катастрофы, описанной в романе «Цусима», скорее всего не существует. Нужно отдать должное автору, Алексею Силычу Новикову-Прибою, служившему матросом на броненосце "Орёл", и бывшему непосредственным участником и свидетелем разыгравшейся катастрофы, в которой погибла русская эскадра.

Роман «Цусима» был написан спустя 25 лет после сражения. Алексей Силыч собрал уникальный материал, расспросил матросов и офицеров почти со всех кораблей. Он постарался восстановить картину произошедшего с эскадрой в целом и с каждым кораблём в частности. Когда на броненосце «Орёл» был поднят японский флаг, матрос Новиков, вместе со всей оставшейся в живых командой попал в плен. Уже в плену, Алексей Силыч расспрашивал матросов и офицеров, записывая их слова в свою тетрадь. Так собирался документальный материал о кораблях русской эскадры адмирала Рожественского.

Многие русские корабли храбро, но бестолково сражались, не нанося существенного урона противнику. Искореженные и горящие от многих попаданий японских крупнокалиберных снарядов, они тонули вместе со своими экипажами, выходя из боя сразу на дно, хороня в морской пучине всех своих обитателей.

Новиков-Прибой в своей книге ничего не писал о том, что происходило на этих кораблях во время боя, так как никто не выжил из их команды. Но наблюдения матросов с других кораблей все же дали нам картину того, что происходило с этими кораблями во время боя и как они погибали.

Пусть это рассказ наблюдателя со стороны, но все же он лучше, чем ничего. Помимо собранного материала в плену, Алексей Силыч общался со многими матросами и офицерами после возвращения на родину, дополняя информацию о кораблях, избежавших японского плена.

Чтобы понять, насколько объективно оценен капитан 2-го ранга барон Ферзен Василий Николаевич в романе «Цусима», необходимо сравнить поведение командиров нескольких кораблей и дать им оценку. Далеко ходить не будем, и для примера рассмотрим корабль, на котором участвовал в сражении автор романа «Цусима». Это броненосец «Орёл», входивший в состав 1-го броненосного отряда.

Командир «Орла», капитан 1-го ранга Юнг Николай Викторович получил тяжёлое ранение в начале сражения и боем корабля не руководил. В связи с этим, броненосец выполнял два распоряжения, отданные эскадре вице-адмиралом Рожественским в самом начале боя: идти во Владивосток определённым курсом и бить по головному кораблю японской эскадры. Это всё, что указал командующий своей эскадре.

При отсутствии какого-либо здравого смысла и умения управлять боем со стороны адмиралов, командирам кораблей оставалось лишь одно – тупо выполнять приказ, подвергая свои корабли ураганному огню противника. При этом командиры проявляли исключительную храбрость, погибая на своих местах, а также обрекая на гибель свои корабли и их команды.

Но так поступали не все командиры кораблей. По крайней мере, двое из них не только воодушевляли матросов и офицеров своей храбростью, но ещё умело управляли боем, маневрируя под огнём противника и сохраняя свои корабли. Это, рассматриваемый нами, командир крейсера «Изумруд» барон Ферзен и командир миноносца «Громкий» капитан 2-го ранга Керн Георгий Фёдорович. Печально то, что в этом списке умелых и находчивых командиров, не оказалось ни одного командира броненосца.

Миноносец «Громкий» отважно и умело вёл бой в ходе всего сражения. Находясь в отряде контр-адмирала Энквиста, «Громкий» не последовал за крейсером «Олег» в сторону Филиппин, а продолжил выполнять задачу прорыва во Владивосток, при этом защищая поврежденный крейсер «Владимир Мономах». Когда стало понятно, что «Мономах» не сможет дойти до Владивостока, с разрешения его командира, миноносец «Громкий» стал самостоятельно туда пробиваться. На пути он встретил три японских миноносца и вступил с ними в неравный бой. Как это происходило, лучше всего рассказал сам автор «Цусимы»:

«Во время минной атаки при сближении на контркурсах японцы и русские понесли особенно тяжелые потери.»

«С беспримерной храбростью матросы и офицеры вступили в неравную борьбу со стихией огня, воды и раскаленного железа… С каждой минутой положение корабля ухудшалось. Снаряды поражали людей. Однако не только здоровые, но и раненые не покидали своего поста, и все от командира до матроса выполняли свой долг. Они продолжали, выбиваясь из сил, тушить пожары, заделывать пробоины, стрелять из пушек и пулеметов. А бедствиям не было видно конца. От новых пробоин совсем затопило оба патронных погреба – носовой и кормовой… Подача патронов к орудиям прекратилась. Комендоры достреливали последний запас их на верхней палубе. Занятый тушением пожаров старший офицер Паскин был очень удивлен тем, что стрельба из пушек все еще продолжается…

– Чем это они стреляют? – спрашивал он встречных матросов, проходя по жилой палубе к носовому патронному погребу. И то, что он там увидел, превзошло все его ожидания. Люди по очереди спускались в затопленный погреб, как в плавательный бассейн, и выныривали с патронами. Никто не давал такого распоряжения, и вообще это было неслыханное дело, едва ли когда-либо практиковавшееся в истории морских сражений.

Эта подача патронов из воды по инициативе самих матросов продлила огонь артиллерии и препятствовала неприятелю подойти ближе к «Громкому». Японцы так и не осмелились взять миноносец на абордаж и держались от него в пяти-восьми кабельтовых (1 – 1,5 км). Неприятелю он порой казался добитым, но этот умирающий корабль вдруг оживал и больно огрызался. Дорого отдали свою жизнь за родину мужественные моряки.»

«Число подводных пробоин увеличилось. Вода все прибывала, затопляя отсеки. Но ничто не устрашало людей, боровшихся за живучесть своего корабля. «Громкий» все еще шел. Единственная пушка и пулемет стреляли.»

«Один из японских миноносцев стал подходить к «Громкому», очевидно намереваясь им овладеть. Но японцы ошиблись. На мостике стоял непоколебимый Керн, который, как и вся его команда, был полон решимости бороться до конца. Командир знал, что каждый его офицер и матрос ненавидят врага. Желая причинить больше вреда противнику, он повернул «Громкого» на «Сирануи» с целью его протаранить. Тот, увидя решительный маневр Керна, отвернул от опасного положения и отступил. А «Громкому» не хватило хода, чтобы его настигнуть.»

«Люди «Громкого» продолжали сражаться.

Лейтенант Паскин знал свою дружную и стойкую команду, но и он, следя за действиями матросов, изумлялся их отваге. Из истории войн в его памяти сохранилось много разных примеров, прославивших на весь мир русское оружие. Защищая свое отечество, русская армия и флот всегда проявляли удивительную храбрость. Сам народ, если только его не подводило бездарное начальство, никогда не склонял головы даже перед сильнейшим врагом. Это издавна признавали лучшие полководцы всех стран. Но как могло то же самое случиться и в сражении «Громкого» с противником?..

И все же храбрость и мужество русских моряков со всей полнотой обнаружилась и здесь. В неравном бою миноносец уже сильно пострадал от неприятельских снарядов. Однако его защитники держались с необыкновенным подъемом, с несокрушимой твердостью духа и преданности своему кораблю. Казалось, что смерть товарищей не только не устрашала моряков, но еще больше придавала им силы и решимости. Здесь героями были все: минеры, комендоры, кочегары, машинисты, рулевые, сигнальщики, фельдшер, офицеры и сам командир.

До конца Керн оставался на командном мостике, являя, собою высокий образец командира. Его ничто не устрашало: ни вдвое сильный враг, ни убыль в людях, ни бедственное положение корабля, с каждой минутой терявшего свою живучесть… Теперь командир мог совершить лишь один последний подвиг. Он решил: не отдавать в руки врага даже этот разрушенный обломок, что до боя назывался миноносцем «Громкий»… Размеренно, как на учении, Керн отчеканил распоряжение:

– Я решил утопить миноносец. Открыть кингстоны. Заделку пробоин прекратить. Выбросить за борт сигнальные и секретные книги, шифры и денежный ящик. Всем надеть спасательные нагрудники…

Морякам больно было своими руками разрушать собственный корабль, но еще было бы больнее, если бы он достался врагу.

И когда все, что нужно для затопления миноносца, по приказу Керна, было сделано, команда вышла наверх. Здоровые люди из винтовок стреляли в приближающегося противника. Мичман Потемкин командовал действиями единственной пушки…

Командир открыто продолжал стоять на мостике. На его глазах погибал родной корабль и гасли человеческие жизни. Что творилось в этот момент в душе Керна? Об этом никто и никогда не узнает, как нельзя узнать содержание письма в запечатанном конверте. Одно только можно сказать, что даже нависшая смерть над ним не могла смутить воли и разума командира. Верный лучшим боевым традициям великого русского народа, он по-прежнему был спокоен. Теперь у него была лишь одна забота – спасти людей.»

Командир миноносца «Громкий» капитан 2-го ранга Керн Георгий Фёдорович, разорвавшимся снарядом был смертельно ранен. Из 73 человек его команды были невредимы 21, остальные были ранены или погибли. Эти русские моряки были взяты японцами в плен с тонущего миноносца. Новиков-Прибой так написал об этом:

«Японцы старались скрыть разрушения на своих кораблях и не пустили пленных во внутренние помещения. Но можно было судить, как велик был разгром, если наши моряки, подплывая, заметили только у одного «Сирануи» более двадцати пробоин. Вся его верхняя палуба, где разместили пленных, исковерканная и развороченная, была забрызгана кровью. Валялись бесформенные куски железа, зияли дыры и обгорелые обломки, как после пожара. «Сирануи» еле держался на воде. В таком состоянии находился и другой неприятельский миноносец.

«Громкий», покачиваясь на морской зыби, кренился и продолжал глубже оседать в воду. Русские моряки не спускали глаз с боевого флага. А он вместе с мачтой клонился к морю и, развеваясь, как бы посылал прощальный привет тем, кто так самоотверженно его защищал. Миноносец, перевертываясь на правый борт, накрыл своим избитым корпусом, словно памятником, тела мертвецов. Прошла еще минута, и над исчезнувшим кораблем закружились чужие воды в стремительном водовороте.

Японцы жестоко обманулись в своих надеждах взять его живым. В их памяти надолго останется этот героический корабль, как грозное предупреждение на будущее время. А потомки русских моряков, любящих свою родину, будут учиться на нем непримиримости к врагам и восхищаться незабываемыми образами погибших, но непобежденных героев «Громкого».»

Матрос Новиков, восхищался подвигом миноносца «Громкий», отважно сражавшегося до последнего и не сдавшегося врагу. Ему, скорее всего, было горько и обидно за свой броненосец «Орёл», который был в не меньшей степени повреждён японскими снарядами, однако сохранивший боеспособность, но сдавшийся неприятелю, по приказу адмирала Небогатова.

А вот крейсер «Изумруд» не подчинился приказу адмирала сдаться в плен японцам. И не жалея остатков угля, на полном ходу он вырвался из окружения и взял курс на Владивосток. Алексей Силыч в своём романе об этом сказал следующим образом:

«Адмирал вдруг потерял самообладание, чего с ним никогда не бывало. Из бесцветных глаз брызнули слезы. Он сорвал с головы фуражку и, словно в ней заключалось все зло, бросил ее себе под ноги и начал топтать.

Со стороны неприятеля раздался пристрелочный выстрел, направленный в левый борт «Николая». Офицеры начали разбегаться по своим местам, согласно боевому расписанию. Небогатов вошел в боевую рубку. Флаг-офицеры докладывали ему, что все наши суда отрепетовали сигнал о сдаче, а он, не слушая своих помощников, кричал:

– Японцы, очевидно, не разобрали нашего сигнала. Поднять белый флаг! Быстро! Через пять минут будут уничтожены все мачты.

Но белого флага на броненосце не было. Пришлось заменить его принесенной из каюты простыней. Однако и она, подтянутая к рею фок-мачты, не остановила неприятельских выстрелов. Вокруг броненосца начали подниматься фонтаны. Над головой слышался гул пролетавших снарядов, словно где-то в воздухе был железнодорожный мост, по которому беспрерывно проносились курьерские поезда. Раздался взрыв около боевой рубки. Осколками ранило флагманского штурмана, подполковника Федотьева. Вся боевая рубка наполнилась черными удушливыми газами. Из темноты, как с того света, хриплыми выкриками командовал адмирал:

– Передайте, чтобы наши орудия не отвечали! Спустить наш флаг! Поднять японский! Стоп машина!

Пока выполнялись эти приказы, броненосец получил еще несколько ударов. Снарядом разворотило ему нос. Якорь, сорвавшись с места, бухнулся в море. Появились пробоины с левого борта.

«Николай I», застопорив машины, остановился, и в знак этого на нем вместо уничтоженных накануне шаров подтянули к рею ведро. Японцы прекратили стрельбу. Стало необыкновенно тихо. Остановились и другие наши броненосцы, повернув носами кто вправо, кто влево. На каждом из них, как и на «Николае», развевался уже флаг Восходящего солнца.

Иначе поступил только «Изумруд». Это был небольшой трехмачтовый и трехтрубный крейсер, изящный и стремительный, как птица. Он тоже отрепетовал было сигнал о сдаче, но, спохватившись, быстро его опустил. С правой стороны между отрядами неприятельских судов оставался большой промежуток. В этот промежуток, дав полный ход, и направился «Изумруд». Глубоко врезываясь форштевнем в поверхность моря, он вздувал вокруг своего корпуса белопенные волны, поднимавшиеся почти до верхней палубы. Из его труб вываливали три потока дыма и, круто сваливаясь назад, сливались в одну гриву. Расширяясь, она тянулась за кормой. Японцы, очевидно, не поняли его замысла и не сразу приняли против него меры. А когда выделили в погоню за ним два крейсера, было уже поздно. Неприятельские снаряды едва долетали до него. А он, имея преимущество в ходе, все увеличивал расстояние между собою и своими преследователями. Со сдавшихся судов с замиранием сердца следили за ним, пока он не скрылся в солнечной дали. Его хвалили на все лады, им восторгались. Он действительно проявил героизм, вырвавшись из круга всего японского флота.»

Крейсер «Изумруд» входил в состав второго броненосного отряда. После дневного боя, когда боевой порядок русской эскадры расстроился и превратился в отдельные группы кораблей, «Изумруд» оказался в отряде крейсеров адмирала Энквиста. Однако командир «Изумруда» барон Ферзен не последовал за ведущим крейсером «Олег» для своего спасения на Филиппины, а вернулся к броненосцам, чтобы защищать их от ночных атак японских миноносцев.

Надо сказать, это был единственный крейсер русской эскадры, поступивший подобным образом, то есть продолжившим выполнять своё предназначение в бою.

И что вы думаете, «Изумруд» чуть было не потопили свои же корабли. Когда он на закате подходил к остаткам эскадры, по нему открыл огонь из главного калибра броненосец «Орёл», тот самый, на котором служил матрос Новиков, автор «Цусимы». Так об этом сказано в романе:

«Зефиров сообщил мне еще новость:

– Мы чуть свой крейсер «Изумруд» не пустили ко дну. Приблизился он к нам с левой стороны. Наши приняли его за неприятеля и давай по нему жарить. Четыре выстрела сделали. К счастью, не попали в него. А то больше не пришлось бы ему плавать.»

Можно себе представить, что при этом ощутила команда лёгкого крейсера «Изумруд», когда по нему открыл огонь свой же броненосец. Как будто не было совместного восьмимесячного плавания, и силуэт корабля никто не смог узнать. Однако в бою всяко бывает, поэтому действия «Орла» не отпугнули барона Ферзена, и крейсер продолжил выполнять все возложенные на него задачи.

«Изумруд» находился в составе русской эскадры и добросовестно выполнял все указания адмирала Небогатова, кроме одного – сдачи в плен без боя. После того, как на четырёх броненосцах были спущены Андреевские флаги и подняты флаги Восходящего солнца, барон Ферзен больше не считал себя обязанным перед добровольно сдавшимся адмиралом и его эскадрой.

В те минуты только лишь один крейсер «Изумруд» оставался русским кораблём, остальные превратились в японские, с тысячами русских матросов и офицеров, находящихся на борту, и покорно ожидавших своей участи в японском плену.