В Петроград мы с Петром Рукшой прибыли утром. Трамваи не ходили. Мы наняли извозчиков. Рукша отправился к себе на 1-ю линию Васильевского острова; я домой к отцу, в нашу квартиру на Петергофском проспекте, у Калинкина моста. Пока ехал по Невскому, видел, что Тверь и та выигрывала теперь перед бывшей столицей. Все носило следы разрухи: забитые фанерой окна магазинов, грязные тротуары; малочисленная публика на прежде оживленном проспекте; отсутствие мало-мальски приличных костюмов; дикий надменный монумент Лассаля у городской думы – все это было как-то незнакомо, ново.

Приехал к отцу – радостная встреча, расспросы. Сказал ему, что останусь с расчетом провести только эти десять дней до поездки в Ярославль в штаб Северного фронта, чтобы там сдать отчетность по ликвидации флотилии. А далее искать место в минной дивизии на Балтике, как я и предполагал еще при отъезде из Твери.

Не стану описывать бурной брани отца по адресу советской власти и как жилось ему в Петрограде. Как он питался кониной и парил воблу, почитая это за привилегию: усиленный паек получал на Адмиралтейском заводе, где его перевели из охраны на должность архивариуса.

Тяготы нынешней питерской жизни и без моих пересказов известны. Потому не стану о них распространяться. А лишь не обойду молчанием праздников годовщины октябрьской революции, которые как раз к этому времени подошли.